Черновик

Спускаясь в лифте, Таня демонстративно отвернулась от матери и, едва двери открылись, вышла первой. Надежда Вадимовна поспешила вслед за дочерью покинуть узкую кабинку, куда едва ли поместятся больше четырех человек, затем подъезд. В душе бушевал прикрытый внешними приличиями пожар, но уличная жара уже начинала с ним соперничать. Открытое солнце нещадно палило, в тени под каштанами в желе застывающая духота. — Наверное, будет гроза, — задумчиво и ни к кому не обращаясь произнесла Надежда Вадимовна. Так ее мать когда-то говорила и мать матери. Так вообще иногда вслух отмечают люди, совершенно не задумываясь. Идущая на полшага впереди Таня презрительно-горько усмехнулась: — Тоже мне, великая драматическая актриса! Отчего люди не летают… — Никогда не хотела ни летать, ни быть актрисой, — ответила Надежда Вадимовна. — Мечтала иметь семью, любимого мужа и лапочку дочку. Уютный дом, дачу-машину. И вместе, втроем выезжать в отпуск! — Вот поэтому он тебя бросил! — почти выкрикнула в ответ дочь. — Потому что все это тупо! Дом, дача дурацкая — мечты курицы-наседки! — Он меня бросил, потому что трус! — не выдержала и выпалила наконец всегда мечтавшая это сказать Надя, Наденька, Надежда Вадимовна. — Трус! Трус! Трус! — кричала каштанам, жаре, прожитым бесцельно и бестолково годам. — Потому что знал всю жизнь, что ты не его дочь! — Первая правда неумолимо потянула за собой вторую, а за ней целый камнепад: — Потому что мне надоело терпеть его скотское высокомерие и я переспала с его другом, который по крайней мере видел во мне женщину, а не мишень для унижений и насмешек! Ты унаследовала гаринский снобизм — единственное, что не передается половым путем. А я не смогла его исправить даже своей безграничной любовью. Только увеличила. Да — я никчемная, никудышная мать! Мне все об этом твердят с самого твоего рождения, а я все стараюсь, стараюсь как лучше! — Лучше? — наконец придя в себя, взвизгнула Таня. — Ни фига себе хорошие дела! Вот это все, что ты мне наговорила сейчас, — правда?! Кто мой отец в таком случае? Друг этот… как его… — Не глядя на мать, отворачиваясь, чтобы она не видела ее слез, Таня намеренно изображала забывчивость. — Я ведь слышала, когда вы ругались, что он дал свою фамилию дочери какого-то ублюдка. — Я не знаю ни имен их, ни фамилий, — ответила Надежда Вадимовна с каким-то жутким, неправильным спокойствием. — Их было трое, и они насиловали меня два часа подряд в подъезде, почти под дверью квартиры, где спокойно себе сидел Гарин. Он сказал: «Задержалась? Сама добежишь», и даже когда я не добежала за положенные пятнадцать минут и за час не вернулась, он и не подумал выйти из квартиры, узнать… А когда я все-таки пришла… — Вспоминалось, как дрожащими пальцами искала ключ в темноте подъезда: содержимое ее сумочки было высыпано прямо на лестницу, и пришлось ощупать каждую ступеньку, потому что звонок в квартире не работал, а на стук любимый не отвечал, не слышал в наушниках. — Когда я буквально вползла домой и упала без сил прямо в прихожей в драном платье, в синяках и… вся грязная, знаешь, что он сказал? Надя смотрела вперед, а видела — прошлое, которое гнала от себя все эти годы из страха, из омерзения и которое гноило ее изнутри. — «Иди помойся и забудем, давай? Да, встретить надо было, но мне родаки звонили, и я обо всем договорился — они квартиру нам отдают бабкину, если мы распишемся…» Идиот! Чмошник несчастный! Сыночек гаринский — гаднинский! Надя истерически рассмеялась. Вытирая слезы, она выглядела безумно счастливо, будто рассказывала дочери что-то очень милое сердцу из своего далекого прошлого. — А она отомстила им всем за меня, — неожиданно добавила совершенно иным голосом. — Всех их нашла. Только поэтому я сумела жить дальше. Смогла родить и полюбить тебя, не искать в тебе лица тех, а видеть свое — свою крошеньку, доченьку. Не выдержав полубезумного взгляда матери, Таня, чуть пошатываясь, отступила. — Я устала быть виноватой в том, в чем нет моей вины, — тихо и очень устало произнесла Надежда Вадимовна. — Нужно было аборт сделать и не рожать тебя? Они с дочерью будто стояли на расходящихся в разные стороны паромах. — И он все это время знал? — переспросила Таня очевидное. Она не представляла, что должна еще спрашивать. Она была раздавлена жуткой правдой. — И тринадцать лет притворялся твоим отцом, — ответила мать. — Мы предохранялись, не хотели торопиться с детьми, поэтому, когда я поняла, что беременна, даже анализы делать не нужно было, чтобы понять, что отец совершенно точно не Гарин. — Помолчав, Надя продолжила: — Я не всю правду рассказала на вашем импровизированном допросе. Среди тех парней, кто ввалился в кафе и ввязался в драку, я узнала двоих, которые… меня держали. Я и за прилавок пряталась вовсе не от драки, а от них — чтобы, не дай бог, не узнали и не заметили меня. Не знаю, зачем потом Катя так поступила — когда они вернулись за документами, заставила меня все рассказать Даше. И ты никогда не поймешь, но именно это было самое ужасное во всей истории после той ночи! Даша словно окаменела, но глаза… Я никогда не забуду ее глаза в тот момент! В них была такая любовь и такая боль, каких я никогда больше за всю свою жизнь не видела и не увижу! — Ах, еще это! — глубоко, как по покойнику, взревела Таня. — Только лесби-соплей в твоей дурацкой драме не хватало, а теперь — норм! Теперь жутким смехом зашлась несчастная девушка. Прохожие обходили ненормальную пару, оглядывались. — Тебе смешно? — крикнула в ответ Надя. — Что девушка может быть неравнодушна к девушке? Или что кто-то может быть неравнодушен к твоей презренной матери? — Что эта самая Даша несколько лет уже издевается надо мной. Сегодня утром по ее вине меня чуть не утопил какой-то псих. А ты ей дифирамбы поешь за какие-то мутные делишки столетней давности! — Дура! Это невозможно забыть! — Выкрикнув, Надя попыталась дать пощечину дочери, но та увернулась. — Что бы Даша ни делала — правильно! — ударила Надя словом. — Она отомстила за меня, и я смогла тебя простить за то, что они со мной делали. Смогла даже перестать презирать твоего… Гарина. Смогла полюбить тебя. — А я не смогу отныне называть тебя матерью! — плюнула в ответ Таня. — Ты оправдываешь Дашку, но хрен с ней — она хотя бы умная. Жестокая и циничная тварь, покупающая и продающая людей, заставляющая их делать исключительно то, что ей нужно. Я ненавижу, боюсь… да — боюсь ее до ужаса! И преклоняюсь перед ней. А вот тебе оправданий нет! Презираю тебя! Ненавижу! Не… Словно пьяная, Надя не могла больше контролировать и скрывать эмоции. Слова дочери вызвали такой прилив гордости за Дашу, что она не в силах была скрыть сияющую улыбку. — Все, что ты говоришь, — правда, — восхищенно прошептала Надя. — Она такая — гордая, сильная, умная. — Зато ты полная дура! — заорала в ответ Таня и бросилась бежать. Догонять бессмысленно. Надя слишком много сил потратила на самые жуткие признания в своей жизни. Она была обессилена и даже не представляла, как дойдет теперь до дома. Осознание сказанного медленно опускалось, словно белый лебяжий пух. Готовая опуститься прямо на асфальт, хотя бы на бордюр, и отдохнуть, наплевав на такие разные взгляды почтенной публики, Надя слишком поздно заметила почти вплотную подошедшую к ней молодую женщину. Среднего роста, больше интересная, чем красивая, стройная, одетая стильно и неброско, она показалась Наде смутно знакомой. Когда же осознание подтвердило соответствие с файлом из глубокой памяти, ноги окончательно подкосились, и незваной гостье пришлось даже поддержать Надю под руку. Хватка у Кати была стальная. — Очень приятно, — произнесла она негромко и каким-то развратным, чуть с хрипотцой голосом. — Ты меня узнала, значит, не придется представляться и врать. Поговорим? Глаза. Они были слишком светлыми, отчего зрачки казались особенно острыми. Глядя на Катю Волкову, из бандитки превратившуюся в бизнес-леди, но сохранившую стальные иглы во взгляде, Надя сдалась. Ее тело будто парализовало. Ноги и руки перестали слушаться, горло сдавило спазмом. — Славно, — холодно и ослепительно улыбнулась Катя. — Пойдем прокатимся, тут недалеко. У нас есть одна общая тема для разговора. — Но… Я не могу… — остатками сил встрепенулась Надя. — Мне домой нужно. Я… — Та красивая девочка, — Катя посмотрела на Надю до прозрачности ледяным, равнодушным взглядом, — похожа очень на одну мою старую знакомую мороженщицу. Ты же не хочешь, чтобы она не только внешность ее повторила, а еще и судьбу? Отпустив Надю, отвернувшись, Катя пошла к стоящим чуть поодаль автомобилям и даже не стала оглядываться проверить, идет ли за ней «Мороженка». Женщина обреченно тащилась за одним из самых больших своих страхов. К слову, назвать Катю страшной, конечно же, нельзя. Фигуру она имела отличную, одевала ее неярко, но дорого и со вкусом, осанку держала царскую, а походка была такая, будто Катя скользит в полете, а не вышагивает по грешной земле, затоптанному миллионами ног асфальту. Держась в шаге от Кати, Надя словно привязанная следовала за этой женщиной с летящей походкой и тяжелой хваткой. Намека на дочь более чем достаточно, чтобы Надя сделала все, что только потребуется. Катя хочет поговорить о Даше? Хочет Надю убить? Да все что угодно, что прикажете. На парковку падала тень от дома Нади, жаль только, прохлады не добавляла, но по крайней мере не пекло в затылок. Окинув ряд разнокалиберных, разноцветных машин, Надя зачем-то попыталась сообразить, какая из них Катина. Она уже «подарила» Волковой красивую белую «тойоту», но Катя решительно продефилировала мимо. Дальше стоял черный джип, за рулем которого скучал мужчина неопределенного возраста, затем серебристый минивен, красная малолитражка, похожая на пылесосик на маленьких колесиках… Ряд замыкал очень неновый и какой-то пыльный «мерседес». Около него, держа у уха телефон и склонившись-ссутулившись в разговоре, топтался крепкий молодой человек. — …я с ней приеду поговорю, слышишь? Сказку почитаю… Не обращает, но слышит. Родная… — не желая того, подслушала Надя. Катя открыла перед ней дверь пыльного «мерседеса» и кивнула на заднее сиденье. Сама обошла автомобиль и села рядом с другой стороны. Дверь закрывать не стала — так хоть какой-то сквозняк создавался (а еще иллюзия возможности в любой момент уйти). — Рассказывай, — просто сказала Катя, устроившись рядом с Надей. Сиденья и салон стойко пропахли не одним десятком лет активной жизни. Их запах по сравнению с тонким ароматом Катиных духов казался не просто грубым, а бедным, если не сказать — нищенским. «Именно так, — вдруг подумала Надя, — пахнет нищета с безнадегой. Последняя сотня на неделю до зарплаты. Беспросветная жизнь от звонка будильника до гробовой доски». Катя повернулась и посмотрела на женщину в упор. Младше всего на два года (Надя действительно листала когда-то ее паспорт), Катя выглядела гораздо моложе паспортных данных, но во взгляде ее отражалось намного больше серьезного и опасного жизненного опыта. — Я всего полчаса в городе, — негромко, будто чуть нараспев, сказала Катя. Странная у нее была манера произносить гласные и чуть смягчать «р», а еще эта «обветренность» в голосе, будто намекала на совершенно иную жизнь, где люди владеют личными яхтами и выходят в океаны под парусом, пьют на завтрак свежевыжатый апельсиновый сок, а собираясь в магазин за хлебом, берут с собой загранпаспорт. — …и ни черта не могу понять, что происходит. — Сквозь шум океанских волн до Нади донеслись Катины слова, от нарочитой мягкости которых стало жутко. — Где Даша, Надюш? Что за нафиг и почему ее телефон отключен? Она спрашивала так, будто их беседы были обычным делом, хотя за всю жизнь они лично и напрямую друг другу ни слова не сказали. Надя покачала головой. — Я не знаю. — Прогоняя наваждение, Надя спешно открестилась от всего сразу. — Они с Кариной куда-то уехали. И девчонки, кстати, тоже жалуются, что не могут связаться… — Какие девчонки? — уточнила Катя. — Ее сестра Эва и ее, Эвины, подруги. — Надя слегка запуталась в собственном ответе, но решила не пояснять. — Значит, ты ее видела? — Разобравшись без посторонней помощи, где чьи подруги, Катя спросила о другом. — Где, когда, во сколько? — Да, примерно час назад или чуть больше, — прикинула Надя. — Я искала… Таню. — Она слегка замялась. Катя согласно кивнула с немым «продолжай». — Ничего не поняла из Таниных слов по телефону. Только про Дашу что-то, и я решила зайти, — почти складно, потому что почти честно, рассказала Надя. — Тани там не было, а Даша с Кариной приехали и уехали. Ей некогда было со мной разговаривать. Вот и все. Надя постаралась изобразить самое честное из своих воплощений. — Я дождалась Татьяну с подругами. Они пожаловались, что чего-то недопоняли между собой. Мы попили чаю и разошлись по домам. — Егор, — чуть повысив голос, позвала Катя. Молодой человек с телефоном спешно попрощался с абонентом и сел в машину на место водителя, оглянулся к пассажиркам. — Что твои спецы-коллеги? Вышли на связь? Егор отрицательно покачал головой. — К поиску по номеру, пусть поищут по фейсу. Номер сейчас так же ненадежен… — Она не договорила, а Егор снова хмуро кивнул. — Я написал им, поищут, только ответят не сразу, а как найдут. — Из… вините, — скромно пролепетала Надя, с опаской поглядывая на обоих. — Простите, что вмешиваюсь… Вы про машину сейчас? Поиск по номеру. — Говори, — буквально потребовала Катя, слегка прищурив на Надю острые зрачки. — Не знаю, важно ли это. — Надя повела плечами, словно сбрасывая собственные сомнения. — Все важно, Мороженка, не тяни! — мгновенно переходя с интеллигентности на интонацию окраин, сверкнула глазами Катя. — Насколько я поняла, машину вела Карина, а не Даша, — выпалила Надежда Вадимовна. — Я еще удивилась, но похоже, все так. — Пусть поищут по ее фейсу, — тут же распорядилась Катя Егору. Тот деловито кивнул и отвернулся. — Что еще? — Если бы взгляд сверлил еще и физически, то Надя была бы вся уже продырявлена в мелкую сеточку. Впрочем, обычного морально-визуального давления со стороны Кати было тоже более чем достаточно. — Еще Даша мне показалось немного странной, не такой, как всегда. Я все пыталась и пытаюсь понять, в чем дело, но не могу. — Взгляд, запах, походка? — не отпуская Надю из прицела взгляда, перечислила Катя. — Произношение, голос? — Пожалуй… запах! — Надя сама просияла от почти собственной догадки. — Точно! Даша не курит, а запах был такой… ну, примерно. Но точно не вейп. — Горький? — уточнила Катя. — Скорее да. — Надя кивнула, подумала еще. — Еще взгляд и… такое неуловимое во всем, что я не могу объяснить. — Я уже поняла тебя, не парься. — Похоже, Катя уже полетела дальше. — Это все? Надя подумала и утвердительно кивнула: — Да. — All right, I don't like it, — произнесла Катя и добавила по-русски: — Егор, придержи Мороженку у себя или где-то рядом. Даже если ничего больше не вспомнит, может понадобиться. — Я не могу! — запротестовала Надя. — У-у меня… — А тебя никто и не спрашивает, — улыбнулась ей Катя так, что мурашки по спине побежали. — Все. На связи. И телефон у нее отбери на всякий случай, — покидая машину, сказала Катя. Сиденье опустело, дверь с Катиной стороны аккуратно закрылась. Егор сквозь зеркало посмотрел на Надю и словно прочел весь список ее предполагаемых дальнейших действий: закричать, убежать, устроить уличный скандал с привлечением общественности и многое другое в том же стиле. — Даже не думай. — Голос Егора обездвижил Надин импульс буквально за секунду до замыкания. Он прозвучал ровно, без угроз, но оказался более чем убедителен. — Такая каша заварилась, что даже Катюхе вылететь пришлось, а это очень плохой знак. — Но я ничего не знаю больше! — Надя все-таки повысила голос до слезливой дрожи. — Я все сказала! И у меня дочь! — Вот и я о том же, — хмуро произнес он, протянув руку ладонью вверх. — Пока вся эта лабуда не закончится, сидите тихо, и обе останетесь живы-здоровы. Телефон, — уточнил Егор, глядя на Надю равнодушно-тяжелым взглядом. Эта женщина со своей дочерью, их проблемами, жизнью и даже смертью не занимала и тени в его личной вселенной, полной собственных драм. Если Катя скажет, он с тем же равнодушным видом свернет Наде шею, как комара прихлопнет. Достав из кармана аппаратик, Надя протянула его Егору. Он повертел в руке. Нашел «качельку» звука и, выжав ее до полного безмолвия, положил телефон на панель под лобовым стеклом. — Как все закончится, отдам. Молись пока, если умеешь, чтобы Катька быстрее Дашку нашла. Может быть, и поможет.