Нам и не снилось

— План таков! — заявила Анна Николаевна, стоило ей только выйти из машины. — Ого! — вырвалось у меня. Тётя Валя дёрнула меня легонько за руку. «Вот это подход к решению вопросов!» — договорила я уже про себя, в который раз восхитившись Ягининскими способностями. — Довести ваш самый сильный страх в данной ситуации, — указательный палец директорши нацелился на меня, — до пика. И вуаля, — она хлопнула в ладоши, — мы в дамках! — В дамках? — недоверчиво переспросила тётя Валя. — А детальнее можно? — Конечно, для вас — что угодно! — хищно улыбнулась, глядя на тётю Валю. «О Боже! Влюблённая Ягиня — это что-то! — прыснула я про себя. — Как павлин или фазан… Кто там из них хвост распускает, красуясь перед объектом вожделения? До чего же мы все похожи в своём стремлении к уникальности», — мысли скакнули чёрт-те куда. — Больше всего Ира боится, что её отвергнут родные. Особенно родители, — скорбь в голосе тёть Вали заставила меня прислушаться. — Люськино-то непринятие я переживу… — пробормотала я. — А ведь она тебя уже приняла. На вареники пригласила, — Саша улыбнулась. Рот мой пополз в ответной улыбке. Ну не могу я не улыбаться Санечке, когда она так на меня смотрит. К тому же, говорит такие здравые вещи. — Да, Люська, кажется, нормально к этому отнеслась. Вдруг и Мишка с Пашкой тоже, — вспыхнула во мне надежда, но мигом погасла. — Она ведь на вареники пригласила, но, помнишь, — обратилась я к Санечке, — ах да, тебя тогда в хате не было, — этот факт вогнал меня в ещё большее уныние — а если я неправильно истолкую произошедшее и разрушу Ягининский план! — Люда сказала, что это со мной случилось, потому что я не хожу в церковь и поддалась проискам дьявола. Скорее всего, приглашение на вареники — всего лишь попытка завуалировать процесс экзорцизма, — попробовала я добавить юморную нотку. — Может, и так, — угрюмо согласилась тётя Валя. — Только в уныние давайте не будем погружаться, — директорша облокотилась о машину, — у нас есть цель, а эти предположения лишь отвлекают от неё. Ира, вы должны сказать, что уважаете и принимаете их позицию. Также вы понимаете, что переубеждать людей взрослых — гиблое дело. Поэтому… — глаза Ягини смотрели на меня не мигая. «Словно змея смотрит», — промелькнула мысль. — Вы не будете этого делать, а просто уходите из семьи. Приехали попрощаться и пожелать им всего наилучшего. — Как ухожу?! То есть «попрощаться»? — Ира, — Ягиня отлепилась от машины, сделала два шага, остановилась, почти уперевшись в меня лбом, — если вы этого не скажете, то так и не сможете стать взрослым человеком, который умеет отстаивать свои личные границы. Мама — не исключение. — И что это даст? — тётя Валя притянула меня к себе, приобняв. — Как по мне, что Лида скажет об этом, что Ира… — Нет! — Ягининский палец замахал перед тёть-Валиным носом. — Во-первых, она, — палец ткнулся в меня, — покажет маме, что уже не маленькая девочка, которой можно вертеть как маме вздумается, а второе — Ира переведёт стрелки! И уже не она будет причиной раздора в семье, а мама! И теперь на сцену выйдет папа, который выступит против мамы! — голос Анны Николаевны лучился триумфом. — Но почему вы думаете, что папа выступит против? — я уставилась на директоршу. — Насколько я поняла из рассказанного Сашей, ваш папа не считает гомосексуальность чем-то таким уж жутким. Логично предположить, что потеря дочери для него во много раз ужаснее. А потерю эту инициирует мама, то бишь жена. Значит, его внимание будет направлено на неё, — её ладони с длинными пальцами метались перед нашими лицами, складываясь в кружочки, треугольники, крестики, окончательно нас с тётей Валей запутав. — Ладно, — тётя Валя тряхнула головой, — до меня как-то не очень дошло… — Лучший способ защиты — нападение, — отрезала Анна Николаевна. — Эта рокировка нужна нам как воздух! Вот увидите, всё сработает! — Аня очень хорошо играет в шахматы, — улыбнулась Санечка. — Но ведь люди — это не шахматы, — парировала я, пытаясь в то же время понять, что в плане директорши мне не нравится. — Люди — ещё те шахматы! — отрезала Анна Николаевна. — Ира, звони тогда Шадриным, — тёть-Валины слова отвлекли меня от раздумий, — расскажи ещё о двух гостях, — лукавая улыбка вспыхнула на её лице. — Люда, привет! — только и успела сказать я, как на меня посыпался словесный горох: — Привет! Наконец-то! А мы уже ждём-ждём. Я уже сама хотела звонить, а мама Галя говорит: «Не надо, пусть Иринка сама, мож, она передумала, а мы тут лезем…» — Нет, что ты, — втиснулась я в проклюнувшуюся паузу, благо Люське надо было перевести дыхание, — мы обязательно приедем, только, кроме меня и Саши, ещё будут два человека. Это ничего страшного? — Мама Галя, а с ними ещё двое приедут! Хорошо?! — заверещала Люська. — А чё, хай едут, наливки ещё достану, — послышался бас дядь Пети. — Тебе лишь бы нализаться! — тёть-Галин недовольный голос тоже отлично слышно. Или они все возле Люськи сгрудились? — Кто с ними едет, спроси. — А это уже мама. Мама! — сердце моё зачастило. — Тётя Валя и Анна Николаевна, — ответила я ей. Затаила дыхание — что скажет? — Едьте, — Люськино. Видать, реакция на мамин царственный кивок. — Мама даже трубку не взяла, — выплеснула я горечь обиды, сдавившей горло. — Конечно, ей ведь нужно марку держать, — фыркнула Ягиня. — Как мой отец, — уголки её губ опустились. — Ладно, — тряхнула головой, — по коням!

***

— Ты думаешь, Анин план сработает? Только честно. Не надо меня жалеть! — пристала я к Саше, едва мы сели в машину. — Я не знаю, — отозвалась Санечка глухо. — Ты тоже не веришь в него? — мне захотелось плакать. — Нет, в план я верю, — она повернулась ко мне, выдавила жалкую улыбку, — но слишком уж твои родные воинственно настроены. Но он — лучшее, что можно в такой ситуации придумать, — её ладошка погладила мою коленку. — Я тебя люблю. Очень-очень. И никому не отдам. Никаким бабам Любам, — потянулась ко мне, обхватила мою голову и поцеловала. «Я хочу быть с ней», — билось в такт участившемуся пульсу, пока мы целовались. Мощный машинный гудок ворвался в салон, заставив нас отпрянуть друг от друга. — Да едем уже, — пробормотала Саша, заводя мотор.

***

Привечали нас в доме, а не как обычно летом, на веранде. «Чтобы соседи криков не слышали», — грейдером прошла мысль, задавив остальные. Во главе длинного, накрываемого только для торжественных случаев стола, восседала баба Люба, неодобрительно поджавшая губы. — Главный экзорцист, — шепнула мне тётя Валя. У меня даже улыбнуться в ответ не получилось. Мышцы лица закаменели, превратив его в трагическую маску. Сухие приветствия, отводимые глаза, натянутые улыбки. «Словно чужие. Чужие!» — стучало в голове, лишая последних крох смелости, чтобы посмотреть в мамино лицо. — Эх, сейчас как выпьем да закусим! — дядя Петя преувеличенно-восторженно потирает свои лапищи. Как только искры из них не сыпятся? Садитесь ось тутачки, — указал нашей четвёрке на стулья по одну сторону стола. — Девчата, где вы?! —дядь Петин бас заполняет всю комнату. — Сейчас я проверю, шо они там делают, — хихикает, как дурень. Потрусил на кухню. Нервное напряжение, повисшее мокрым рядном после его ухода, казалось, вобрало в себя весь воздух. Так, наверное, чувствует себя рыба, выброшенная на берег: разевает рот, а вдохнуть не может. Я закрыла рот, щипнула кожу на запястье. Ещё! Лишь бы паническая атака не накатила. «У меня всё будет хорошо. Хорошо! Будет! Всё!» — глаза скользнули к папе, сидящему напротив, возле мамы. Он улыбнулся такой родной, тёплой улыбкой. Сейчас бы подбежать к ним, обнять, прижаться… Я осмелилась глянуть на маму. Смотрит как… как на нерадивого ученика — осуждающе. И нет в этом взгляде ничего родного. Лицо моё скривилось в плаксивой гримасе. «Господи! За что мне всё это?!» — я всхлипнула. — Коля! Лида! Вы что творите?! — вдруг произнесла тётя Валя дрожащим голосом. — Вы до чего ребёнка довели?! — Валя, не вмешивайся! — мамины слова бухнули булыжниками между нами. — А вот и вареники! — загрохотал дядя Петя. — Так, Люда, сюда ставь тарелку. Галя, а сметана?! — А сейчас, сейчас! Несу-у! Вот сметанка — тутачки и тутачки, — засокотала тётя Галя. — Люся, садись! — дядь Петя показал невестке на стул подле бабы Любы. Сам уселся на следующий. — Счас наливочки, — принялся наливать янтарную жидкость в рюмки. — Ну, берите чарки… — Подождите, пожалуйста, — остановила его директорша властно. — Ирина Николаевна хочет кое-что сказать, — Ягиня повернула ко мне лицо, воззрилась выжидающе. Давно забытое ощущение детства: я на качелях взлетаю вверх, и сейчас время возвращаться. Всё внутри, поднявшееся к горлу, уже опускается, давя глыбой, готовой вот-вот сорваться и раздавить всё. — Не могу, — прошептала едва слышно, замотав головой. Ягиня кивнула. Повернулась к нашим оппонентам: — Данная ситуация оказалась для Иры настолько стрессовой, что у неё исчез голос, — сказала скорбно. — Я, как лицо заинтересованное, возьму на себя смелость озвучить решение, к которому она вынуждена была прийти в сложившейся ситуации. Глаза моих родственников уставились на говорящую. Кажется, и не дышали. Тишина стояла такая — хоть ножом режь. — Все, здесь собравшиеся, — люди взрослые, со сложившимся мировоззрением, личностными ценностями, которые нужно уважать. Переубеждать зрелую личность — дело заведомо провальное, — директорша громко вздохнула, — что подтвердил разговор на хуторе. Как ни больно это осознавать, но Лидия Васильевна не может принять свою дочь такой, какая она есть. Поэтому, — Ягиня опять громко вздохнула, — Ира приехала к вам попрощаться и сказать, что она уходит из семьи. Дядя Петя вдруг крякнул и, схватив рюмку, мгновенно выпил. — А шо ж теперь будет? — произнёс, растерянно оглядывая родственников, застывших восковыми куклами. — Почему вы — заинтересованное лицо? — раздался мамин голос. — Саша — моя племянница, — Анна Николаевна пожала плечами, — и я… — Ну я ж говорила, у них же любовь! У Иры и Александры Павловны! — Люськин голос брызжет восторгом предвкушения. — Ох, гореть же им в геенне огненной! — изрекла вдруг баба Люба. — Давайте есть слона по кусочкам, — ответила ей Анна Николаевна. — Сейчас девочки нуждаются в поддержке и принятии. Так как вам, кроме геенны огненной, предложить больше нечего… — она развела руки в стороны. — Как это нечего?! — папа вскочил. — Вы что, все белены объелись?! Лида, ты чего молчишь?! Мы… Я… — лицо его непривычно раскраснелось. — Коля, сядь ради бога! — потребовала мама. — Сядь?! — взвился он. — Хватит, досиделись! — пнул стул ногой. Тот упал, загремев. — Свят, свят свят, — баба Люба истово крестилась, — ох, геенна огненная… — Да замолчите вы! Заладили одно и то же! — закричал папа на бабу Любу. — Ну ты, это, Николай, — дядь Петин кулак опустился на стол, — язык-то придержи. Да и дело мамка говорит: распустились девки, творят чёрт знает что. — Ох, сра-а-ам, срам-то како-о-ой! — взбодрённая сыновьим заступничеством, добавила децибелов баба Люба. — Да уж мы сами разберёмся, что они творят! — сорвался на фальцет папа. — Без вашей лицемерной благочестивости. — Коля, что ты себе позволяешь?! — мама схватилась со стула, надвинулась на папу. Подняла руку, словно вот-вот ударит! — Мама! — завизжала я, вскочив. — Прекратите сейчас же! Я не хочу! Я не могу, когда вы все так!.. — горло сдавил спазм, и я разрыдалась, падая на стул. Саша обняла меня, притянула к себе, зашептала что-то успокаивающее. Я прижалась к ней. Словно в теплую воду нырнула. — Коля! — мамин возглас выдернул меня из Сашиных объятий. Мама стояла у торца стола, барабаня по столешнице кончиками пальцев. Смотрела на папу, застывшего на полпути к выходу из комнаты. Он тоже глядел на неё. Его левая рука была прижата к груди, а правая, опущенная вниз, то сжималась в кулак, то разжималась. Я никогда его в таком гневе не видела: дышал полуоткрытым ртом, грудная клетка ходила ходуном, лицо пунцовое… — Я не буду жить с женщиной, которая не любит нашего ребёнка! — выкрикнул натужно. — Поняла?! Не буду! — Коля! Да что же ты такое говоришь! — мама протянула к нему руки. — Я же Ирочку люблю больше всего на свете, — всхлипнула. — Нет, Лида. Не её ты любишь, а образ, который сама придумала, и всё время пытаешься под него её подогнать. Всю жизнь, как на подиуме! Хватит! Надоело! — махнул рукой, как-то по-стариковски согнувшись, развернулся и зашаркал к двери. — Коля! — мамин крик отчаяния резанул по самому сердцу. Я рванулась бежать за ней следом. Меня остановили чьи-то сильные руки. Заставили сесть, оставшись погонами на надплечьях. Властный голос Ягини приказал: — Не вмешивайся. Они сами разберутся. Я подчинилась. Посмотрела на остальных. — Господи! Гореть грешным в геенне огненной, — провозгласила баба Люба, скорбно опустив уголки рта. — Да что вы всё со своей гиеной! — вдруг гаркнула тётя Галя. Схватила рюмку с наливкой, выпила залпом. — Лида ж не переживёт развод. Вона ж его так любит! — всхлипнула. — Налей чарку, — толкнула дядь Петю. — А того, шо замучили мужика, — забормотал тот, наполняя рюмки. — Ни выпить тебе не может, ничего. Никакого ж расслабления! — опрокинул рюмку в рот, начал наливать следующую. — А оно ж, напряжение, отут и растёт! — стукнул волосатым кулачищем себя по груди. Выпил. — А ну, хватит! — тётя Галя стукнула по мужниной руке, потянувшейся к графину. — У людей горе, а ему бы только… — Ира! Там Коля, папа! Ему плохо! — дверь в комнату грохнула о стену. — Ой, скорее же! — мама с красным, перекошенным лицом прорыдала это и выбежала из комнаты.