Аваддон

Строго говоря, история Шайна закончилась. А в этом эпилоге повествование идет от лица Крестника. Кое-что из прошлого и настоящего. Я сама-то понимаю, к чему все это шло, но, боюсь, описать это у меня не очень получилось(( Его звали Винсент. По крайней мере, именно такое имя ему дали родители при рождении. Назвали и оставили в детском приюте, не желая связывать себя такой ответственностью и обязательствами в восемнадцать лет. Крестник отвел взгляд от окна и опустил его на укрытые пледом ноги. Ему повезло. Первый и, наверное, последний раз. Жизнь решила сделать ему хотя бы один подарок. Но у его судьбы все-таки весьма специфическое чувство юмора. Только эта стерва могла выкинуть такой номер. Дать шанс, но настолько призрачный, что он уже почти сошел с ума, то погружаясь в безумную надежду, то снова возвращаясь к пониманию того, что на самом деле все это мираж. От полного паралича ног его удерживает только тоненькая ниточка не порванного нерва, да осколок кости, застрявший в нескольких миллиметрах от него. Он может прожить так всю оставшуюся жизнь, имея возможность вставать и даже ходить, зная, что любое движение, не обязательно резкое, усадит его в инвалидное кресло уже навсегда. Или решиться на операцию, которая всего лишь устранит дополнительную опасность, убрав осколок кости. Но шанс на успех еще меньше, чем резко встать с места и не дорвать этот чертов нерв! Еще не мертв, но уже и не жив. Почти смешно. Крестник с силой сжал пальцы в кулак, а потом резко выдохнул, расслабляя руки. Этот выбор он должен сделать сам. Если бы он знал… Он попросил бы Джино свернуть ему шею еще тогда, в той подворотне, где они встретились в первый раз. Память сработала быстро. Впрочем, как и всегда. Его шестнадцать лет. Мальчишка-волчонок. Злой, приученный кусать всех: и тех, кто нападает, и тех, кто тянется приласкать. Обиженый на мир и на людей. Не испытывающий жалости ни к кому и считающий, что желаемое надо у жизни вырывать силой. Его знали все окрестные полицейские, продавцы в магазинах ходили за ним по пятам. Но еще никому не удавалось его поймать. Джино был первым. И, если не считать Сагары, единственным. Но Сагара… Все же это не то. А тогда… Это был сумрачный вечер. Весь день шел дождь, и вечером в воздухе висела противная водяная пыль. Она оседала на лице, руках, волосах. Серые стены давили точно так же, как и свинцовое небо над головой. В узких переулках бродили только воняющие мокрой шерстью собаки, да слышался крысиный писк. В эти минуты он тоже считал себя крысой. Такой же мокрой и холодно-злой. Этого типа в плаще он срисовал еще около супермаркета. Тот вышел оттуда без сумки, с одной только пачкой сигарет в руках. Застыл на крыльце, внимательно, слишком внимательно огляделся. Винсент, тогда еще Винсент, хорошо знал этот взгляд. По крайней мере, он так думал. Обычно так оглядываются те, у кого с собой большие деньги или ценности. Они боятся и вынуждены быть излишне осторожными. Шарахаются от каждого куста и избегают подворотен. Винсент только оскалился. Похоже, ему сегодня повезет. Уже довольно поздно и даже на хорошо освещенных улицах всегда есть пятачки, погруженные если не в полную тьму, то хотя бы в полумрак, в котором можно спрятаться. Но тип в плаще удивил его. Он не пошел по освещенной улице, на которой встречались прохожие, а свернул в переулок. Он шел прямо в руки Винсента, и тот не собирался упускать свой шанс. Отступив на шаг назад, чтобы слиться со стеной, Винсент замер. Незнакомец прошел мимо, не заметив его. Винсент сорвался с места только, когда расстояние между ним и типом в плаще стало равняться пяти шагам. Он уже почти дотянулся до его плеча, как вдруг земля под ногами закачалась, а потом он оказался лежащим около стены в глубокой луже. - Так, так, так… - совсем рядом с головой появились черные туфли со скошенным каблуком. – И какая же это крыса хотела укусить меня? Воротник куртки сдавило, а потом Винсента просто рвануло вверх, почти выламывая шейные позвонки. - Отпусти, урод! – сдавленно прохрипел неудавшийся грабитель, но воротник только сжали сильнее. Винсент послушно обмяк. Он всегда знал, когда нужно остановиться. Способность признавать, что он проиграл, не раз спасала ему жизнь. И сейчас его инстинкт самосохранения орал о том, чтобы он заткнулся и не рыпался, потому что ЭТОТ в полицию его сдавать не будет. Он сам ему шею свернет голыми руками. Винсент осторожно вдохнул и рискнул посмотреть в лицо тому, кто держал его сейчас, как нашкодившего котенка. Некрасивое, даже грубое лицо с жесткой складкой у рта и волевым подбородком. Темные глаза горят интересом и непонятной одержимостью. Винсент непроизвольно сглотнул, обещая себе, что если выберется из этой подворотни живым, больше никогда не будет нападать на такую легкую с виду добычу. Черт, всегда есть подвох… Время шло. Винсенту казалось, что секунды подобно улиткам сползают по его спине. Невыносимо медленно, противно и просто мерзко. Тишина в подворотне прерывалась только его тяжелым дыханием. Темные глаза незнакомца изучали его мысли, душу, вытягивали воспоминания. Никогда… Никогда еще Винсент не чувствовал себя настолько беспомощно. Это бесило, но держать эмоции под контролем удавалось без труда – этот человек пугал его. - Сколько тебе лет? – голос незнакомца показался голосом самой темноты. - Шестнадцать, - губы слушались плохо, но прозвучало это спокойно. Винсент мог собой гордиться. - Неплохо, - незнакомец облизнул губы, и Винсент вдруг понял, что его больше никто не держит. Падения обратно в лужу он даже не почувствовал. Незнакомец спокойно застегивал плащ, но его голос… Ему показалось или он дрожал от странного нетерпения? - Меня зовут Джино Сильва, малыш. Через два года ты придешь в это же место и в этот час. Ты станешь моим крестником, а я дам тебе такую власть, о которой ты и мечтать не смел. Сказал и растворился в полумраке подворотни, даже шагов его не было слышно. Винсент очумело потряс головой, гадая, не приснилось ли ему это, а потом поднялся на ноги, потирая ушибленный зад. Два года… Слишком долгий срок. За это время его тысячу раз могут убить. И, скорее всего, так и будет. Но он ошибся. Ровно через два года он стоял в этой же самой подворотне в точно такой же мокрый день. Крестник отъехал от окна. Желание встать на собственные ноги было настолько сильно, что он чуть не поддался ему. Только осознание того, что за минуту радости, возможно, придется слишком дорого заплатить, останавливало. Он еще не сделал свой выбор. Ведь всегда был еще и третий вариант – уйти из жизни сейчас, пока он еще в состоянии сделать это сам. Если бы не Сагара… Любимый, ненавидимый, чужой. Крестник зло мотнул головой, прогоняя мысли о нем. Нечего травить душу еще больше. Тот разговор на крыльце дома почти подвел его к краю пропасти. Только природное упрямство да обещание Джино, что он выживет в любом случае, чего бы это ни стоило, спасло. Крестник вздохнул и подкатился к низкому столику, на котором стояло несколько фотографий. Взгляд пробежался по знакомым лицам. Рука потянулась к одной рамке. Эту фотографию он ненавидел, и в его комнате она появилась только после смерти Люминора. Она… была ЕГО любимой. Это ему нравилось смотреть на того Крестника, которым он был… когда-то. Хотя нет, тогда он еще не был Крестником, а просто Винсентом – парнем из подворотни, которого привел в дом Джино. Фотография была сделана через полгода после того дня, когда он впервые переступил порог этого дома. На ней… Роза, вино, небрежная поза. Он еще не знал полной силы, глубины своего безумия, но уже успел вкусить прелести почти безграничной власти, которую дал ему Джино, научив пользоваться его даром. Тогда… Он еще не знал Сагару. Крестник поставил фотографию на место. Он бы с удовольствием выкинул ее, но это была дань памяти Люминору. Человеку, которого не любил никто. Ни отец, ни брат. Мать его умерла слишком рано для того, чтобы он узнал, что такое материнская забота. Жаль… Жаль, что все у них сложилось именно так, а не иначе. Ведь в том, что Джино практически ненавидел своего старшего сына, есть и его вина. Люминор посмел покуситься на то, что принадлежало Джино. На него. Крестник прикрыл глаза. В последнее время он стал слишком часто вспоминать прошлое. А еще уставать. Сидя целый день в этом чертовом кресле, он постепенно сходил с ума. Иногда ему даже казалось, что призраки тех, кто уже ушел, приходят его навестить. А порой он даже разговаривал с ними. Чаще всего приходил Джино. Садился на край постели и, поглаживая ладонью покрывало, смотрел, не отрываясь. А Крестник вспоминал, как эта рука ласкала его тело, зарывалась в волосы. Приносила боль или удовольствие. Джино продержался недолго. Купал восемнадцатилетнего мальчишку в роскоши, которой тот никогда не знал, открывал ему тайны, до которых тот был жаден… Забыл собственного старшего сына. О, да, в тот год Джино потерял голову. Он провожал Крестника голодным взглядом, пользовался любой возможностью, только чтобы коснуться его. Хорошенький до невозможности мальчишка, который, попав в благоприятные условия, просто расцвел, кружил голову и заставлял кипеть кровь Джино. И в один прекрасный день его железный самоконтроль наконец дал трещину. А потом и вовсе исчез, сметенный одним только ощущением прикосновения к бархатной коже Крестника. Первый раз не был ни нежным, ни осторожным. Он принес только боль, стыд как понятие отсутствовал во вселенной Крестника абсолютно. Он слишком хорошо знал законы жизни, чтобы сопротивляться или выказывать свое недовольство по этому поводу. За все надо платить. И Крестник платил. Платил исправно, не обращая внимания на косые взгляды прислуги или членов секты, на яростный скрип зубов Люминора, который тогда его просто ненавидел за то, что, как ему казалось, он отобрал у него отца. Когда все изменилось? Когда его взгляды превратились из ненавидящих в откровенно голодные? Лучше бы… Лучше бы ненавидел. Потому что его ненависть не была НАСТОЛЬКО сжигающей. К ненависти Винсент привык, к страсти – уже почти тоже. Но от Люминора веяло чем-то… другим. Гораздо более глубоким и сильным. И это Винсента пугало. А потом… Потом был Джино. …Это тоже случилось в дождливый день. Похоже, это его личное проклятие. Может, именно поэтому он просто ненавидит дождь? А тогда была еще и гроза. Настолько сильная и страшная, что Джино, собиравшийся куда-то еще с утра, остался дома. Велел принести себе подогретое вино и заперся в библиотеке. В последнее время он делал так довольно часто, чтобы можно было предположить, что из-за двери он не покажется еще, как минимум, часа три. Это было и хорошо и плохо. Факт присутствия Джино в библиотеке означал три часа спокойствия в доме. С другой стороны… Сегодня Винсенту опять не удастся выспаться. В последнее время Джино не пропускал ни одной ночи. Винсент уже знал каждую трещинку на потолке, каждую складку на бархатном пологе. Джино не требовал подыгрывать ему и изображать удовольствие. Ему хватало того, что Винсент не сопротивляется, позволяя делать с собой все, что захочется его «хозяину». Крестник не знал, да и не хотел знать, был ли Люминор в курсе того, что в ту ночь его отец остался дома. Здравый смысл говорит о том, что все-таки нет. Иначе он бы не решился на то, на что решился. С другой стороны, всякому терпению приходит конец. Может, в тот день что-то заставило Люминора перешагнуть через границу. Как бы то ни было, Люминор нашел его в большом каминном зале. Просто вырос перед ним, сидящим в кресле и бездумно смотрящим на огонь, чья пляска его всегда завораживала. - Люминор?! – в полумраке комнаты, на фоне камина силуэт старшего сына Джино казался тонким и каким-то изломанным. - Я хочу, чтобы ты выслушал меня, - спокойный красивый голос немного дрожал, и это было так необычно, что Винсент невольно подобрался. Да и формулировка фразы… Не стандартное «я хочу с тобой поговорить». Люминор хотел, чтобы его просто выслушали. Винсент заправил выбившуюся прядь волос за ухо и кивнул на стоящее рядом кресло: - Может, сядешь? Люминор только отрицательно покачал головой и отступил на шаг. Крестник нахмурился. Люминор вел себя слишком странно. Он словно хотел спрятаться поглубже в тень, и в то же время боялся отойти от него. - Что случилось? – Люминор явно чувствовал себя неуютно, и Винсент решил помочь ему. - Ничего… - слишком тихий голос, слишком серьезно-обреченный. – Ничего особенного. Просто хотел сказать тебе… Люминор снова замолчал, опустив глаза в пол. Винсент неслышно выдохнул. Что-то творится с нелюбимым сыном Джино. И весь он какой-то… Куда делась та «холодная сучка», как называли Люминора слуги? Сейчас перед Винсентом стоял маленький мальчик, болезненно неуверенный в себе. Винсент даже потряс головой, искренне полагая, что ему это приснилось и такого не может быть вообще. Люминор – это… Люминор. Но сейчас… Тишина была настолько оглушающей, что гроза за окном и треск дров в камине, казались всего лишь звуками-фантомами. Даже их дыхание. Винсент чуть пошевелился, чувствуя, что еще несколько секунд – и он просто не выдержит этого напряжения: - Люми… Тот только резко вскинул голову, смотря на него огромными глазами, в которых плескалось… что-то: - Я… - губы дрожали, и этот мальчик-мужчина пытался справиться с ними. – Я… люблю тебя. Все. Гроза почему-то мгновенно закончилась, и дрова в камине догорели, потому что Винсент вдруг перестал слышать что-либо вообще. Он только видел огромные искрящиеся глаза, полные страха и надежды. Глаза, которые были абсолютно не похожи на те, которые он привык видеть на лице Люминора. - Ты… - теперь его голос не подчинялся ему. Черт… Он просто не знает, что сказать! За всю свою не слишком долгую жизнь ему никогда не приходилось слышать таких слов, обращенных к нему. Он… просто никогда не подпускал к себе кого-нибудь настолько близко, чтобы… - Прости. Я не знаю, что ответить тебе. Правда. Голая и горькая, но ничего другое просто не приходит на ум. - Я… и не ждал ответных признаний, - Люминор отвернулся. – Просто хотел, чтобы ты знал и… Я вижу, что с отцом, кроме постели, тебя ничего не связывает, - Люминор кинул быстрый взгляд из-за плеча… - У меня есть шанс? - Единственный шанс, который у тебя есть, щенок, это шанс уйти отсюда живым. Если я буду достаточно добр. Ты посмел покуситься на то, что принадлежит МНЕ. Холодный голос стоявшего на пороге Джино, приход которого никто из них не услышал, хлестнул даже Винсента. А Люминор… Страх в его глазах, ужас в затрепетавших ресницах, паника на посеревшем лице. И бунт в судорожно сжатых пальцах. Первый бунт за всю его жизнь. - Он не принадлежит тебе!! – голос Люминора, слишком звонкий, слишком сильно ударяющий по нервам, дрожал, но был тверд. Куда исчез тот нелюдимый парень, которого знал Винсент до этого дня? Или тот растерянный и неуверенный мальчишка, с которым он познакомился несколько минут назад? Сейчас перед Винсентом был Люминор… Новый Люминор, которого он еще не видел. Прямой, дрожащий от дикой смеси ужаса и ярости. И кажется… Винсент чуть склонил голову к плечу, пытаясь понять, не привиделось ли это ему. Нет, он не ошибся. Вокруг Люминора клубилась сила. Не просто темная, а черная. Ее было немного, но ее плотность, концентрация и напряжение… Одного удара хватит, чтобы пробить любой щит. Винсент на мгновение вздрогнул. Вслед за Джино он всегда считал, что Люминор никогда не обладал выдающимися способностями. Но сейчас… Никто, находящийся в трезвом уме, не пойдет против Люминора. Винсент с трудом оторвал взгляд от него и перевел на Джино, готовый вмешаться в любую секунду. Но тот стоял молча, не шевелясь. Кажется, даже не дыша. Стоял и смотрел на старшего сына с удивлением и почти детской обидой в глазах. Еще бы… Столько лет считать собственного сына бездарностью, а потом вдруг выяснить, что проглядел своего потенциального убийцу! Секунда, две. А может, и ни одной… Время то ли остановилось, то ли все-таки шло, но Винсент потерял с ним связь. Тишина давила хуже, чем напряжение и сконцентрированная в нем энергия. Грань между жизнью и смертью была так тонка. Хорошо, что Джино понимал это. Но хватит ли его надолго и кто сдастся первым? Винсент осторожно выдохнул, а потом также осторожно поднялся. Получить заряд ни от Джино, уже готового отражать и нападать, ни от Люминора, чья сила сейчас просто зашкаливала, он не желал. От последнего он защититься просто не сможет, а первый… Винсент не хотел быть виноватым в том, что Джино убьет собственного сына. - Уже слишком поздно, - нейтральные слова, спокойный голос. Жизнь на улице дала ему хорошее воспитание. – У всех был тяжелый день… - ложь чистой воды, но сейчас она необходима: - Все устали и нервы на пределе. Думаю, нам лучше разойтись. Не самый лучший выход, но в голове мыслей нет вообще. Пусть все закончится хорошо, пожалуйста… Но время все также стояло на месте, не желая сдвигаться с облюбованной точки. Ни отец, ни сын не хотели уступать, справедливо не доверяя друг другу. Винсент на мгновение прикрыл глаза, заставляя себя расслабиться, как учил Джино. Почувствовав ток крови по венам, выдохнул и поднял ресницы. Сделал шаг вперед, потом еще один. Прошел мимо натянутого, как струна, Люминора. Кинул на него быстрый взгляд и направился к двери. - Джино, - остановился перед мужчиной, почти закрывая собой оставшегося за спиной Люминора. – Джино, пойдем, - нежно шепнул, касаясь кончиками пальцев обнаженной кожи запястья, воздействуя на напряженные нервы, заставляя их расслабиться. Время на мгновение словно задрожало, а потом сорвалось с места. Напряжение вытекло из Джино, оставив тень на его враз постаревшем лице. - Хорошо, пойдем, - глухой голос прошелся по лицу шершавым кошачьим язычком, и Винсент позволил себе выдохнуть и немного расслабиться. Похоже, сегодня они обошлись без убийств… Да, та ночь странным образом изменила все. Их всех. Джино начал смотреть на Люминора с легкой опаской и невольным уважением. Любви не было, да ее и не могло быть, но, кажется, Люминора устраивало такое положение вещей. А Винсент… Применивший свой дар в ту ночь в полную силу, стал Крестником, пройдя такое своеобразное посвящение. Так сказал Джино. И велел забыть собственное имя. Какие сумбурные воспоминания у него остались о том времени... Позже он понял, что из тех, кто находился тогда в комнате, он рисковал больше всех. Решившись применить свой дар убеждения к Джино, встав между ним и Люминором, еле сохраняющим контроль над силой. Да уж… Он всегда сначала делал, а потом думал. Как совсем недавно, в подвале дома Йатера, когда встал теперь уже между Йатером и Сагарой. Странно, что он вообще жив. Хотя… Лучше было бы, чтобы все закончилось. Все в той же подворотне. Тот день все еще самое яркое воспоминание в его жизни. Хотя… Нет. Не самое. Самым запоминающимся стал тот день, когда Джино привел в дом Сагару. …Дождь. Свинцовые тучи, закрывшие небо. Странная погода для зимы. Словно природа сошла с ума. С утра весь дом гудел, как улей. Ничего не происходило, ничего не случилось, все было, как всегда, просто что-то такое витало в воздухе… Джино не было еще с вечера, Люминор заперся у себя, погрузившись в какие-то бумаги, Йатер тоже засел в подвале, выполняя очередное отцовское задание. Иногда Крестнику даже было жаль младшего сына Джино. Без матери и настоящего детства, запертый в доме, как в золотой клетке, под неусыпным контролем отца, видящего в нем всего лишь средство достижения собственных целей. Страшная жизнь. Не удивительно, что братья так быстро нашли общий язык, вопреки предсказаниям Джино, считавшим, что слишком большая разница в силе и возможностях не дадут им сойтись. Люминор всегда будет ревновать и завидовать, а Йатер – пренебрегать, не считая за равного. Что ж, приятно было сознавать, что Джино ошибся. Хотя он всегда был хреновым психологом. Все то, что он считал разделяющими факторами, на самом деле объединяло братьев. Хотя… Йатер верил в то, что избран. Во все то, что вколачивал ему в голову отец. Во всю эту мистическую чушь. В отличие от Люминора, который всегда знал, что и откуда взялось на самом деле, но у которого хватало ума не пытаться рассказать об этом брату или отцу. Он, как и сам Крестник, исправно ходил на все эти тайные собрания, совершал обряды, изображая из себя отъявленного дьяволопоклонника. Впрочем, вершин мастерства Крестника в этом Люминор так и не смог достичь. Если уж первому поверил Сагара… Сагара… Дождь прекратился всего на несколько минут. Словно какая-то невидимая рука остановила его. И в эти несколько минут к дому подъехала машина. Дом замер. Затаился, словно потенциальная добыча, прячущаяся от приближающегося хищника. Крестник никогда не был особо чувствительным к подобным ощущениям, но сейчас оно пробило его до самого позвоночника. И когда наконец открылась дверь… Он действительно почувствовал себя добычей. А его хищник… Джино, стоящий на пороге рядом с незнакомым мужчиной, казался идеалом уродства и грубости. Все изящество и благородство, которые Джино безуспешно пытался привить Йатеру, были сконцентрированы в незнакомце. В посадке головы, в развороте плеч и идеальной осанке. В каждом черном волоске, в ресницах и темно-карих глазах, которые смотрели в никуда, но видели все. Хищник… Настоящий, идеальный хищник, в когти которого Крестник с удовольствием попался бы сам. Но кто он и что здесь делает? Словно услышав его мысли, Джино шагнул вперед: - Это Сагара. И теперь он с нами. Это было началом безумия. Своим появлением Сагара разбудил вулкан, эмоции били через край, обжигая всех, кто находился рядом, и даже тех, кого они не касались. Всех. Кроме Сагары. Его же, казалось, ничто не могло затронуть в этой жизни. Ни работа, ни секта, ни то, что Джино держит его при себе в качестве страховки на случай потери контроля над Йатером… Ни страсть Крестника, ни бешеная ревность Люминора, который единственный не просто догадывался, а ЗНАЛ. Свое первое признание Крестник помнил очень смутно. Кажется, он напился. Или это произошло после очередного ритуала, после которого кровь кипела. Он действительно не помнил. Только слова: - Я люблю тебя… - Сожалею. Закрытая дверь комнаты Сагары. Полный отчаяния и ярости взгляд случайного свидетеля – Люминора. Вот и все. Потом эти признания с губ срывались сами и все чаще. И каждый раз Сагара отвечал либо безразличным взглядом, либо словом, от которого иней ложился на волосы Крестника. Они брали друг друга измором. Полные страсти взгляды Крестника, следившего за каждым движением и каждым жестом Сагары. Тот отвечал головной болью. Не сильной, но изматывающей. За якобы случайные прикосновения «бил» наотмашь воспоминаниями Крестника, которые тот уже похоронил. Ярость, страсть… Покой приносила только кровь. Чужая, своя – было уже все равно. Покой и почти наслаждение. Он сходил с ума и был рад этому. Джино ничего не замечал, Йатер недоуменно хмурился, Люминор боялся и переживал, а Сагара… Только улыбался. Пока однажды Крестник не стер эту ухмылку с его губ окровавленными пальцами. А потом забил ее внутрь жестким поцелуем. Первым поцелуем. Это было сладко. Это было больно... Всегда больно. Сколько было таких поцелуев – сорванных, украденных, случайных. Чужие губы всегда были холодны и упрямо сжаты. Крестник вздохнул и открыл глаза. Свидание с памятью окончено. А ему все еще нужно принять решение. Хоть Сагара и не торопит его с выбором, времени уже почти нет. Крестник выехал из комнаты и направился в парк. Колеса кресла тихо поскрипывали, предупреждая о его появлении. Сагара предложил их смазать, но Крестник отказался. Этот скрип говорил ему о том, что он еще жив. Спустившись по пандусу, Крестник повернул на широкую дорожку, чья поверхность была достаточно гладкой, чтобы тряска не доставляла совсем уж непереносимого дискомфорта. В парке было холодно, но это даже к лучшему. Почему?! Почему ОН отпустил?! Что увидел в памяти этого мальчишки такого, что отказался от него? Мысль об этом не давала покоя. Крестник уже почти смирился с тем, что это странное создание присутствует в жизни Сагары. И с тем, что останется в ней навсегда. Если это сделает Сагару счастливым… То, что представил Сагара в качестве объяснения – полная и абсолютная чушь. Здесь было что-то еще… Да и то, что случилось дальше, тоже. Хоть Сагара искренне верил в то, что говорил. У всего этого был и есть еще один смысл. Размытый, укутанный тенью. Но сейчас ему эту тень не развеять. Жаль. Ладно, к черту все. За спиной зашелестели листья. Крестник немного напрягся, а потом снова расслабился. Шаги были до боли знакомы. Спустя секунду волос почти невесомо коснулись. Улыбка приподняла уголки его губ, но потом тут же исчезла, сметенная гримасой боли, исказившей лицо. Огонь, внутри был огонь, перед глазами стояли сполохи. Дыхание перехватило, и Крестник резко дернулся. И тут же страшно закричал. Треск собственных ломающихся костей забил уши, по телу прошла дрожь, и он просто перестал чувствовать его. Бившееся в агонии сознание умоляло о конце, но какая-то его часть сходила с ума от понимания, а потом и шока. Шаги… Были знакомы. Нервная поступь, слишком легкое дыхание… Нет… Пелена огня перед глазами спала, но зрение не желало приходить в норму. Только черно-белые полосы… ЕГО волос. От шока боль немного притупилась, и Крестник смог вдохнуть. Вцепившись судорожно сжатыми пальцами в подлокотники кресла, он медленно, с огромным трудом выпрямился, окидывая безумным взглядом вытянувшегося перед ним юношу. Льдисто-голубые глаза улыбались. - По…чему? – горло нещадно драл огонь, все еще полыхающий внутри. Но сейчас Крестник почти не чувствовал боли. Он уже знал, что это конец. Но… - Никто не отберет его у меня, - губы Йатера дрогнули, и Крестник узнал эту улыбку. Точно также улыбался он сам, совершая очередной кровавый ритуал. Улыбка безумца. – Людей так легко обмануть. Вы все мне поверили. Считали маленьким мальчиком, не принимали всерьез. А я умею ждать, - Йатер опустился перед Крестником на корточки. – Отец сам подписал себе приговор, приведя его. - Но… - пусть тело не слушалось и уже просто умирало, рассудок отчаянно пытался понять. – Как же Шайн? - О, этим я даже горжусь. Это был МОЙ план. Бедный мальчик, он был всего лишь отвлекающим маневром и моей местью. И той ниточкой, которой я привязал ЕГО к себе. Он так беспокоился за этого мальчика… Глаза Крестника широко распахнулись. Не может быть, этого просто не может быть… Йатер… обманул ВСЕХ?! Или… - А ОН… знает? Чистый, искренний смех раскатился по парку: - Конечно. Неужели ты думаешь, что ту силу, которой я владею, мог дать мне простой мальчишка? Нет, Винсент… Крестник дернулся, зашипев от огрызнувшейся на это движение боли. Вот даже как… Так, значит, еще до Шайна Йатер и Сагара… Черт… Черт, черт, черт!! И Сагара… - Зачем был нужен весь этот фарс?! – крик спугнул птиц в парке. – Ты же пытался его убить, по настоящему убить!! - Нет, милый. Мы всего лишь хотели избавиться от вас всех разом. Я знал, что ты встанешь между нами. Я знал, что Люминор попытается отомстить. И я знал, что Шайн попробует спасти Сагару. Вот только с зеркалом немного не рассчитал. Ну да это не проблема. Пара недель в полном одиночестве и я снова в форме. А тебя я недооценил. Не думал, что ты настолько живуч. Губы Крестника раздвинулись в оскале: - Ты не ожидал не только этого. Но и того, что Сагара отпустит Шайна. И что не добьет меня в том подвале. А может, это тебя обманули? Тонкое лицо Йатера побледнело, но никакой другой реакции Крестник не дождался, кроме: - Тогда почему он не добил меня там, в том же подвале? – а голос Йатера все-таки дрогнул: его хозяин хоть и хорошо владел лицом, все же был на грани истерики. Под натиском его ярости сдерживаемая боль пробила наконец все заслоны и хлынула, затапливая тело Крестника. Выворачивая суставы и дробя кости. Изображение перед глазами мгновенно расплылось, по подбородку потекла кровь из прикушенной губы. Агония была ужасной, но страшнее был смех, который сам рвался с его губ вперемешку со словами: - Ты… Глупый мальчишка… Никто… Никогда… Не узнает, чего на САМОМ деле хочет Сагара… Мы все… Всего лишь… Марионетки в его руках… И теперь хозяин обрезал наши нити… Марионетки, Йатер… Марионетки. Огонь… Огонь… Темнота…