PMML

Шото стоял напротив человека, с которым был связан столько лет и с которым будет связан всю оставшуюся жизнь, и не мог поверить собственным глазам. Горечь вкупе с отчаянной, дикой яростью затуманили разум. Всё, чего хотелось сейчас Тодороки – прикончить своего соулмейта, а следом самоуничтожиться и самому. — Ну здравствуй, больной двумордый ублюдок, – скалясь, не очень любезно поприветствовал обладатель второго конца цепи. Он был в футболке, поэтому шея его была открыта и Шото смог разглядеть на ней огромные красные пятна, с ободранной до крови кожей прямо как у него самого. Тодороки тут же подумал о том, что, возможно, не только он противился своей судьбе или… На мгновение Шото замер. Неужели все его пытки и мучения в равной степени были переданы тому, с кем он был связан…

***

Встреча Шото и Кацуки должна была состояться и никакие сопротивления первого не могли помешать этому, ведь как бы Тодороки не пытался отрицать свою связь с Бакуго, по итогу, им всё равно было суждено встретиться. Обоим уже исполнилось семнадцать и в тот не по-осеннему тёплый день в головах Шото и Кацуки одновременно что-то словно переклинило и в себя они пришли уже стоя друг напротив друга. Бакуго сразу сообразил, кто перед ним, а вот Шото, возможно, из-за сильной физической слабости на тот момент, не сразу пришёл в себя. Однако осознание происходящего вскоре накрыло и его; это было похоже на звонкую пощёчину, оставляющую после себя не красный след, а липкое чувство тревоги и неотвратимости. Тодороки просто стоял напротив Бакуго и не мог поверить, что всё это время его тянуло к этому человеку. «Почему именно он?!» – кричал внутренний голос в то время, как пальцы сжимались в кулаки, а глаза пылали злостью. Судьба подкинула Шото ещё одну свинью, избавиться от которой, казалось, не представлялось возможным. Судя по реакции Кацуки, он тоже от радости не прыгал. Знаком с Тодороки он, конечно же, не был, однако тот факт, что именно этот мудак служил причиной всех его страданий, изначально никаких положительных эмоций не вызывал. Успокаивало лишь одно – теперь всё закончится.

***

— Я не хочу иметь с тобой ничего общего, – не отрывая взгляда от ухмыляющегося Кацуки, процедил Шото. — Да, я заметил, – оттягивая ворот футболки, язвительно ответил Бакуго. Злость и отчаянное сопротивление Тодороки почему-то вызывали лишь желание начать бесить его ещё больше. Кацуки пока не задумывался над этим, но где-то глубоко внутри он уже понимал, что Шото всё равно никуда от него не денется. — В этом нет моей вины, – ненависть никуда не делась, но на этот раз слова Шото прозвучали спокойнее. – Не я придумал это издевательство. Тодороки не хотелось верить в то, что этот день пришёл. В голове ни одной связной мысли, только обжигающая ярость. Так хочется исчезнуть, стать невидимым, а ещё лучше и вовсе не существовать. — Что ты хочешь от меня услышать? – Кацуки не разделял состояния Шото, ему не хотелось бежать, исчезать или прятаться. Сейчас Бакуго думал лишь о том, что нашёл наконец предназначенного ему судьбой человека; и теперь вся боль прекратится. – Надеешься, что я стану отрицать свою судьбу? Буду кричать о несправедливости? Не захочу идти на поводу у «цепей судьбы»? Что ты, блять, хочешь услышать? Глупо было даже подумать о том, что Кацуки встанет на сторону Шото. Несмотря на все проблемы и трудности, их жизни кардинально отличаются друг от друга. Ни один, ни второй на данный момент не способны понять и принять сторону другого. — Какой же ты долбоёб, – Тодороки как будто бы просто констатировал факт. Его голос больше не звучал угрожающе. Начинающее заполнять разум отчаяние поглотило почти всё сопротивление. — Я же за такие слова и въебать могу, – подобное замечание не вызвало у Шото никакой реакции, впрочем, не то чтобы Бакуго ожидал от него чего-то пугающего. Тодороки – особенно поначалу – хотелось наброситься на Кацуки: накричать, ударить, обвинить во всей несправедливости. Но сейчас… разве есть во всём этом смысл? Разве Бакуго виноват в том, что именно он стоит сейчас перед Шото?..

***

Из распахнутых окон кухни доносился шум проезжающих мимо машин. Сегодня на улице, несмотря на яркое солнце, было прохладно и, кажется, к вечеру передавали дождь. Шото, сидевший за обеденным столом и явно о чём-то задумавшийся, уже минут пять не сводил глаз с рядом лежащей вилки. К еде он так и не притронулся. — Шото, всё уже давно остыло, – попыталась «вернуть на землю» сына Рей. Конечно, она догадывалась о причине такого поведения, но спрашивать в лоб всё же не решалась. Рей прекрасно понимала, что Шото не захочет её расстраивать, поэтому если он что-то и расскажет, то сделает это вскользь, стараясь опустить важные детали. — Да, прости, – кивая, медленно ответил Тодороки. – Я не голоден. Мне нужно идти, – он как будто бы выпал из реальности и плохо понимал, что сейчас вообще происходит. — Шото, ты пугаешь меня, – Рей встала следом и двинулась за сыном. — Мама, всё в порядке, – отмахнулся Шото. – Не начинай, пожалуйста. Поведение сына действительно очень сильно беспокоило Рей. Она не могла вот так вот просто согласиться с Шото и, оставив его в покое, вернуться к своим обыденным делам. Да, Рей совсем не хочется давить на него, не хочется делать ещё больнее, но что, если, не сделав этого сейчас, не узнав, в чём причина такого его поведения, потом она будет жалеть? Что ей делать, если с Шото что-то случится? Как жить потом, зная, что даже не попыталась помочь? — Шото, это всё из-за того мальчика? – Рей старалась держаться холодно и спокойно. — Боже, мама! – направляющийся в свою комнату Тодороки, резко остановился. – Я же просил тебя даже не начинать. — Уже больше недели прошло с вашей встречи, а ты даже словом не обмолвился о вас. — О каких ещё «вас»?! – вспылил Шото. – Мы не вместе, ясно? Нет никаких нас и никогда не будет! – теперь с уверенностью можно было сказать, что он вернулся в реальность. Рей прекрасно понимала, что подобные разговоры выводят сына из себя, и ей совсем не хотелось расстраивать его, но как ещё она могла понять, что с ним происходит? — Извини, я не собиралась давить на больное, – смягчилась Рей. – Просто ты снова очень пугаешь меня, Шото, – подойдя ближе, она коснулась его плеча, – и я не знаю, что мне делать, как помочь тебе. При любом упоминании о Бакуго у Шото как будто бы что-то щёлкало в голове, и он, чувствуя, как всё его нутро наполняется неконтролируемой яростью, начинал видеть мир как-то иначе; реальность словно искажалась. Эта неожиданная перемена была вызвана в первую очередь чувством безысходности, нещадно сжимающим горло. Тодороки по-прежнему не хотел подчиняться, не желал признавать поражения, но чем сильнее он чувствовал присутствие Кацуки, тем больше понимал, что шансов изменить что-то становится всё меньше. Да и были ли эти шансы вообще?.. Идей, как стереть из своей жизни не желаемого гостя, не было. — Шото? – тихо позвала Рей, наблюдающая за тем, как сильно меняется выражение лица сына. — Всё в порядке, мама, – спокойно произнёс он. – Я пойду к себе. Прости, – и, сбросив руку Рей, Тодороки просто развернулся и ушёл. Что-то внутри Рей оборвалось. Снова.

***

Бакуго уже минут сорок сидел в гостиной, разглядывая картину, которую раньше почему-то никогда не замечал. Вообще, разглядывал, конечно, слишком громко сказано, потому что Кацуки – чью голову занимали сейчас лишь мысли о том, какого хера вообще происходит; и почему Шото Тодороки такой уебан, которому неймётся – скорее просто уставился на что-то, не думая о том, картина это или же просто стена. Никакого восторга работа явно известного художника у Кацуки не вызывала; не потому, что ему не нравилось, нет; всё дело в том, что Бакуго как будто бы смотрел сквозь картину, думая не о цветах или о смысле изображённого, а о человеке, сумевшем вытеснить из разума Кацуки всё, что было «до». Шото Тодороки, сам того не зная, смог с какой-то пугающей лёгкостью заставить Бакуго думать только о нём. Кацуки, никогда прежде с подобным не сталкивавшийся, связывал всё происходящее с «цепями судьбы». Именно они, думал он, послужили причиной того, что Шото, будь он неладен, никак не выходит из его головы. Бакуго, несмотря на всю свою эмоциональность, было очень сложно понять и наконец решить, как же ему вести себя с Шото. Последний вызывал слишком много каких-то непонятных и до этого незнакомых чувств. Нет, Кацуки не назвал бы это любовью, по крайней мере на данном этапе, и точно не сказал бы, что испытывает по отношению к Шото что-то высокодуховное и чистое. Происходящее скорее напоминало Бакуго ситуацию, когда он в возрасте восьми лет на спор засунул руку в найденный в парке, как ему казалось, пчелиный улей. Поступок, несомненно, достоин оценки «наивысшая тупость», но самоуверенный мальчик что тогда, что сейчас был убеждён в том, что ничего страшного не случится; да, скорее всего, будет больно, но несмертельно (на тот момент Бакуго знал о пчёлах только то, что жалят они редко, потому что укус ведёт к гибели насекомого; зрители, наблюдавшие за происходящим – в основном это были одноклассники Кацуки – тоже знаниями в биологии не блистали). Как выяснилось чуть позже, а именно в ту самую секунду, когда Кацуки, словно ошпаренный вытащил руку из улья, объектом дурацкого опыта стали не пчёлы, а осы, покусавшие в тот день мальчика так сильно, что родителям пришлось в срочном режиме везти его в больницу. Сложно сказать вынес ли из той ситуации Бакуго какой-то ценный для себя урок, однако одно он запомнил точно – пугает не столько сама боль, сколько убеждение, что ты бессилен против того, что тебе неподвластно. Точнее, именно обострённый страх перед количеством вызывает стойкое убеждение того, что тебе никак не спастись. Тот рой ос, казалось, состоит из миллиона насекомых, чьё жужжание, усиливавшее панику ещё больше, не переставало преследовать Кацуки ещё долгое время после случившегося. Сейчас Кацуки испытывал что-то похожее, но как будто бы вместе со страхом, который он отрицал и не желал признавать ни в каком его проявлении, добавилось что-то ещё такое, с чем Бакуго никогда раньше не сталкивался. Встреча с Шото позволила самым разным чувствам накрыть Кацуки, не давая тому времени на передышку. Испытывать столько всего сразу по отношению к человеку, с которым ты знаком чуть больше недели, по ощущениям похоже на то, как ты снова суёшь руку в пчелиный улей в надежде на… что? И есть ли вообще какая-то надежда во всём этом? Или все решения, всё что происходит – это всего лишь очередное подчинение, очередной предсказуемый сценарий чьих-то жизней? Что, если Шото был прав?.. Главное, чтобы пчёлы по итогу не оказались оводами, и руки не испачкались в крови.

***

Бакуго, изначально уверенный в том, что его выходка приведёт Тодороки в ярость, решил всё же рискнуть. План Кацуки заключался в том, чтобы насильно заставить Шото прийти на встречу с ним. Благо «цепи судьбы» позволяли теперь не спрашивать разрешения у своего соулмейта и это, несомненно, было на руку Кацуки, привыкшему всегда получать то, что он хочет. Никакой проблемы в своём желании просто увидеться и понять, что же на самом деле с ним происходит, Бакуго не видел.

***

Тот вечер складывался для Тодороки не самым лучшим образом – он, никогда до этого даже не думавший о том, чтобы прикоснуться к алкоголю, напился так сильно – по крайней мере, Шото казалось, что сильно, ведь сравнивать ему было не с чем, – что в какой-то момент почувствовал себя очень даже хорошо. Пил он не один, собутыльником Шото, разумеется, оказался Киришима, которого, кажется, алкоголь не брал только потому, что тот прибывал в полном шоке от происходящего. Всё началось с того, что Эйджиро случайно встретил Тодороки, идущего с работы домой. Судя по выражению лица второго, о настроении его можно было не спрашивать, но Киришима не был бы собой, если бы в очередной раз не докопался до друга. На удивление Шото ругаться не стал, а просто попросил оставить его в покое. Разумеется, Эйджиро и эту просьбу проигнорировал, шутя предложив Шото сходить с ним на какую-то сомнительную вечеринку какого-то непонятного знакомого, чтобы расслабиться. Какова была вероятность того, что Тодороки согласится? Нулевая, думал Эйджиро, прикидывая у себя в голове, есть ли вообще какой-то действенный способ помочь другу. Однако Тодороки, вдруг резко остановившись и посмотрев на Киришиму так, как будто тот сделал какое-то гениальное открытие, абсолютно серьёзно принял предложение. Эйджиро, конечно, не сразу понял, что произошло, а после вопросов Шото: «Ну и куда идти? Или ты это всё выдумал?» вообще изменился в лице так, что, казалось, его переклинило. Хотелось во всеуслышание закричать: «Ты кто, блять, такой и что ты сделал с моим другом?», но вероятность заставить Шото передумать была слишком высока – да и не отошёл Эйджиро ещё от шока, чтобы начать задавать хоть какие-то вопросы, – поэтому, молча развернувшись, оба парня двинулись в сторону предполагаемого места проведения вечеринки.

***

Так называемая вечеринка была полным дерьмом и понять это можно было уже при входе – Шото было абсолютно плевать, куда бежать от всех злоебучих проблем, но вероятность оказаться в каком-то подвале, именуемым себя клубом, в толпе непонятно чем обдолбанных подростков, совсем не прельщала. Однако он уже пришёл и воротить нос было поздно (или всё же нет). Киришима, немного пришедший в себя и успевший уже поздороваться с виновником сего торжества – парень, с которым некоторое время назад беседовал Эйджиро на вид был не сильно старше того же Шото и единственное, что его хоть как-то выделяло из толпы – ядовито-розовые волосы, которые то и дело меняли цвет из-за постоянно сменяющегося и бьющего прямо по глазам освещения. В какой-то момент Шото показалось, что его сейчас стошнит из-за всего этого обилия неприятных цветов и звуков, смешивающихся в какую-то непонятную субстанцию и бьющих прямо по голове. Атмосфера ни к чему хорошему и приятному не располагала. — Эй, Шото! – закричал в ухо Киришима, раздражая Тодороки ещё сильнее. – Хочешь я принесу тебе выпить? — Да, – Шото не кричал, в этом не было необходимости. Эйджиро и без того прочитал всё по губам, и убежал довольный в сторону барной стойки. Оставаться в этой толпе, под все эти отвратительные звуки не хотелось от слова совсем, поэтому, как только Киришима вернулся, Тодороки схватил его за рукав футболки и потащил к двери с надписью «ЗАПАСНОЙ ВЫХОД». Эйджиро не сопротивлялся, только громко выругался пару раз и попросил Шото не идти так быстро, потому что «Я, блять, заплатил за них вообще-то, а из-за тебя, мудака, половина уже на полу…»

***

Эйджиро и Шото вышли во внутренний дворик, людей в котором, казалось, ненамного меньше, чем в самом помещении, поэтому, долго не раздумывая, Тодороки кивнул в сторону металлической лестницы, ведущей прямо на крышу. — Да ты что, совсем ебанулся?! – не выдержал тут Киришима. – Сейчас бы прийти в клуб, чтобы через пять минут свалить из него на крышу! Да ещё и с бухлом, половину которого я уже, блять, разлил по твоей милости! Эйджиро развернулся и собирался было вернуться обратно в царство непонятных и неприятных людей, но Шото успел быстро обойти друга и, выхватив оба стаканчика, словно скороговорку произнёс: — Я сам понесу, и ничего больше не разолью, обещаю. Киришима хотел было снова начать ругаться, но что-то во взгляде Шото тут же заставило его передумать, и он, пробурчав себе под нос, что когда-нибудь точно прикончит Тодороки за подобные выходки, направился в сторону лестницы.

***

Эйджиро совсем уже успокоился и даже успел признать про себя, что, кажется, идея Шото была не такой уж и провальной. Здание было невысоким – всего три этажа, поэтому вид с крыши открывался не то чтобы невероятный, но дух тем не менее захватывало. Прохладный ночной ветерок приятно обдувал лицо и руки. Взгляды Шото и Эйджиро были устремлены куда-то в небо, каждый думал о своём, пока Киришима не прервал тишину вопросом: — Что с тобой, Шото? Тодороки, резко распахнувший глаза, повернулся к Эйджиро и секунд тридцать, не в силах сосредоточиться, как будто бы смотрел куда-то сквозь него, а затем не без удивления ответил: — Что-то не так? Признаться честно, Киришима ненавидел, когда Шото отвечает вопросом на вопрос; в такие моменты ему казалось, что над ним издеваются. Однако сейчас Эйджиро почему-то совсем не злился. Ему вдруг стало очень грустно. За Шото. Может, это алкоголь так действовал, а может, Эйджиро просто почувствовал какую-то вселенскую печаль, исходящую от друга; печаль, которую Эйджиро до этого самого момента замечать отказывался. — Ты выглядишь хуже обычного и… у тебя глаза такие… пустые, – голос задрожал, и Киришима, совершенно не понимающий, что такое с ним происходит, попытался как можно непринуждённее откашляться, дабы не выдавать свои переживания ещё больше. – Шото, ты ведь не пьёшь, а тут… так легко согласился. Расскажи мне, что с тобой происходит, я ведь твой друг, я постараюсь тебе помочь, я… — Ты такой внимательный, – кажется Шото рассмеялся – искренне и по-доброму. Таким расслабленным Киришима его ещё никогда не видел, – хотя, с другой стороны, я ведь всегда такой… недовольный и несговорчивый, да? – слегка пнув друга в плечо, Тодороки потянулся к стакану и сделал последний глоток того, что Эйджиро называл «непонятной бурдой». — Никогда нормально на вопросы не отвечаешь, прямо бесишь меня этим, – Киришима поднялся, схватил пустой стаканчик Шото и двинулся в сторону лестницы. – Пойду ещё принесу, хотя тебе явно уже хватит, но раз ты по-другому ничего рассказывать не собираешься, придётся тебя напоить как следует. Глядишь, и расколешься. — Да, я что-то как-то быстро опьянел, – падая обратно на холодный цемент, прошептал Шото. — Ещё бы, – хмыкнул Киришима, – кто вообще пьёт на голодный желудок. Ладно, я пошёл, вернусь быстро, главное, не уходи никуда и не свались вниз, мать твою. — Нет, не мать, – неожиданно громко воскликнул Шото, направив указательный палец в небо, – лучше отца. Нахуй его. — Пиздец, – уже забравшись на лестницу покачал головой Эйджиро. – Не человек, а несчастье какое-то.

***

Сложно сказать, как так совпало, но именно в эту ночь Бакуго решил встретиться с Шото, не ставя того в известность. Возможно, если бы не те дикие чувства, не дающие Кацуки покоя, он в жизни бы не решился на подобную махинацию, но сейчас всё сложилось так, что Бакуго, привыкший получать то, что он хочет, захотел Тодороки; захотел на каком-то подсознательном, пока ещё неконтролируемом уровне. Признаваться себе, что он просто хочет увидеть Шото, Бакуго отказывался. Ему казалось, что всё происходит неспроста; казалось, что это не просто желание, а что-то намного большее.

***

Алкоголь – Шото, как и Эйджиро, понятия не имел, что конкретно он пил – приятно затуманил разум и на какое-то время все проблемы просто исчезли из головы Тодороки. Думалось немного туговато, поэтому Шото, решив, что это знак наконец расслабиться и успокоиться, просто отпустил все внутренние переживания; крепкие узлы, сильно сжимающие что-то внутри, казалось, не просто ослабли, а развязались сами собой и это чувство было самым приятным. Не думать – лучшее, что случалось с Шото. Но внутреннее спокойствие продлилось недолго. Не успел Киришима отправиться за новой порцией алкоголя, как Тодороки, словно ведомый какой-то неестественно возникшей в голове установкой, быстро встал с крыши, и направился в сторону лестницы. Что-то внутри как будто бы шептало, что он должен сделать и Шото, чувствующий себя слишком хорошо, чтобы сопротивляться, подчинился.

***

Если спросить у Шото помнит ли он, как шёл к пирсу, ответ будет отрицательным; если спросить у Шото знает ли он, зачем он сюда пришёл, ответ снова будет отрицательным. Все мысли словно покрылись пеленой, и поэтому Тодороки не пытался докопаться до истины. Даже увидев Бакуго, стоящего у самого края и, нахмурившись, разглядывающего что-то вдали, Шото не почувствовал ничего, кроме желания как-нибудь иронично пошутить, а ещё лучше толкнуть противного Кацуки прямо в воду; но, увы, пелена не спала, поэтому ничего остроумного Тодороки не придумал, а толкать не стал просто потому, что было слишком лень убегать потом от Бакуго. Пирс был освещён множеством фонарей, поэтому, несмотря на ночь, светло здесь было как днём. От воды очень приятно пахло свежестью и Шото, прикрыв глаза, глубоко вдохнул – это был тот самый момент спокойствия, к которому Тодороки всегда стремился, но которого никогда в его жизни не было. Нынешнее состояние внутреннего равновесия было очень хрупким, но сама мысль о том, что к нему удалось приблизиться, дарила Шото призрачную надежду на что-то хорошее. Наверное, думал Тодороки, завтра я проснусь и от всего этого не останется даже воспоминаний. Однако подобные размышления быстро ускользали от него, поэтому Шото, уставший, но по-своему счастливый, просто пытался не растрачивать оставшееся хорошее на неприятные и панические мысли. — Ты что, уснул там? – в голосе Бакуго чётко чувствовалось раздражение и ещё что-то… волнение? Сразу разобрать не удалось. Шото распахнул глаза и, непроизвольно улыбнувшись, двинулся к Кацуки, продолжающего стоять у самого края пирса, но смотрящего теперь не куда-то вдаль, а прямо на него. Действия Шото казались Бакуго чем-то настолько неожиданным, что тот растерялся. — Ты обдолбанный, что ли? – то ли удивлённо, то ли испуганно поинтересовался Кацуки. — Нет, с чего бы это, – спокойно ответил Шото, приблизившись к Бакуго. – У тебя вид такой, как будто ты инопланетянина увидел, – сказанное почему-то позабавило самого Тодороки, и он, улыбнувшись ещё шире, похлопал Кацуки по плечу, от чего тот вздрогнул всем телом. – Будешь так дёргаться нас волной накроет, – после этих слово Шото громко рассмеялся. — Чего, блять? – попытавшись взять себя в руки, Бакуго быстро сбросил с себя руку Тодороки и взглянул на него так, словно тот нёс какую-то несусветную дичь. Впрочем, так оно и было. — Ну в смысле, что волны из-за тебя под… – на середине предложения Шото как будто бы надоело объяснять, и он, махнув рукой, уставился на фонарь. — Ты, блять, точно обдолбался, – сделал неутешительный для себя вывод Бакуго. — Да нет же, – немного обиженно ответил Тодороки, вновь переведя взгляд на Кацуки. – Я просто немного выпил и теперь… мне хорошо, поэтому не порти, пожалуйста, момент. — Ой, ну извини, – с неприкрытой иронией произнёс Бакуго. — Почему ты тут же начинаешь злиться? – такой Тодороки даже немного пугал Кацуки, ожидающего от сегодняшнего вечера скорее криков и проклятий, нежели спокойствия и рассудительности. – Это ведь не я насильно привёл тебя сюда. От умозаключений Шото весь Бакуго словно бы вспыхнул, но, крепко сжав ладони в кулаки, сдержался, дабы не начинать то, что не сможет потом закончить. — Удивительно, как все насекомые всегда собираются на свет фонарей. Не знаю понимают ли они, что это может привести их к гибели, но… не думаю, что это остановило бы их, – Кацуки проследил за взглядом Шото и, поняв, почему он смотрит на фонари, поинтересовался: — Что ты имеешь в виду? — Я сегодня насекомое, а ты свет, – взгляды Шото и Кацуки вдруг резко встретились, – да, Бакуго? Слова Тодороки отчего-то сильно задели Кацуки – нет, он не хотел отрицать очевидного точно так же, как и не хотел признавать, но где-то внутри понял, что всё уже давно решено; раньше он просто знал об этом, знал и жил, воспринимая как должное и не придавая этому какое-то особенное значение, а сейчас почувствовал. Бакуго словно коснулся откровения, о существовании которого до этого самого момента мог только догадываться. — Но я не хочу быть насекомым, я не хочу жить так, понимаешь? Это неправильно, так не должно быть, – Шото говорил спокойно, и в его голосе не было ни намёка на агрессию; лишь печаль и безысходность, которые он всегда ото всех старался скрыть. — В этом нет моей вины, Шото, – хрипло произнёс Кацуки. Каждый день становился для него каким-то открытием, с которым он не знал, что делать и потому никогда о нём не просил. — Ты та часть системы, что не желает сопротивляться, – хмыкнул Шото. – У тебя есть всё для того, чтобы изменить как свою, так и другие жизни, но что ты выбрал, Бакуго? – не сложно было догадаться, к чему клонит Тодороки, но Кацуки промолчал. Шото не думал о том, чтобы сделать Кацуки больно; ему лишь хотелось быть честным и перед ним, и перед собой. — Это даже не любовь, я просто привязан к тебе стальной цепью и мне никак и никогда её не разорвать, – голос Тодороки звучал глухо и низко. – Только шею натирает – больно так, до крови. И знаешь, кажется, теперь я мечтаю даже не освободиться, а просто умереть. — Заткнись! — Порой представить страшно, как было бы приятно позволить себе дёрнуться с такой силой, чтобы услышать хруст собственных костей. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — Каким бы это было упоительным наслаждением, но, увы, это невозможно, – улыбка не спадала с губ Шото. – Да и ты бы не дал, ведь ты такой… Договорить Тодороки не дал кулак Бакуго – удар пришёлся в область носа, и получился смазанным. В первые секунды Кацуки сильно испугался того, что натворил, но, услышав смех упавшего на пирс Шото, кое-как подавил в себе желание добить того ногами. — Ты такой лжец, Бакуго, – немного успокоившись продолжил Тодороки. Крови было много, она стекала из носа в рот и Шото даже не пытался как-то вытереть её; ему как будто бы было всё равно. – Каждый раз, когда я думаю, что мне уже плевать, что я привык и грёбаная цепь на моей шее не приносит мне больше никакого дискомфорта, ты натягиваешь её с такой силой, что в глазах темнеет, и я снова падаю в бездну, не готовый к такому повороту событий, хотя давно уже стоило бы привыкнуть. Иногда меня так накрывает, что хочется безостановочно кричать тебе о том, какой ты ублюдок и как сильно я тебя ненавижу, но… разве в этом есть хоть какой-то смысл? — Ты заебал строить из себя жертву, – Кацуки было больно, очень больно, но показывать своих чувств сейчас совсем не хотелось. — Нет, это, если честно, первый раз, когда я открыто говорю о своих чувствах, – в рот попало много крови, металлический вкус которой совсем не нравился Шото – потому что всегда напоминал ему об отце, – поэтому, поднявшись, он подошёл к самому краю и плюнул в надежде хотя бы немного избавиться от мерзкого чувства. Не вышло. — Прости, что ударил, – тихо произнёс Кацуки, наблюдающий за тем, как Шото обратной стороной футболки проводит по языку. — На твоём месте я поступил бы точно также, – морщась ответил Тодороки. – Это что-то вроде первого шага. Быть может, с тобой ещё и не всё потеряно. — Снова херню несёшь, – тяжело вздохнул Бакуго. — Если ты на полном серьёзе думаешь, что у нас всё наладится, и мы, до пизды счастливые, будем на каждые праздники ездить к твоим родителям, чтобы показать, как у нас всё классно, то ты наивный долбоёб. — Меня сейчас стошнит, – поморщился Бакуго от слов Шото. – Ты ебанутый и это факт, но случилось то, что случилось и мы вместе. — Нет, нет, нет, – оставив попытки избавиться от неприятного вкуса крови, тут же вмешался Шото. – Я лучше сдохну, чем смирюсь и приму всю эту хуйню с «цепями судьбы». Пора бы тебе это уже понять и запомнить. «Понял и запомнил» Бакуго ещё при первой встрече, однако мириться с этим не собирался. Если Шото думает, что сопротивление приведёт его к успеху – это его проблемы. Кацуки, каким бы невозможным это не казалось, всегда получает то, что он хочет. Да, Шото может быть во многом прав, ему может быть больно и Бакуго не отрицает этого, наоборот, сегодня он понял и принял это, решив, что связан именно с Тодороки потому, что никто другой помочь тому не сможет. Нет никакой ошибки, думал Бакуго, ведь он тот самый человек, что всегда был нужен Шото. — Ты можешь меня до дома подбросить? – не догадывающийся об умозаключениях Кацуки, поинтересовался Шото, глаза которого уже начинали закрываться. — Конечно.

***

— Ебучий Шото, – положив стаканчик туда, где до этого валялся исчезнувший друг, спокойно выругался Эйджиро. – Надеюсь, ты не сдох где-нибудь по дороге. Алкоголь больше не казался таким вкусным, а небо не манило своей красотой и бесчисленными звёздами. Надежда помочь исчезла вместе с Шото.