PMML

Бакуго приходит в себя как раз в тот самый момент, когда думает о том, что грозно дышит прямо в губы Шото. Наверное, если бы не вновь одолевшая его злость, он бы даже успел смутиться. Кацуки делает быстрый шаг назад и теперь смотрит в холодные глаза Тодороки, взгляд которых, кажется, не меняется никогда. «Нет, в тот раз он смотрел совсем по-другому…» – с невиданной скоростью проносится в голове у Бакуго – та встреча на пристани всё никак не выходила у него из головы. Кацуки сложно угнаться за собственными мыслями и желаниями: в одно мгновенье ему хочется ударить, убить, уничтожить Тодороки, а уже через секунду поговорить, узнать его, защитить и… обнять. Да, последнее всё чаще приходит в голову и Бакуго уже просто не знает, как ему реагировать на подобное, потому что игнорирование больше не работает. — О чём ты думаешь? – спокойно спрашивает Шото, прерывая ход мыслей Кацуки. Сегодня он одет во всё чёрное: водолазка, брюки и какие-то ужасно массивные ботинки, ударом которых, казалось, можно было бы кого-нибудь убить. «Например, меня», – серьёзно думает Бакуго, прежде чем ответить на вопрос. — Как будто тебе не плевать, – ухмыляется Кацуки параллельно перебирая в голове возможные ответы. — Не плевать, – сегодня Тодороки был как-то по-особенному спокоен и совершенно не походил на того, кто ещё совсем недавно буквально хотел убить Бакуго, отрицая их связь. Кацуки подобное поведение своего соулмейта не особо нравилось, скорее даже наоборот, оно настораживало сильнее обычного. Шото тот, кто отрицает «цепи судьбы» и по собственной воле никогда их не примет – это было непреложной истиной – и, конечно, Бакуго не смел забывать об этом. — Может ты заболел, Шото? – за язвительным тоном и дурацкими вопросами Кацуки пытался скрыть свою обеспокоенность и желание узнать, что же так сильно поменяло поведение Тодороки. — Ты, наверное, всё в толк не возьмёшь, чего это я такой спокойный и почему мы вообще встретились? – словно прочитал мысли Бакуго Шото. От неожиданности и, как он считал нахальства, Кацуки тут же вспыхнул аки политое бензином бревно: — Да пошёл ты, ублюдок! Выражение лица Шото ничуть не изменилось, ведь другой реакции он и не ждал. — Какой же ты всё-таки громкий, – закрыв глаза, Тодороки коснулся виска указательным пальцем. – Просто ужас.

***

Обычно полная сил и желания наорать на сына Мицуки в последнее время находится где-то на грани между беспокойством и отчаянием – она хочет, но отчего-то так и не решается попросить мужа узнать больше о соулмейте Кацуки. Всё в эти дни ощущается каким-то больным и неправильным. Мицуки, изначально думавшая, что встреча Бакуго со своей судьбой, расставит всё по местам, сейчас всё сильнее понимает, какой это было ошибкой. Её сын, прошедший через столько страданий, не просто не нашёл любви, спокойствия и утешения, а наоборот, погряз в муках боли и отсутствия выбора ещё больше и сильнее, чем прежде. Конечно, Кацуки сам в жизни бы не признался, что ему плохо, что он переживает, пожалуй, самый сложный период; однако это признание и не требовалось, ведь всё читалось предельно ясно и без слов.

***

Масару, вернувшийся из очередной деловой поездки, был так удивлён застав жену плачущей у рождественской ёлки, что минуту просто стоял на месте не смея пошевелиться; казалось, это какой-то дурацкий розыгрыш. В руках у Мицуки была небольшая деревянная игрушка в форме домика, в окне которого красовалась фотография маленького Кацуки с гордо поднятой головой и, как всегда, растрёпанными волосами. Всего таких домика было три – самый большой с фото Масару, чуть поменьше с Мицуки и самый маленький – домик Кацуки; это было чем-то вроде давней традиции – в форме пирамиды вешать на ёлку все эти три домика с лицами членов семьи. Всё это когда-то символизировало любовь и сплочённость семьи Бакуго. — Дорогая, что случилось? – осторожно подошёл к жене Масару. Вздрогнув от неожиданности, Мицуки повернулась к мужу и, сжимая в руках домик сына, тихо произнесла: — Ему так больно, понимаешь? Так больно! – и после этих слов расплакалась ещё сильнее. Масару, не произнося больше ни слова, крепко обнял жену. Ни в каких объяснениях происходящего он больше не нуждался. Всё было и без того понятно – страдания Кацуки продолжаются и Мицуки больше не в силах видеть, через какую боль проходит их сын.

***

Масару не составило никакого труда найти соулмейта Кацуки. Уже на следующий день папка со всей информацией о человеке, с которым был связан его сын, была у него в руках. Бакуго много думал о том, как встретится с этим парнем, что ему скажет; в голове всплывали самые разные сценарии возможных событий. А затем Масару открыл папку и, увидев маленькую фотографию, прикреплённую к правому верхнему углу и напечатанное на всю страницу «ШОТО ТОДОРОКИ», выронил всё содержимое из рук. С выпавшего на пол фото на него смотрел повзрослевший Шото, отличительными чертами которого были мертвенно-холодные глаза и шрам на левой части лица. Ошибки быть не могло – Шото Тодороки, сын Энджи Тодороки, являлся человеком, предназначенным Кацуки «цепями судьбы». Происходящее было похоже на кошмарный сон и ничего, кроме страха и удивления, не осталось в голове у Масару. — Этого не может быть… – тихо прошептал мужчина, с силой вцепившись в письменный стол, что находился позади него.

***

Боль и беспокойство никуда не делись, скорее наоборот, стали только глубже и сильнее. Однако Масару абсолютно точно решил, что не имеет никакого права вмешиваться в отношения Кацуки и Шото. Да, наверное, со стороны это могло выглядеть безответственно и очень опасно, но сам Масару так не считал. Шото наверняка знает, кто отец его соулмейта; знает, какую роль этот человек играет в исчезновении его собственного отца. В общем, сложить два плюс два не так уж и сложно, поэтому Масару совсем не хочется усугублять ситуацию. Он не винит Тодороки в том, что тот не желает принимать свою судьбу, как и не винит своего сына в его навязчивой идее подчинить себе своего соулмейта. Эти двое ничего не знают друг о друге и вмешиваться сейчас в их отношения, пытаясь показать им, что они не правы, далеко не лучший вариант. Масару прекрасно знал, что Кацуки не станет его слушать. Да и как он объяснит сыну причину знакомства с семьёй Тодороки? Это невозможно. Шото – мальчик, переживший столько страданий, тоже навряд ли захочет прислушиваться к мнению человека, связанного с Кацуки. Мицуки было сложно поверить в то, что Масару оставит всё, как есть; что он даже не попытается помочь их сыну. Она не могла понять, что происходит и почему Масару так с ними поступает, поэтому объяснить жене, что они просто не имеют права вмешиваться в происходящее, пожалуй, было сложнее всего. — Дорогая, вмешавшись сейчас, мы сделаем только хуже. — Что ты такое несёшь, Масару?! – никак не желала понимать и успокаиваться Мицуки. – Наш сын страдает, ему плохо и больно. Мы должны помочь ему! — Конечно, мы ему поможем, – не отступал Масару. Он осторожно подошёл к жене и, взяв её за руку, спокойно продолжил: – Мы всегда будем рядом с Кацуки, будем следить за тем, чтобы он был в порядке настолько, насколько это возможно, но, Мицуки, ты должна понять и принять то, что наше вмешательство не спасёт его, нет. Никто не имеет права лезть в дела двух соулмейтов иначе мы всё уничтожим. Глаза Мицуки вновь наполнились слезами. Ей было невыносимо больно слышать эти слова от человека, на которого она возлагала столько надежд. Чувство безысходности, словно петля, сомкнулось на шее и сжалось. — Я так не могу… — Мицуки, я люблю вас с Кацуки больше всего на свете и именно поэтому я никогда и ни за что не поступлю так с вами. Наш сын намного сильнее, чем ты думаешь. Он сам справится с выпавшими на его долю трудностями, а мы с тобой всегда будем рядом, чтобы поддержать его. Возражения были бесполезны. Они никак не могли повлиять на решение мужа. Масару точно также переполняли чувства страха и тревоги; возможность потерять сына была для него одним из самых худших кошмаров, но он понимал, что его вмешательство в «цепи судьбы» никому ничего хорошего не принесёт. Что, если желание помочь станет отправной точкой чьей-то гибели? Масару был уверен в том, что Кацуки и Шото должны сами разобраться с проблемой принятия друг друга.

***

На улице уже смеркалось. Эйджиро и Шото, задержавшиеся после дополнительных занятий, выходили из школы. В последние несколько лет это стало чем-то вроде традиции – ждать пока освободится тот, кого попросили остаться, чтобы затем вместе пойти домой. Киришима, очень сильно поглощённый чем-то, увлечённо продолжал свой рассказ. Поначалу Шото совершенно его не слушал, потому что был абсолютно уверен в том, что друг вновь несёт какую-то неинтересную околесицу. Однако на моменте, когда Эйджиро, выжидающе глядя на Тодороки, замолчал, Шото тут же попытался сделать вид, что он в курсе происходящего. — Ну так что, помнишь того чела, к которому мы на тусовку ходили? Ты ещё напился тогда, – то ли делая вид, что не замечает отрешённого взгляда Тодороки, то ли просто привыкнув к такому поведению друга, ещё раз переспросил Киришима. — А, да, помню, – негромко промямлил Шото, вспоминая ту злополучную ночь. Такое даже если сильно захочешь, не забудешь. — Так вот, как я и говорил – схватили его вчера с наркотой этой, а он так сильно испугался, что сдал всех, – Эйджиро был так заинтересован происходящим, что на секунду Шото тоже стало любопытно, – и того странного чувака, которого никто никогда не видел. Уверен, он врал. Ну знаешь, пытался любыми способами свою задницу спасти, – криво улыбнувшись, хмыкнул парень. — Какого ещё чувака? – не успел Шото задать вопрос, как тут же пожалел об этом. Лицо Эйджиро тут же из насмешливого превратилось в раздосадованное: — Шото, блять, я кому тут полчаса распинался?! Какого хера ты снова меня не слушал?! Тодороки на данные вопросы отвечать, конечно же, не стал. Он даже не извинился, а просто продолжил вопросительно смотреть на друга, готовый к очередной порции обвинений и неуверенный в том нужен ли ему, собственно, этот ответ. Какая ему вообще разница, кто там стоит за этой историей? Киришима, предварительно пригрозив другу кулаком, не только на вопрос ответил, но и саму историю ещё раз вкратце пересказал: — Тот чел, у которого мы были в тот день, давно продажей наркотиков промышлял, а в последнее время ещё что-то толкать начал, – ни злость, ни обида в голосе Эйджиро больше не прослеживались; всё же Шото очень повезло с другом – мало кто так добр и отходчив. – Все говорят, что это типа какой-то новый усовершенствованный вид очередного модного наркотика, но это не так. — А тебе-то откуда знать? – недоверчиво поинтересовался Шото. — А ты заткнись и не перебивай, тогда и узнаешь, – грубо ответил Киришима, продолжая свой рассказ. – Этот «особый вид наркоты» покупали в основном только те, у кого были проблемы с цепями судьбы, – это упоминание заставило Шото сильно напрячься. – В общем, не для всех. Поначалу как-то не очень шло, а потом люди словно с ума посходили. — Я не понимаю, – недоверие сменилось хорошо различаемой тревогой. Заметив реакцию друга, Киришима на мгновение засомневался стоит ли продолжать говорить о подобном. Быть может, было бы лучше перевести всё в шутку и как-то отвлечь Шото? Нет, Эйджиро слишком хорошо знает Шото, чтобы поверить в то, что тот вот так вот просто забудет всё сказанное. Наверное, весь разговор изначально был ошибкой. Ещё раз взглянув на Тодороки, который теперь, казалось, был полон ожидания и нетерпения, Киришима, тяжело вздохнув, продолжил: — Перестань меня перебивать. Пожалуйста. – Шото согласно кивнул, что было совсем ему не свойственно, ведь обычно он никак не реагировал на подобные просьбы. – Да, для многих цепи судьбы – это своего рода предназначение, что-то нерушимое, что-то, чему все мы следуем по умолчанию, но… – Киришима замялся, – много тех, кто потерял свою судьбу. Не важно смерть это или ещё какая-то другая причина, – Эйджиро пытался сделать так, чтобы его голос звучал как можно непринуждённее. – Есть и те, кто ну… – в попытках подобрать правильные слова он начал смотреть куда-то в сторону и на мгновение как будто бы завис. — Как я? – вновь вмешался Шото. — Да, как ты, – сделав небольшую паузу и тяжело вздохнув, Киришима посмотрел на друга. – Те, кто не желает принимать и подчиняться. — Но причём здесь этот наркотик? – Тодороки по-прежнему не мог добраться до истины. Тревога смешалась с любопытством и теперь ему действительно хотелось разобраться. — Это не просто наркотик, Шото, – серьёзно произнёс Эйджиро. – Конечно, я не знаю, как точно эта штука действует, но она типа помогает как-то побороть зависимость от цепей судьбы. Только на какое-то время, разумеется, – тут же сделал оговорку Киришима. — Откуда тебе столько всего известно? — Ну я вообще-то хорошо общался со многими, кто в этом дерьме варился, да и тот чел был моим хорошим знакомым, а он как обдолбается, так всё, рот закрыть не может и просто всё как есть выкладывает. — И где он брал эти вещества? Сам делал? Киришима рассмеялся, а затем, улыбаясь, ответил: — Да у него мозгов бы не хватило для подобного. — Тогда кто ему их поставлял? Эйджиро такая заинтересованность нравилась всё меньше, и он уже раз сто успел пожалеть, что вообще начал этот дурацкий разговор. — Шото, никто не знает. Я же тебе в самом начале сказал, что он на какого-то чувака начал гнать, но никого так и не нашли. Какая вообще разница. Лавочку прикрыли, поэтому всё, забудь. Посчитав разговор оконченным, Киришима, полный уверенности, что всё так и должно закончиться, двинулся вперёд, в сторону дома. — Ну, ты идёшь? – надеясь, что Тодороки последует его примеру, спросил парень. — Эйджиро, я знаю, что ты не всё мне рассказал. Скажи мне, на кого указал этот дилер? — Блять, Шото, ну что ты за человек такой, – вмиг разозлился Киришима. – На кой чёрт я вообще тебе это всё рассказал! Да ты же вообще меня не слушал, а теперь вдруг тебе интересно стало, что там за наркотики и кто их производит! — Ты же знаешь, что если ты мне не скажешь, то я всё равно найду того, кто знает и расскажет, – абсолютно спокойно ответил Тодороки, чем сильно напугал друга. Резко отбросив портфель в сторону, Киришима быстро двинулся в сторону Шото. Остановившись в нескольких сантиметрах от лица Тодороки, Эйджиро, полный злости и желания как можно сильнее ударить друга, сквозь зубы произнёс: — Ну какой же ты мудак! — Я знаю, – ни одна мышца не дёрнулась на лице Тодороки. – И мне очень жаль, что я так сильно разозлил тебя, но ты сам прекрасно знаешь, что со мной происходит, поэтому я очень хочу, чтобы ты рассказал мне всё. Всю правду, которую знаешь. Злость съедала Киришиму так сильно, что буквально на секунду ему показалось, что он действительно сейчас ударит Шото, но после его слов всё внутри как будто бы сломалось и рухнуло в какие-то тёмные глубины. Эйджиро с самого первого дня, как узнал о всей боли Тодороки, искренне хотел ему помочь. Он и сам не понимал, почему этот странный и отрешённый парнишка вызывает в нём такие тёплые дружеские чувства; не понимал, почему они не просто продолжают дружить, но и словно с каждым днём становятся всё ближе друг к другу. Все эти чувства, мысли и эмоции не давали Киришиме покоя. Он по-настоящему не знал, как сделать так, чтобы человек, что являлся для него лучшим другом, мог почувствовать себя лучше. — Никто не знает точно, но я много раз слышал, что речь идёт о каком-то неизвестном парне, который живёт где-то за чертой города. В каком-то, кажется, заброшенном районе, – голос Эйджиро звучал глухо, казалось, что он сам выносит себе приговор. – Но полиция так ничего и никого не нашла, да и про наркотики эти сейчас ничего не слышно. Не существует никакого призрачного производителя, Шото. Ты же это понимаешь, да? — Спасибо, Эйджиро, – положив руку на плечо друга, улыбнулся Тодороки, и эту улыбка окончательно убила Киришиму, в котором не осталось ничего, кроме чувства вины, страха и бессилия. Не говоря больше ни слова, Эйджиро сбросил с себя руку Шото, поднял свой испачкавшийся рюкзак и двинулся в противоположную от друга сторону. В будущем Эйджиро Киришима ещё долго будет вспоминать об этом разговоре; его никогда не покинет чувство вины за то, что именно он стал отправной точкой всех событий, что уже так скоро затянут Шото.

***

Последние несколько дней Шото всё никак не мог выкинуть из головы мысль о том, что есть кто-то, кто мог бы помочь избавиться от ненавистной связи с человеком, которого он сам в свои возлюбленные не выбирал. Мысль эта, словно вирус, распространялась в голове Тодороки с бешеной скоростью, не давая тому спокойно есть, спать, учиться и даже просто думать о чём-то другом. Шото безоговорочно решил для себя, что сделает всё возможное, дабы воспользоваться шансом разорвать столь ненавистные «цепи судьбы». Однако одно большое «но» не давало парню покоя. Имя этому «но» был Кацуки Бакуго. Допустим, у Шото получится «освободиться» и что дальше? Киришима ведь сказал, что действие наркотика не длится долго. Что делать после того, как всё вернётся на круги своя? Вновь и вновь нюхать/колоться только бы не чувствовать себя прикованным к нелюбимому человеку? Замена одной зависимости другой? Столько вопросов мучали Тодороки. И где искать на них ответы он не знал. Поиски неизвестного парня, якобы живущего где-то за чертой города, не дали почти никакого результата – никто из тех, у кого Шото пытался что-то выяснить не заходил так далеко за город. И это легко объяснимо – вся жизнь была сосредоточена здесь, в самом большом мегаполисе; ни у кого и никогда не возникало даже мысли пересекать его черту, потому что все прекрасно знали, что ничего, кроме нищеты и смерти за пределами городов их не ждёт. Никто не посвящал Шото, впрочем, как и всех остальных детей, что и кто живёт в заброшенных районах страны. Да и не то чтобы сами взрослые знали что-то интересное или стоящее. Единственное, что напоминало о жизни по ту сторону забора – это дурацкие и совсем неправдоподобные сказки о неизвестных чудовищах и огромные заржавевшие и потемневшие металлические таблички с огромными надписями на них «ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Весь забор, протянутый вдоль городов и разделяющий их от неизведанного, был усеян ими. Дальше виднелись лишь высокие и полуразрушенные здания, о которых больше ничего известно не было. Шото никогда вживую ни забора, ни этих зданий не видел; только на картинках учебников и каких-то старых журналов в библиотеке.

***

Люди любят наводить страх друг на друга, придумывая и рассказывая самые неправдоподобные небылицы о тех или иных вещах. Так случилось и с заброшенными территориями, что окружали бóльшую часть страны. Когда-то большие и индустриально развитые города оказались разрушены и разорены из-за начавшихся природных катаклизмов, поэтому выжившим людям пришлось покинуть их. Прошло много лет с тех пор, как природа успокоилась, а люди нашли комфорт и спокойствие в городах, что отстроили с нуля за много километров от тех мест, что когда-то были их домом.

***

— Какой же ты всё-таки громкий, – закрыв глаза, Тодороки коснулся виска указательным пальцем. – Просто ужас. — Какой же ты всё-таки невыносимый, – передразнил Шото Бакуго. В ответ на эту выходку Тодороки улыбнулся, чем ещё больше удивил Кацуки. Причина их сегодняшней встречи проста – Шото, не найдя практически никакой информации о неизвестном создателе наркотика, подавляющего «цепи судьбы», решил пойти ва-банк и встретиться с Кацуки в надежде, что тот ему поможет. Тодороки – как бы странно это не звучало даже для него самого – лелеял какую-то странную и призрачную надежду на то, что Бакуго может что-то знать. — Думаю, хватит ходить вокруг да около, – выражение лица Шото вмиг стало серьёзным, – давай сразу перейдём к делу – что ты знаешь о веществе, способном освобождать от «цепей судьбы»? Бакуго, совершенно непонимающий, какого чёрта происходит, подумал сначала, что это какая-то очередная провокация от ненормального Тодороки. Однако Шото выглядел действительно заинтересованным и сосредоточенным, словно ожидал какого-то определённого ответа. — Что ты несёшь, Шото? Всё никак не успокоишься? – судя по реакции Бакуго, он точно не был тем, кто эти ответы мог дать. Ещё секунда и от спокойствия и заинтересованности Шото не осталось и следа. Его как будто подменили. Кацуки тут же заметил, как гнев наполнил Шото. С виду просто холодный, он – по мнению Бакуго – излучал бешеную и неконтролируемую злость. Тодороки был столь нестабилен, что порой казалось способен уничтожить любого, кто встанет у него на пути. «…а потом ты точно жалел бы об этом, но было бы слишком поздно», – наблюдая за изменениями Шото, подумал Кацуки. — В таком случае я зря трачу своё время, – от прежней дружелюбности не осталось и следа. Голос Шото сделался низким и злым. — Собирался использовать меня в своих целях, а когда не получилось, вздумал свалить? – теперь пришло время Бакуго вести себя, как обычно. — Тебе лучше заткнуться и оставить меня в покое, – Шото словно снова сделал какие-то, доступные только ему, выводы и собирался уже уходить, как вдруг Кацуки встал прямо перед ним. Бакуго был явно больше Тодороки в физическом смысле; больше и напористее. Его вечно взлохмаченные волосы и эти дурацкие растянутые футболки так сильно бесили Шото, что тот, сам того не понимая, резко схватил Кацуки за ворот и в попытке оттолкнуть его от себя, как-то не рассчитал силы и дёрнул так сильно, что с треском разорвал белую ткань. Бакуго, пребывающий в шоке от такой наглости, со всей силы толкнул Тодороки, в руках у которого красовался кусок материи, бывший когда-то футболкой Кацуки, и они оба рухнули на землю. — Да что ты за придурок такой! – взвыл Кацуки упёршись ладонями о землю. Он оказался сверху и только благодаря чуду и своей реакции успел не впечататься лицом в грудь Шото. Тодороки, больно ударившийся спиной, тяжело дышал в попытке высвободить руку, чёрт знает как зацепившуюся за уже окончательно порванную футболку Бакуго. — Заебал брыкаться! — А ты просто заебал! – бросив попытки высвободиться, Шото со всей силы ударил кулаками в грудь Кацуки и тот тут же взвыл от боли. — Ну всё, тебе конец, уёбок двумордый, – сквозь зубы процедил Бакуго, собираясь зарядить кулаком по лицу Тодороки. Однако не успел. Шото, видящий к чему всё идёт, быстро ударил по правой руке Бакуго, попав прямо в локтевой сгиб, отчего тот не удержался и рухнул лицом в шею Тодороки.

***

Бакуго был в недоумении от того, с какой скоростью мысли в его голове начали сменять друг друга. Лёгкий запах яблок – так пах Шото – ударил в нос и всё словно погрузилось в какую-то, невиданную раннее, реальность. Бакуго, совершенно неготовый к подобному, оказался погружен в мир, полный больных и противоречивых чувств. Работало ли это погружение в обе стороны, Кацуки не знал.

***

Боль. Ненависть. Боль. Отчаяние. Боль. Отрицание. Боль. Бессилие. Боль. Сила. Боль. Пустота. Шото словно состоял лишь из этих чувств и переживаний и ни дружба, ни любовь к матери не спасали его от этих состояний. Ни единого намёка на надежду, на счастливый конец. Ничего. Кацуки стало так плохо – всё внутри стянулось в тугой узел, и он почувствовал, что его начинает тошнить. Словил ли он панику от неожиданно нахлынувшего и нежелающего прекращаться потока страданий другого человека или же его желудок просто оказался не готов к необъяснимому трюку, в котором почему-то каждое состояние сопровождалось какими-то не очень хорошо различимыми кровавыми картинами – Бакуго не знал. Всё смешалось, голова закружилась, и тошнота ещё сильнее подобралась к горлу. Бакуго как будто поймал самый ужасный на свете трип и теперь совершенно точно заблудился и не различал, где заканчивается внутренний мир Шото и начинается реальность.

***

Тодороки, тут же заметивший, что с Бакуго происходит что-то неладное, даже забыл о злости и желании убить своего соулмейта. Пустой взгляд и стеклянные глаза Кацуки так сильно напугали Шото, что тот, предварительно сбросив с себя парня, попытался привести его в чувство путём встряхивания за плечи. Однако, лежавший на спине и совершенно не моргающий Бакуго, никак не реагировал. Шото испугался ещё сильнее. Он сам не понимал почему, но происходящее наводило на него какой-то до этого момента неизведанный ужас и, прежде чем полностью поддаться страху, Тодороки сел на Кацуки сверху и начал бить того по щекам. — Кацуки, мать твою, что за херня с тобой происходит?! – звук пощёчин сопровождался громкими ругательствами.

***

Боль. Физическая и плохо различимая. Боль. Что-то на лице начинает сильно гореть. Боль. Проявляется чётче и сопровождается чьим-то знакомым голосом.

***

Шото ещё раз сильно бьёт Кацуки по лицу и тот, словно ошпаренный, вздрагивает и резко поднимается настолько, насколько может это сделать. Дыхание у него сбилось, как будто он только что пробежал самый сложный в своей жизни забег, но глаза больше не казались холодными и пустыми. Бакуго, тяжело дыша, поднял взгляд на по-прежнему сидящего на нём Шото и хрипло спросил: — Что это только что было? У Тодороки, конечно, ответа на этот вопрос не было. Страх начал отступать и Шото, до которого наконец-то стало доходить, что он сидит на полураздетом и тяжело дышащем Бакуго, попытался как можно непринуждённее и спокойнее встать и просто уйти отсюда куда подальше.

***

— Ты знаешь, что пятна от травы не отстирываются? – коснувшись бедра Шото, Бакуго осторожно его отодвинул и кивнул в сторону своих, кое-где позеленевших, джинс. – Это я ещё не упоминаю то, что ты буквально разорвал мою футболку. Тодороки вздрогнул от такого поведения Кацуки. Нет, его совсем не пугали возможные последствия совершённых им поступков – не собирался он переживать из-за одежды этого ненормального, – Шото скорее встревожила и застала врасплох нежность, с которой Бакуго теперь смотрел на него. Тодороки был уверен в том, что Кацуки делает всё это непроизвольно; все эти чувства сами каким-то образом вырывались наружу, а он, судя по всему, просто перестал им противиться. Шото подобный поворот не нравится совершенно, однако всё, что он сейчас может сделать – молча наблюдать за происходящим. Необъяснимо, но слова, кажется, перестали существовать. Слова и хоть какое-то сопротивление. В голове Тодороки произошёл непредвиденный сбой системы. И пока Шото как-то пытается прийти в себя, Бакуго, берёт его за руку и прижимает к груди, к месту, где бьётся сердце. Тодороки чувствует, как неспокойно сердце Кацуки; чувствует, как оно буквально готово вырваться наружу. Всё внутри Шото словно замирает; и все звуки, кажется, исчезают. Единственное, что сейчас имеет значение – стук сердца человека, чьё существование так ненавистно Шото; он с такой неконтролируемой жадностью ловит каждый удар, что сам не замечает, как сильно его ладонь упирается в грудь Бакуго. Тодороки думал о многом; хотел убить, унизить, сломать Кацуки. Мечтал о дне, когда тот раз и навсегда исчезнет из его жизни. Надежда была слабой, но всё же существовала. Однако сейчас Шото, верящий поначалу в то, что сможет уничтожить этого человека, почему-то понимает, что раздавить чьё-то сердце не так уж просто. Точнее даже не так – раздавить сердце человека только потому, что ты неправильный и не испытываешь к нему любви, для Шото оказывается невозможно. Разве Бакуго виноват, что его соулмейтом оказался больной Тодороки? Разве Бакуго заслуживает всей этой боли только потому, что Тодороки предназначен ему «цепями судьбы»? Нет. И Шото в полной мере понимает и принимает это только сейчас.

***

— Мне бы так хотелось соответствовать твоим ожиданиям и не быть таким сломанным и больным ублюдком, – грустно улыбаясь, вдруг произносит Шото и целует Бакуго в приоткрытый рот. Кацуки такому повороту событий невероятно удивлён, но никакого сопротивления не оказывает, а лишь сильнее притягивает Шото к себе. Наверное, должно быть иначе, однако Бакуго не чувствует ни мурашек, ни бабочек. Лишь сильное желание никогда никуда не отпускать Шото – пусть он просто всегда сидит рядом или на коленях, или сверху – что и как угодно только бы был рядом, чтобы знать, что он в порядке. Теперь Бакуго хрипло дышит не от боли, накрывшей его несколько минут назад, а от близости Шото, что ещё хуже. Кацуки, сквозь поцелуй, снова чувствует приятный запах яблок и аккуратно отстраняется. Бакуго, кажется, миллионы раз представлял, как Шото разрешит ему обнять себя, перестанет быть таким осторожным и колючим; надеялся, что Тодороки поверит и научится обнимать в ответ. Однако это всегда больше походило на сказку; несбыточные мечты глупого влюблённого мальчика. И вот сейчас эта самая мечта в руках у этого глупого мальчика. Как такое может быть? Кацуки смотрит в глаза Шото и не видит в них ничего, кроме грусти.