Нам и не снилось

Весь дальнейший процесс съёмок отошёл для меня на задний план. Иезуитская улыбка модельки не шла из головы. Страх, подползающий к отметке «паника», выдавал мысли одну чернее другой: «Это не Санечкина мама, которая по незнанию едва не проговорилась о моей ориентации. Нет! Это коварное и подлое создание! Она точно скажет и опозорит меня перед всеми». Сердце в ужасе забилось от воображаемой, но такой живой и яркой картины: все мои родственники узнают, что я лесбиянка, и все от меня отрекаются, выгоняют из дома, не хотят видеть и слышать! Нужно сделать так, чтобы моделька никому ничего не сказала! Но как?! Напугать? Чем? Все мои угрозы для неё — словесная пыль. Попросить по-хорошему, чтобы не говорила? Злость и обида, моментально вскипевшие, отмели этот вариант. Унижаться перед этой гиеной?! — я бросила вороватый взгляд в сторону модельки. Она пыталась посунуть ухватом форму с хлебом в печь. Естественно, у неё ничего не получилось — тесто вывалилось. Люська зажурчала подбадривающе, предложила повторить операцию, положила ком, облепленный золой, обратно в форму. Я нехотя вернулась к обдумыванию вариантов решения проблемы: «Попросить Сашу поговорить с Яной? Александру она может послушать. Хорошая идея!» — я улыбнулась. «Ты сперва прими это в себе! Найди силы сказать об этом родным…» — вдруг всплыл наш с Санечкой разговор. Моя жалкая, неудавшаяся попытка каминаута перед тётей Галей. Сашин смех. Её запоздалые извинения… «НЕТ! Ни за что! Пойти на опережение?.. Сказать всё самой сейчас!» Я посмотрела на сгрудившихся у печи. Вот скажу сейчас, что я лесбиянка… Люська обязательно расскажет Пашке, Пашка — Мишке, Мишка — тёте Гале… «Ириша, воспринимай жизнь как большое приключение… Только тебе решать, как прожить её… Делай то, чего боишься больше всего! И страх уйдёт», — советы тёти Вали. А если Янка просто решила меня попугать? Ведь она согласилась работать в команде, а не скандалы устраивать. Саша ясно дала понять, чем это может закончиться! Моделька и так ходит по тонкому льду… Да ведь и на Кипр ей тоже хочется. К тому же, если она расскажет обо мне моим родственникам… А ведь я могу Сашу больше не увидеть! Стоп! Хватит волю фантазии давать! Модельке невыгодно обо мне рассказывать! И такой эта мыслекаша показалась заманчиво-здравой, такую в меня вселила уверенность: «моделька будет молчать», что настроение моё моментально улучшилось, и я с интересом посмотрела на происходящее у печки. Люська закрыла заслонку и произнесла, повернувшись ко всем разгорячённым от жара лицом: — Теперь можно полчасика отдохнуть. А я пока схожу за соломой, чтобы хлебушку корочку сделать чуть поджаристей, — она выкатилась проворным мячиком из хаты. Все повалились на лавку и полати. Словно не Люська пекла хлеб, а они. — У меня так руки трясутся от напряжения, — произнесла Ангелина, — я эту палку… — Ухват, — автоматически поправила я. — Да один чёрт! — махнула она рукой. — Никогда в жизни не удержу форму, чтобы не перевернуть. — Надо потренироваться, — предложила Саша. — У меня никогда ещё ногти не были такими грязными! А что же станет с руками к концу командировки? — моделька внимательно рассматривала свои руки. — Если бы я знала, что здесь такая грязь, взяла бы перчатки резиновые. — И у меня тоже! Только сделала свежий шеллак! — пожаловалась секретарша. — Я попрошу Люду, и она привезёт вам завтра перчатки. Только в них не очень удобно, да и рвутся они легко. — Мне стало жаль наших «красавиц». — Я вообще не понимаю, — Яна перестала разглядывать свои ладони, — почему я, ведущая, должна печь хлеб?! — Потому что таковы условия этого проекта, — устало выдавила Саша, — и менять мы ничего не будем. Надо было не соглашаться… — Откуда я могла знать, что здесь всё такое… — лицо модельки брезгливо сморщилось, — ужасное! Каменный век просто! — А мне нравится, — гмыкнул Вовка, черпая овсянку прямо из чугунка ложкой, — без понтов, и люди простые, душевные. — Ну не все же на таком уровне развития остановились, — Яна указала подбородком на чугунок. — Ой, да ладно, давай без наездов! — взвилась вдруг Ангелина. — Нашлась тут королева красоты! Село как село… — Да что ты! А поспать на сеновале с мышами слабо?! — вызверилась моделька. Я бы тоже была довольной после ночи на кровати! И вообще, я буду спать в гостинице! — она требовательно посмотрела на Сашу. — Если ты спишь в гостинице, в этом проекте участия не принимаешь. Решай. Не вопрос. Я отвезу тебя в гостиницу, но… Яна не дала Саше продолжить. Вскочив с лавки, она шагнула к ней: — А то, что в таких условиях невозможно работать, почему не принимается в расчёт?! — Но ведь работаем же, — парировала Александра. — Ага, работаем, — фыркнула моделька, — и это только первый день! Я здесь загнусь за неделю! — А ты проще ко всему относись. Расслабься, — посоветовал Вовка. — Ира, каша суперская! Спасибо! Я сейчас помою эту посудину, только воды принесу, — он схватил ведро и вышел. Моделька проводила его презрительным взглядом и продолжила наседать на Сашу. — А в селе почему нельзя ночевать? Люда говорила, что у них в доме есть вода и туалет, и кровать. Почему мы должны здесь мучиться, если за пять километров нормальные условия?! — Ладно, если ты не можешь здесь ночевать, отправляйся в село. Утром тебя привезут, — вздохнула Саша. — Но я одна не хочу! Поехали вместе. — Нет! — Александра замотала головой. — Я ночую тут. — Потому что здесь она?! — моделька махнула рукой в мою сторону. — Потому что мне здесь нравится! — Александра встала и сделала шаг в сторону Яны. — Ты обещала работать в команде и не устраивать скандалов! Если тебе всё не так, собирай вещи. Я отвезу тебя в город. Сказано это было таким голосом, что даже меня пробрали мурашки. На модельку он подействовал моментально: — Я не устраиваю скандалы. Просто я не могу без условий! Я всегда жила в отелях, если ездила в командировки, — голос её звучал жалобно. — Я тоже всегда жила в отелях. К тому же, в номерах класса люкс! — влезла Ангелина. — Но я же не жалуюсь… — Конечно, не жалуешься! — окрысилась моделька. — Устроилась на кровати! Трахаешься в своё удовольствие! — А это не твоё дело, ясно?! Кто тебе не давал устроиться на кровати и трахаться?! Думаешь, раз Сашку отхватила, так и будешь в шоколаде?! Дура! Здесь Аннушка всем управляет! Не на ту поставила! Ясно тебе?! — секретарша заржала, выставив свои белоснежные зубы величиной с тыквенные семечки, ну чисто лошадь. — Сейчас же заткнитесь! Обе! — Саша с лицом, белым как полотно, и глазами, налитыми влагой, закричала-завизжала и выскочила, хлопнув дверью. — А чё это у вас такое творится? Александра Павловна чуть меня не сбила, — Вовка вошёл в комнату. — А этой принцессе всё не так, — фыркнула секретарша. — Ей нужен номер люкс, а дали сеновал с мышами. Вот она и бесится. — Пасть свою закрой! — закричала Яна. — А ты на ТУ поставила?! А тут с этим трахаешься. А если Аннушка узнает?! Накроются твои номера люкс! — засмеялась злобно. Я смотрела на происходящее, как на представление театра абсурда. Было неимоверно стыдно от услышанного и увиденного. Мне стало душно. Я выскользнула из дома. — Люда, там ведущие немножко поругались по рабочим вопросам. Но ты не обращай внимания. Им надо научиться использовать ухват. Потренируй их, пожалуйста? — остановила я Люську у крыльца. — Конечно, сейчас потренируемся, — та согласно закивала головой. Я вышла во двор. Широко открытым ртом вдохнула воздух. Полегчало. «Где же Саша?» — застучало молоточками в голове. Огляделась вокруг. Пусто. Может, в саду? Увы, нет. Я даже на сеновал заглянула. Противным червяком завозюкалась тревога. «Может, она в машине?» — мелькнула мысль. — «Уехала!» — подхлестнула вторая. А ноги уже несли за калитку, и сердце бухало, заходясь в ужасе. Машина была на месте. Я остановилась. Ноги словно к земле приросли. «Наверное, в салоне. Нужно подойти и постучать в дверцу. Признаюсь ей во всём. Постараюсь утешить…» Я постучала в стекло, дёрнула ручку. Тщетно. Чертыхнувшись, выскочила на дорогу, ведущую к лугу. Сердце от радости едва не выскочило из груди: далеко, благо дорога прямая, я увидела две фигуры: Санечка и Буся. Маленькие, размыто-колеблющиеся в солнечном мареве. Такие потерянные, жалкие… Я побежала, задыхаясь от пыли, поднявшейся столбом. Метров через триста у меня закололо в боку — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Перешла на шаг, а потом и вовсе остановилась. Согнувшись пополам, я выталкивала воздух из себя маленькими порциями, глядя на отдаляющиеся фигурки. Желание крикнуть «Подождите!» перемежалось с опасением быть увиденной. Это опасение особо разозлило: зачем тогда искала, рыская повсюду? Почему в висках стучало молотом от ужаса, что Санечка уехала? И теперь, когда она от меня в нескольких сотнях метров, я опять на попятной на поводу своей извечной неуверенности: «А нужна ли я ей?! Не помешаю ли?!» Ведь она мне НУЖНА! А я ей?! Я двинулась вперёд, пытаясь быстрым шагом унять едкой желчью поднявшуюся неуверенность. Вдруг Буся отделилась от Саши и понеслась ко мне со стремительностью болида. Я едва успела отскочить. Горячая, сухая пыль оседала на моей влажной от пота коже, облепив с ног до головы. — Буся, ты вообще офигела! — крикнула я, разворачиваясь и в ужасе глядя на бульмастифа, пытающегося затормозить. — Буся! Это я! Ира! — я сглотнула слюну вперемешку с песком, изображая улыбку. «Это у собак или у котов плохое зрение? У неё нюх… Она меня узнает по запаху… Когда будет раздирать на клочья…» — пронзило ядовито-трусливым. А собака уже повалила меня в этот сельский тальк. «Лучше бы это была Капа! — шершавый язык прошёлся наждачкой по щеке. — Узнала!» — Боже! Буся! Сейчас же фу! — прервал нашу весёлую возню встревоженный Санечкин голос. — Ира! Ты в порядке?! — её руки бестолково завозили по мне. — Она тебя укусила?! Поцарапала?! Где болит?! — её ладошки, сухие и горячие. До чего же я соскучилась по её прикосновениям. Я непроизвольно застонала. — Где больно, Ирочка? — карие глаза смотрели виновато. — Буська, ты плохая девочка! Плохая! — Саша повернула голову к собаке, с энтузиазмом замолотившей хвостом. — Вот будешь теперь всегда ходить только на поводке! В моём воображении мгновенно возникла картинка: сорокакилограммовая Санечка ведёт на поводке семидесятикилограммовую Бусю. Я разулыбалась. — Фух! С тобой всё хорошо, — выдохнула Саша, тоже улыбаясь. — Ну как сказать… — протянула я. — Где болит? — тотчас встревожилась она. Её руки порхнули к моему лицу. Замерли на мгновение и отпрянули. На меня напало восторженно-приподнятое настроение: Санечка сидит на корточках возле меня, не уходит. Смотрит на меня встревоженно-ласково. Захотелось её рассмешить и в то же время… возбуждение, волна за волной, зарождалось внизу живота и поднимались вверх, вызывая ощущение как от щекотки. — Не болит, а очень мне нужен массаж! Когда ты ко мне прикасаешься, — я указала пальцем на её руки, — по мне словно разряды проскакивают и… — пришлось сглотнуть комок, вставший поперёк горла, — тогда так хорошо-хорошо… Щеки Санечки вспыхнули. Она завозила ладошками в пыли. — Да? — выдавила. — Ага! — я кивнула, к радости своей отмечая, что она смутилась. — Давай уйдём с дороги. Все-таки машина может ехать, опасно. — Конечно, — она поднялась. Я тоже. — А давай пойдём во-он к той рощице, — я указала на скопление зелени неподалёку. Где-то на задворках сознания предупреждающе загромыхало: «Саша не хочет ни с кем строить отношения!» — Хорошо. Буська, за мной! — Александра шагнула на обочину и пошла по зеленому ковру. Я поспешила следом. Мы шли по лугу. Воздух, раскалённый солнечными лучами, плыл маревом. Деловито жужжали насекомые. Моя, такая неожиданная, смелость исчезла. Я даже не могла взять Сашу за руку. Так и шли в полушаге друг от друга. Или я скажу сейчас, или не скажу ничего. Тогда разумнее просто развернуться… — Саша… Она остановилась. Я ступила эти полшага. Словно в ледяную воду — таким страхом окатило. — Саш, извини меня… — я осмелилась посмотреть ей в лицо. Ожидание. В едва приоткрытых губах, чуть настороженном взгляде, в поперечной морщинке между бровей. — За что извинить? — ее голос полнится недоумением. — За те глупости, что я сделала в Сочи. Я пыталась уйти от тебя, чтобы не мешать вам строить отношения… чтобы всем было хорошо… — я запнулась и, собравшись с духом, выпалила, — но я не хочу! Не могу! — Почему… не хочешь? Не можешь… — Сашин голос явственно дрожал. «Почему он дрожит?» — мысль, возникшая у меня на заднем плане, вышла вперед, начав разрастаться, словно место от удара по стеклу, трещинами-сомнениями: «Она боится? Ей неприятно? Злится?..» Превозмогая невесть откуда навалившуюся усталость, я изрекла, опускаясь на траву: — Я люблю тебя. Разве непонятно? Получилось грубо и просто отвратительно! — Саша, извини меня, пожалуйста! — я просяще посмотрела на нее. — Я так устала! От неопределенности, от недопонимания, от невозможности поговорить по душам, от всего устала. Санечка села возле меня. Взяла мою руку, поглаживая ее, начала говорить: — Иришечка, это ты меня прости. Виновата во всем я, и только я. Чш-ш! — приложила палец к губам, не дав мне открыть рот. — Я тебя соблазнила, будучи в отношениях. Да, это неправильно, но я все больше понимаю, что наши отношения с Яной изначально были такими… — она повертела головой, — да что тут говорить! — воскликнула запальчиво, — какими они были у меня и до этого. Как под копирку, — она хмыкнула, — один типаж, один вариант развития событий: я строю из себя мачо, пытаясь доказать себе, что это мне нужно, что это моё, — снова хмыкнула, — а все заканчивается… — Санечка перестала гладить мою руку. Застыла, глядя в никуда. — Плохо? — вырвалось у меня. — Да. Плохо, — вышла из оцепенения, — и с каждым разом всё хуже. — Почему? — Да потому что понимаешь уже, что не твоё, а опять туда же! — «На те же грабли» — процитировала я слова Ягини. — Абсолютно! — воскликнула Санечка с жаром. — Но я это поняла после нашей с тобой командировки. Поняла, что можно по-другому, — она посмотрела на меня и улыбнулась. Спустя мгновение улыбка ее исчезла. — Но я очень боюсь, что… — закусила губу, выдохнула со всхлипом, — у меня ничего не получится. Вскочила, зашагала-забегала вокруг меня: — Мне Аня говорила, что я её копирую. Я жутко сердилась на эти её заявления. Но ведь она была права! — Александра остановилась. — Она для меня — непререкаемый авторитет с детства. Хотя с такими родителями иначе, наверное, и не могло быть: отец ушел, а из мамы можно веревки вить. А тут такая Аня — железная леди. Понятно, кто герой! — она зло усмехнулась. — Правда, геологом я не стала. Но девушки все по шаблону, — снова злая усмешка. — Ты их любила? — не смогла я удержаться. Она ответила не сразу. Молчала, перекатываясь с пятки на носок, потом сказала, не глядя на меня: — Мне нравился с ними секс, мне нравилось обладать ими… — бросила на меня взгляд. — Извини. Это очень цинично. И вряд ли можно назвать любовью. — А как это можно назвать? — внутри так больно сделалось от её признаний! Захотелось отхлестать Санечку по щекам — как она могла так?! — Не знаю. Я не очень хорошо умею словами… Попытки самоутвердиться? Доказать, что я… достойна Ани… Бред! Какое в этом достоинство?! — посмотрела на меня беспомощно. — Я не знаю. Всё время об этом думаю и не могу прийти к какому-то решению. — А что мешает? — Сомнения, страхи, неуверенность во всём. Понимаешь, мне ведь уже на четвёртый десяток свернуло, а я как ребёнок, честное слово! Ненавижу себя за это! Аня сильная! А я нет. Как это ни горько сознавать… Но я так устала от этой роли, которую сама же себе и навязала. Я запуталась, — покачала головой. Маленькая, беззащитная, как ребёнок, которого нужно просто… Я подхватилась и шагнула к ней. Она посмотрела на меня испуганно? Затравленно? Жалко? Я обхватила её лицо руками, наклонилась и поцеловала. Сперва едва коснувшись губ, страшась её реакции. Какой же музыкой для моих ушей был её стон и губы, жадно ответившие на мой робкий поцелуй. А потом всё как в тумане. Сладко-тягучее томление. Ноги едва держат, спелёнатые этой патокой желания, и вся окружающая нас действительность исчезает…