Нам и не снилось

Остаток дня прошёл почти мимо меня. Я без устали слушала песнь радости внутри: «Саша меня любит! Саша меня любит!» Волнами щемящего восторга накатывали воспоминания о произошедшем на лугу. Я практически неотрывно смотрела на Санечку. Каждый её взгляд на меня заставлял всё тело покрываться мурашками, а рот — расползаться от уха до уха. Моделька заверещала: — Сколько можно пялиться! Как дуры! Идиотки! Я сейчас уйду! Сашино радостное: «Уходи!» — заставило её сникнуть. Что-то забормотала себе под нос, но осталась. Более того, припёрлась к нам на сеновал и заявила, что она спит, где хочет. Я даже рассмеялась от этого её заявления. Моя ненависть к ней странно трансформировалась в жалость. На Санечкино «нет» у меня вырвалось жалостливое «пускай». Моделькино злобно-шипящее: «Что она в тебе нашла?» — в ответ на мой акт милосердия занозой вошло в память. Оно же и заныло тревогой по пробуждении. Извечная моя неуверенность, просыпаясь, зевнула во весь свой необъятный рот, засасывая туда вчерашнюю радость. «Что Санечка во мне нашла?!» Я приподнялась на локте. В поле зрения попали: Буся, огромной сарделей вытянувшаяся у Сашиных ног, а чуть поодаль — Яна, свернувшаяся калачиком. «Что Санечка во мне нашла?» — я перевела взгляд на неё. Словно по волшебству она открыла глаза. Наши взгляды встретились. — Ира, ты куда? — Спи, — я улыбнулась. — Пойду готовить завтрак. — Я с тобой, — подхватилась. Буся пошевелилась. — Чш-ш! — я приложила палец к губам. — Спят ещё. Санечка повела головой. Зашептала: — Буська точно с нами пойдёт. А Яну утром не добудиться, — посмотрела на меня виновато. — Я тебя к ней ревную, — призналась я Саше, когда мы свернули за угол дома. — Я тоже собственник. Жуткий! — И к кому ты меня ревнуешь? — из моего горла вырвался дурацкий смешок. — В первую очередь к мужчинам, — она открыла входную дверь хаты, пропуская меня. — К мужчинам? — я остановилась на пороге. — Почему? — Потому что все мои бывшие девушки уходили к ним. Так природой определено для большинства: женщинам жить с мужчинами. Иного общество не терпит. Либо природный интерес к мужчинам перевешивал, либо хотели быть как все. — Или вот Ангелина… Хотя, скорее всего, здесь не её вина, — Санечка села на лавку. — Аня и правда очень изменилась. — Как? — Ну-у-у, она стала вся такая… — Саша помахала руками, словно птичка крылышками, — хи-хи-хи, ха-ха-ха, мечтательно-рассеянная. Если бы я её не знала, то подумала бы, что она влюбилась. — А разве Аня не может влюбиться? — Аня?! — Санечка рассмеялась. — Конечно, нет. — А спорим, что да?! — на меня накатило радостное возбуждение. — Да запросто, — Сашина ладошка зависла в воздухе, — на что? Я облизала мигом пересохшие губы. В голове замелькали картинки одна соблазнительнее другой. — С тебя ночь… — я умышленно сделала паузу. Санечка подалась ко мне. — И-и-и-и? —прикусив нижнюю губу. — …Эротический массаж, — я едва справилась с комом, вставшим у горла. — Вау! Я уже хочу проиграть, — выдохнула Саша. От её голоса, выражения лица, смысла сказанного у меня так запульсировало внизу живота, что пришлось сесть на стоявший поблизости табурет. Этот разговор-флирт неимоверно будоражил. Хотелось его продолжать и продолжать до полного изнеможения. Поёрзав ногами, чтобы унять возбуждение, я произнесла: — А если ты выиграешь… что хочешь? — О-о-о-о! — протянула хрипло она. Я смотрела на её яростно кусаемые губы. — Я много чего хочу, — донеслось до меня сквозь заслон из пульсирующей в ушах крови, — сперва я веду тебя в мой любимый ресторан, потом мы едем ко мне, и там, — её правая рука бессильно упала, — всё, что ты захочешь. — Я?! — мой голос вдруг осип, как при ларингите. Сашин усердный кивок. — А ты? — И я. Мне нравится всё, что ты делаешь. — Да? — я самым дурацким образом захихикала. — Так что, спорим? — Санечка потрясла ладонью в воздухе. — Да! — моя ладонь обняла Санечкину. На душе стало неимоверно радостно. — Я тебе сейчас ТАКОЕ расскажу!

***

- Я бы очень хотела познакомиться с твоей тётей! — воскликнула Санечка после того, как я закончила свой рассказ о влюблённой Анне Николаевне. — Обязательно! Знаешь, мы с ней собираемся вместе снимать жильё… — Зачем?! — Э-э-э… Потому что я давно уже этого хотела, а теперь это просто необходимость. — Да, я понимаю, — кивнула Саша. — Но разве мы не будем жить вместе? У меня. В доме. -А-а-а… — я потёрла пальцами лоб, собираясь с мыслями. Заявление было неожиданным. — Но ведь мы должны сперва повстречаться, узнать друг друга поближе… — А разве нельзя узнавать друг друга, живя вместе? — правая Санечкина бровь приподнялась, по-ягинински изогнувшись. — Можно, конечно… — я пыталась сообразить, как сказать о своих страхах. — Ты не собираешься говорить своей маме о нас? — в её голосе зазвучали металлические нотки. — Ты что! Конечно, собираюсь. Если она уже об этом не знает благодаря Люське, — моё настроение стремительно покатилось под горку. Я громко выдохнула. От вчерашней храбрости и следа не осталось. — Ириша, — Санечка протянула ко мне руки через стол. Взяла мои ладони в свои. — Какие у тебя холодные пальцы, — покачала головой и начала их поглаживать медленно и ласково. — Ты, главное, не бойся. Мы ведь вдвоём. А давай, — её глаза загорелись энтузиазмом, — скажем вместе?! При мне она не будет кричать… — Ха! — вырвалось у меня горькое, — не знаешь ты мою маму. Она будет кричать при ком угодно. Или же умолкнет, устроив мне долгоиграющий бойкот, или вызовет у себя гипертонический криз с укладыванием в больницу, или… Даже не могу перечислить все варианты. Лидия Васильевна — тот ещё манипулятор, — из моей груди вырвался ещё один громкий, протяжный вздох. — Да-а-а… — вздохнула Санечка. — А может… — вдруг вскинула голову, — она ничего и не скажет! Ведь она знает о тёте Вале и хорошо к ней относится. Надежда, вспыхнувшая было во мне в мгновение ока, так же мгновенно и погасла. — Во-первых, мне неизвестно, знает ли она. Во-вторых, я — её ребёнок, а тётя Валя всего лишь сестра мужа, у которой своя жизнь. — Но ведь у тебя тоже своя жизнь! — заговорила Санечка страстно, сильно сжав мои пальцы. — Ты — взрослый человек! Только тебе решать, КАК жить ТВОЮ жизнь! — Ага! — фыркнула я. — Ты это ей скажи… — И скажу! Она приедет сюда? — Да, — я уставилась на Санечку, чувствуя, как зачастил мой пульс. — Сегодня. Буся вдруг зарычала. Наши глаза метнулись к двери. Та скрипнула, открываясь. Мама?! Мои глаза в ужасе закрылись. — Мы думали, тут работа уже вовсю кипит. А тут такое… Я открыла глаза. В дверном проёме стояли Вовка с Ангелиной. — Не помешали? — спросил оператор, масляно улыбаясь. — Конечно, помешали, — пырхнула Ангелина. — Да только дело надо делать. У двора уже машина стоит, — закончила ядовито-деловито. — Какая машина?! — мой испуганный вопрос. — Синий опелишка. Старичок, — пренебрежительно махнул рукой Вовка. — Мама, — прошептала я потерянно. Санечкины пальцы переплелись с моими: — Я с тобой. Всё будет хорошо. — Вова, пожалуйста, подготовь аппаратуру для съёмки. Ангелина, пойди, пожалуйста, на сеновал и разбуди Яну. Мы с Ирой пойдём встречать гостей, — сказала она, встав.

***

— Боюсь. До тошноты, — призналась я, когда мы вышли в сенцы. — Ноги ватные. Саша приобняла меня, развернув к себе. — Может, мама ничего не знает. А вдруг она нормально к этой новости отнеслась, или вообще дома осталась. Давай дадим этим возможностям право на жизнь! — сказала так убеждённо, что я уцепилась за эту уверенность, как за спасительную соломинку: а вдруг?! — Давай, — у меня даже получилось что-то наподобие улыбки. — Ириша, это ТВОЯ жизнь. НАША! Мы ведь вместе! — Санечка улыбнулась и поцеловала меня. Я тоже «клюнула» её в щеку. Мама и Люська стояли возле лавочки. Папа — поодаль. Курил… «Он ведь бросил! — полоснуло в мозгу. — Пять лет как не курит. Значит — знают!» Оборвавшимся стеклянным шаром всё ухнуло вниз, разлетелось сотней острых осколков. Они вонзились даже в кончики пальцев: заныло-запекло… Буся взгавкнула-взвизгнула и потрусила к новоприбывшим, приветливо крутя хвостом. Мама обернулась и посмотрела на меня ТАК, что впору побитой собакой ластиться. Да и то неведомо: погладит или ударит. Санечкино: «Здравствуйте!» — как гром среди ясного неба. — Как доехали? — взяла меня за руку, потянув за собой. Я послушно, куклой, поволоклась следом. На маму смотреть боязно. Мои глаза метнулись к отцу: затянулся так глубоко, что, кажется, щеки толкнулись друг о дружку слизистыми. Бросил окурок. Посмотрел… виновато. Шагнул к маме. «Как всегда. Предатель! У меня только Санечка теперь… Но это МОЯ жизнь!» — накатила злость. — Здравствуйте. Ира! Это правда? — мама протянула ко мне руки, сделала шаг. Остановилась. — То, что сказала Люся… Правда?! — А что сказала Люся? — повторила я тупо. — Люся?! — гаркнула мама. Люськины щеки налились свекольным соком. — Ой, я стыдаюся, — её глаза заметались мышатами. Опустила их, пробормотала: — Лесбиянка. — Кашлянула и повторила громче: — Лесбиянка. — Вот сука! — прошипела Санечка. Сжала мою ладонь сильно-сильно и выпустила. Подскочила к Люське. — Люда, там, — махнула рукой в сторону дома, — нужна ваша помощь. Очень! Скоро съёмка. Надо подготовить всё. Люська уставилась на Санечку. Моргнула: — Дак а тут? — Мы справимся. Спасибо. — Дак я ещё не всё сказала… — Ну что вы, — Санечка схватила её за руку. — Более чем… — пропыхтела, пытаясь сдвинуть ту с места. Людка выдернула руку. — А Ира ещё не сказала, — произнесла, набычившись. — Да! Всё да! — выкрикнула я в ненавистное мне Люськино лицо. — Довольна?! Беги скорей, докладывай! — Дак а я шо, — прошептала та, пятясь, — я ж не выдумала. Я ж правду, — голос её с каждым словом звучал всё увереннее, — правду всегда надо говорить! — закончила с апломбом. Если бы не Санечка, я бы точно схватила её за плечи и вытолкала взашей к калитке. — Людмила, если через пять минут вы ещё здесь, вы уволены, — Саша сказала это так, что Люська даже руками замахала: — Ой! Уже бегу! — и помчалась к дому. — Ира! Я обернулась к маме. Её глаза, огромные, чёрные от занявших почти всю радужку зрачков, смотрели на меня в ужасе. — Как ты могла… такое… — Я кого-то ограбила?! Убила?! ЧТО — ТАКОЕ?! — закричала я. Моя воинственность требовала выхода. Мама опустилась на лавку, едва не мимо. Хорошо, папа подскочил, удержал от падения. Усадил. — Я же тебе говорила. Я же тебя просила! — запричитала, отталкивая его руку. — Да только кто же меня слу-у-уша-а-ал, — завыла сквозь слёзы. — Ах, как Валечка любит Ирочку! Ах, как Ирочка её ждёт. Вот! — её указательный палец выстрелил в мою сторону — дождались! Ешьте! — Лидочка! Кто же мог знать! — папа виновато засопел. — Я! Я знала! Сердцем чувствовала, что этим всё закончится! Да всё, дура-а-а, — взвыла мама, — надеялась, что пронесёт. Да только ж гены! — стукнула кулаком по лавке. — Мам, а при чём здесь тётя Валя? — При том! — вскинула на меня злые, зарёванные глаза, — что в роду у вас эта гадость! И не вытравишь, — лицо её брезгливо сморщилось. — А у вас, у Шадриных, все идеальные, значит?! — вдруг взвился папа. — Идеальные-неидеальные, но лесбиянок, — мамино лицо опять скривилось, — нет! Все нормальные! — Извините, Лидия Васильевна, но вы неправы, — вмешалась в перепалку Санечка. — Лесбийство не является психическим заболеванием. — Да что вы говорите, Александра! — мама хлопнула ладонями по бёдрам. — А вот с вами мы поговорим отдельно о том, что здесь творится! — её голос приобрёл железобетонную твёрдость. Она поднялась, надвигаясь на Санечку. — А что здесь у нас творится? — Сашин тон не уступал маминому. Как и сама Санечка. Застыла. — Разврат! Вот что! Я обязательно позвоню Анне Николаевне! — Не сомневаюсь, — парировала Санечка, — только помните: она тоже ненормальная. — То есть? — мамины брови взметнулись вверх. — Согласно вашей классификации. Мамины руки порхнули к груди. — Она… она… тоже?! Саша кивнула. Мама обратила свой взор к папе: — Коля, они что тут все, издеваются? Я беседовала с вашим директором. Милейший человек. — А разве тётя Валя — монстр? — не выдержала я. — Я — монстр? — злость, кажется, пробрала меня до костей. — Мама, ты смешала грешное с праведным! Обвиняешь ни в чём не повинных людей! — Коля, будь добр, дай мне таблетки, которые я пью, когда мне очень плохо, — проигнорировала меня мама, — две давай. — Ничего, недолго ещё такую плохую мать осталось терпеть, — запила водой из протянутой папой бутылки. — Александра Павловна, аппаратура готова! — Вовкин окрик заставил всех нас обернуться. Как раз в это время из-за угла дома показались Яна с Ангелиной. Моделька почти бежала к нам. — А вы знаете, что ваша дочь — лесбиянка?! — выпалила торжествующе, едва не врезавшись в лавку. Мама отпила из бутылки, протянула её папе со словами: — Коля, закрути. Встала, обойдя Янину, повернулась к нам с Санечкой: — Спасибо за хлеб-соль, — её глаза скользнули по нам взглядом — оплеухой. — Коля, пойдём, — шагнула к нему, взяла под руку. — Но… — начал папа. — Идём! — потянула за собой. Папа оглянулся. Улыбнулся мне беспомощно и пошёл. — Вы что, не слышите, что я говорю?! Глухие, да?! — заверещала вослед моделька. Мама остановилась. Обернулась. Лицо — застывшая маска. Разомкнула бескровные, словно алебастром намазанные, губы: — Было бы что орать, — отвернулась. — Мам, — пискнула я. Голос мой исчез, а уходящие мама с папой виделись размыто, как через стекла, с разбившимися каплями дождя. — Шо, скандалите?! — подошла секретарша. Лицо её светилось надеждой. — Ну и ненормальная у тебя мамаша! Впрочем, как и ты! — обратилась ко мне моделька, крутя пальцем у виска. Я не знаю, что на меня нашло: тело моё метнулось к Яне, рука выстрелила, словно на пружине, и отвесила смачную оплеуху. Секретарша взвизгнула. Моделька схватилась за щеку, алеющую сквозь пальцы. — Ах ты, сука! — взвыла. — Я тебе такой счёт выставлю! — развернулась и побежала к хате.