Черновик

— Куда ты меня везешь? — спросила Надя, едва такую возможность ей предоставил молчащий уже целых пять минут телефон Егора. За пыльным окном пыльной машины мелькал родной с детства город, но предугадать, куда ведет дорога судьбы, Надя не бралась. Покорная этой самой судьбе, несчастная женщина с душой одинокой, брошенной всеми маленькой девочки сидела в чужой машине, везущей ее в неизвестном направлении. Зачем она спрашивала, если заранее уже согласилась со всем происходящим? Надя не смогла бы объяснить. Как и ни за что не призналась бы себе, даже если бы поняла, что подсознательно очень хочет оказаться где угодно, только подальше от своего дома, из которого сбежала за большой девичьей любовью и мечтой от своей матери, а теперь и от дочери, над кроваткой которой когда-то клялась никогда не рассказывать правду невинному ангелу. С самого начала поездки Егор беспрестанно отвечал на звонки. Вел он уверенно, хоть и немного нервно. В одной руке постоянно держал телефон, другой умудрялся легко управляться с рулем и переключением скоростей. Кому-то он отвечал резко и очень громко, с кем-то разговаривал приглушенно-хмурым тоном. Надя не вслушивалась в слова. Вернее, сначала пыталась, но потом бросила бессмысленное занятие, так как в ломаной речи, пересыпанной сленгом, матом и вроде бы знакомыми словами в не совсем понятном значении, она все равно не могла отыскать ни смысла, ни информации. После Надиного вопроса Егор бросил в зеркало хмурый взгляд и промолчал. Возможно, он и вправду не хотел говорить, но Наде почему-то казалось, что Егор сам не знает, что ему с ней делать. Катя велела «придержать». Такая расплывчатая формулировка… — Как по мне, проще было дома тебя оставить. Куда ты денешься? — Егор ответил глухо, нехотя. «Мы перешли на ты?» — мысленно неприязненно отметила Надя, а вслух почти пошутила: — Повешусь. Может быть. Она заметила вновь мелькнувший в зеркале быстрый взгляд, а затем полуулыбку-полуусмешку. — Катюха вечно на два хода вперед видит, — подтвердил он. — Посидишь пока… Не договорив, Егор отвлекся на вновь зазвонивший телефон. Этому абоненту он ответил мягко. — Я, зай… ско… не пропускают? — Он еще какое-то время слушал, медленно прибавляя скорость, затем прорычал: — Сейчас буду, — и, отложив аппарат в сторону, двумя руками взялся за руль. Гонка-полет продолжалась бесконечно и одновременно недолго. Наде даже вспомнилась расхожая фраза «сколько-то минут страха, и вы на месте». А еще кадры из всяких фильмов с погонями. Обычно там похищенные женщины или девушки истерически кричат и всячески мешают вести машину невозмутимому главному герою. Но, глядя на крепкую шею и бритый затылок Егора, Надя при всех клокочущих в груди эмоциях не решилась бы на подобные голливудские эффекты. К тому же в лепешку разобьются оба, а это больно, некрасиво и пока не входит в ее планы (даже несмотря на черную шутку о петле). Затем, прибыв в пункт назначения, пассажиры случайного гонщика обычно блюют, и у них волосы торчат во все стороны от ужаса. И снова не Надин случай. Либо с вестибулярным аппаратом у нее все отлично, либо использует супернадежное средство для укладки волос. Не могут же творцы культовых фильмов так откровенно врать? Пролетев половину города, словно проткнув его прямолинейностью пути (теперь понятно, почему этот мерседес такой пыльный), переулками, проспектами и на первый взгляд совершенно не ездовыми улочками, автомобиль покатился по тихому старому району, состоящему преимущественно из рыжих пятиэтажек хрущевской застройки, располагающихся «коробками», и свернул во двор одной из них. Еще на подъезде ко двору Наде показалось немного странным множество бездомных, сидящих кучками на газонах и бордюрах. В самом же дворе этих странных людей оказалось просто невероятное количество. Непрестанно сигналя, мерседес с трудом пробирался сквозь дурно пахнущее людское месиво, пока не застрял в нем окончательно. Вот здесь Наде действительно стало плохо от жуткого не страха даже, а от смертельного ужаса, и в животе подозрительно заурчало слабиной. За окнами машины колыхалась плотная толпа кошмарных человеческих физиономий. Они скалились, матерились, смотрели на Надю, делали ей знаки. Егор за рулем им тоже орал в ответ. И телефон его орал. И весь мир вокруг орал непрекращающейся какофонией сотен глоток. Сине-сиреневыми пятнами по толпе тревожно бегали отсветы проблесковых маячков. Где-то впереди Надя разглядела карету скорой помощи, тоже увязшую в грязи странного собрания нищих (духом?). В борта скорой, похоже, так же стучали и выкрикивали несуразные оскорбления. Агрессивная, безумная толпа могла легко вломиться внутрь или растоптать обе машины вместе с водителями и пассажирами, но почему-то пока ограничивалась глумлением. …а потом Егор, словно уж, вывернулся в открытое окно и с грохотом вскочил на крышу собственной машины. …сквозь оставшееся открытым окно чья-то грязная рука тут же сперла с панели Надин телефон… Движимая безусловным инстинктом самосохранения, Надя с больно прорезавшимся в горле криком и слезами кинулась к кнопке подъемника. В окно еще совали руки и даже головы. Сама не поняла как, но ей удалось закрыть «форточку в ад». Двери, по всей видимости, были заблокированы. На крыше топтался Егор. Время от времени сквозь болото рева до Нади доносились обрывки его голоса. Похоже, он кого-то звал. Втиснувшись между сиденьями, Надя зажмурилась. Из слов молитвы осталось только «Божечки, я проснусь! Я сейчас проснусь! И никогда-никогда больше…» Список грехов начал мелькать с космической скоростью, испуганная до чертиков женщина истово клялась, что ни одного из них она больше ни-ни… Однако самое жуткое было впереди. Когда показалось, что крики, вопли и стук в окна слегка поутихли и машину перестали сотрясать пинки, Надя с опаской разлепила глаза и увидела его — здорово повзрослевшего, заматеревшего и даже успевшего слегка обрюзгнуть самого главного и жуткого своего обидчика. Это он, взяв в помощь двоих дружков, подкараулил ее в подъезде, и для него они ее держали… Слегка прихрамывая, главная мерзость Надиной жизни шла к машине, в которой она пряталась, как мышь могла бы спрятаться в мышеловке. Люди почтительно расступались перед своим хозяином. Зазевавшихся свои же отгоняли пинками и затрещинами. Серый шел вразвалку. Надю спасло лишь то, что, отвечая Егору, он не смотрел в салон машины. Упав на пол, буквально распластавшись под сиденьями, Надя перестала дышать, превратилась в бестелесный слух. — Я не знаю, где Дашка! — вещал с невидимых небес голос Егора. — Пи-изди-ит! — отзывался глумящийся хор жутких голосов. Так вурдалаки, должно быть, кричат по ночам. — Катюха здесь и сама ее ищет! — отвечал Егор толпе и Серому. — Дети мои, — нелогично, но благодатно пропел тот, — я отказался от плоти своей, чтобы всем вам стать отцом. Так ли и вы мне верны? Двор и близлежащие дома потряс единодушный вопль согласия. Машину вновь закачало. Егор (судя по топоту) чудом устоял. — И я с вами, дети мои, — гудел презрительной благодатью убийца, насильник и черт знает кто еще. — Мы одна семья! Мы единая сила!.. Сквозь крики, вопли и вой одобрения до слуха Нади донеслись трели полицейских сирен. Приближаясь, они становились громче. Их было несколько, а в ответ из самой гущи болота отозвалась сирена «скорой помощи». — Егор наш брат, — перекрикивая в разы возросший гул, проорал Серый рваным хриплым голосом. — Мы не тронем его пока. Просто предупредим братишку, что врать нельзя, а потом вернемся, если правда окажется ложью. — До-о! — неслось со всех сторон, и этот гул, почти полностью поглощая, сглаживал резкие звуки сирен. — Расходимся! — рявкнул следующий клич. — Мы вернемся! — кровожадно облизнулась невидимая Наде толпа. Темнота в отчаянно зажмуренных глазах растянулась кривой, цвета кумача ухмылкой и заставила распахнуть ресницы. Прятаться некуда — снаружи толпа, жаждущая твоей крови и страха, внутри собственные демоны с гораздо большей властью, и еще непонятно, кто из них хуже. От себя спасения точно нет. «Точно?» — дрожа, с шальной надеждой переспросило сознание, держащееся в Наде на честном слове. Топот сверху прекратился, видимо, Егор спрыгнул вниз. Мимо автомобиля буквально протиснулась скорая. По крайней мере, Наде так показалось сквозь стоящие в глазах слезы и страх. А потом в дверях мерседеса звякнул сигнал разблокировки (или щелкнул… кто его там разберет). — Стой! — гаркнул Серый в звук открывшейся передней двери, заставляя Надю сжаться. — Пусти! — совсем рядом ответил Егор. Видимо, он хотел сесть за руль. Звуки дальнейшей возни Надя слабо могла интерпретировать. Интуиция и воображение подсказали, что Серый не дает Егору сесть в машину. — Она должна умереть, — напряженно, вполголоса не сказал — придавил Серый. — Кровные ослабляют. — И… — Что-то не дало Егору даже начать посыл. Тупые звуки ударов, вскрик, мат. — Хватит! — рявкнул Серый. — И ты, Егор! Надя не знала, кто кого бил, кто кого оттаскивал в сторону. Дверь автомобиля оставалась открытой. — Хочешь семью? Я помогу тебе, кем скажешь, — примирительно продолжил Серый. — И сколько захочешь. Кровных у меня нет, поэтому они все мои. Сечешь, или клятву на крови забыл? Эй, начальник… Последнее восклицание, по всей вероятности, отнеслось к новым появившимся голосам, чьих слов Надя не могла разобрать, да и не старалась. — Все нормально, — ответил кому-то Егор и таки сел за руль, продавив спинку кресла и едва не сплющив скрюченную за ним Надежду. Вскрикнув, женщина поспешила выбраться из неожиданной западни. — Клятва! — напоминал Егору Серый, тыча в него указательным пальцем. Вокруг машины толпились полицейские и бездомные. — Я держу ее, и ты будешь! Слышишь?! Серый слегка наклонил голову, чтобы додавить взглядом Егора (машина нервно сдавала назад), и тут заметил притаившуюся в нелепой позе на заднем сиденье женщину. Глупо и самонадеянно Надя решила, что больше ей прятаться ни к чему, раз машина уже тронулась, значит, все закончилось и вот она, свобода… «Не узнай! Не узнай! — замерев, пригвожденная взглядом предводителя городских бездомных, мысленно молила Надя. — Это не я! Это совершенно незнакомая тебе женщина». — Су-ука! — изменившись в лице, белугой взревел Серый и кинулся вперед. — Держи ее! Сука-а-а! Резко развернув мерседес, так что Надя едва не полетела кувырком, Егор вывел его со двора и ракетой запустил на проезжую часть. — Держись там… что ли! — рявкнул он болтающейся по заднему сиденью Наде. Скорость автомобиля все возрастала. Мерс ювелирно обходил, а где и нахально подрезал других участников движения. — Откуда он тебя знает?! — Не отрываясь от дороги, Егор задал самый страшный для Нади вопрос и пригвоздил от лжи, готовой сорваться с губ: — Он тебя узнал! Блядь! Даже не думай спорить! — Они украли мой телефон! — крикнула в ответ Надя, как если бы Егор находился на другом конце улицы. К горлу подступили рыдания. Трясущимися руками Надя вцепилась в спинки кресел. — Они! Твари! Меня! — отрывисто выкрикивала она, мешая прошлое с настоящим и от всего вместе приходя в неописуемый ужас, который только и можно, что выкричать, выорать, иначе душа больше не выдержит столько боли и вины. Возможно, голливудские режиссеры и не все врали в фильмах-побегах и Наде нужно было просто до саспенса дойти, как до нужной кондиции? — Никто тебя не тронул, — спокойно ответил Егор, обретая с каждым пролетающим мимо метром все большую уверенность. — С Серым как знакомы? — Я не хочу об этом вспоминать никогда! — по-прежнему кричала Надя. — Тогда он убьет тебя, и пикнуть не успеешь, — ответил Егор. — И он, похоже, настроен серьезно. Но если что-то интересное расскажешь, то я постараюсь помочь. — Интересное?! — взвизгнула женщина всем пережитым. — Подробности, как он меня насиловал?! Волна движения инерционно вынесла Надю вперед, отчего она чуть не вылетела в проем между передними сиденьями. Это Егор резко сбрасывал скорость перед поворотом на территорию районной детской больницы. — Он отец твоей дочери? — спросил он в лоб. И усмехнулся, не ожидая ответа. — У нее нет отца! Только я! Только мама! Но я знаю, почему у этого подонка больше нет детей. Их не может быть! Никогда! — продолжила криком Надя. — И никакой клятвы, — с мрачной кровожадностью произнес Егор и остановил машину у приемного покоя. — Выходи. И просто молчи рядом, а то либо я тебя грохну, либо «детишки» Серого. Поняла? Ответа ему не требовалось. Надя молча вышла из машины и стала Егоровой тенью.

***

— Значит, ты знала? — чуть позже спрашивал из телефонной трубки голос Егора. Ткнув значок громкой связи, Катя положила телефон на стол, а сама повернулась к окну, за которым с высоты восемнадцатого этажа открывался интересный урбанистический пейзаж. Кто-то назвал бы его красивым, другие проскрипели бы что-то о бетонных джунглях. Сама Катя каждый раз с удовольствием разглядывала лицо города, будто при встрече с горячо любимым родственником, узнавая старые черты или отмечая появление новых родинок, морщинок, а то и подтяжек. Эту квартиру они с Дашей выбирали вместе и этот вид из окна тоже. — Что, Серый пиздит всем о клятве? — усмехнулась вопросом на вопрос молодая волчица, а следующим и вовсе перевела тему. — Ты в больнице? — Сейчас да. Но!.. — Не собирался так просто вестись Егор. — Не кипишуй, — пожала плечами Катерина. — Время пришло, и ты узнал. Что не так? Подробности там при тебе ходят. — Ты о… женщине? — Голос Егора странно замялся, будто, прикрывая рукой трубку, он еще и рот себе пытался закрыть ладонью. — Именно, — ответила Катя. — Поговори с ней по душам, и старшим мальчикам Серого стоит узнать кое-что. — Ты знала заранее? — В голосе Егора клокотала затаенная ярость. — Что он украдет Вику, что… — Ты хочешь выйти из моей семьи? — перебила Катя, и в трубке повисло молчание. Да, он хотел бы выйти из всех семей, но это можно только на тот свет, а здесь у него остается дочь… — Как она, кстати? — спросила Катя, ставя точку в предыдущих вопросах. Или галочку «отмечено». Это уж кому как больше нравится. Егор отозвался отрывисто и нехотя: — Без сознания. Капельницу поставили. После Юрика ничего не ест, не пьет, не говорит. — Ангел ей поможет, — негромко ответила Катерина, — а ты свершишь правосудие за всех — и за дочь, и за Мороженку, и за клятву, и даже за Первого, ведь неизвестно до сих пор, кто его тогда сдал. Известно только, кто выиграл от изменившейся карты. Смекаешь? И оставляю выбор за тобой, кто станет преемником Серого — Крысик или Паня. Ответ в течение получаса. Она сказала: «Будь на связи» — и разорвала соединение, глядя на городские огни, становящиеся все ярче, все тревожнее в предгрозовом вечернем сумраке. После упоминания Ангела в таком контексте Егор будет еще более зорко следить, слушать, ждать вестей о Даше или от Даши. Что ни говори, а личный, шкурный интерес всегда наиболее сильная мотивация в любом деле. В историю с Юриком Серый тоже встрял из-за личных мотивов, умело приплетенных Катей в нужной ей последовательности. В ней же и запутался. «Хочешь спрятать концы — поручи это Юрке», — говорил когда-то Первый, а он неплохо разбирался в таких вопросах. С Юриком всегда были дела темные и мутные. Только Даша и умела понимать его странный мир, а еще Мялик — первая и единственная любовь. Первый же никого не стремился понять, он имел свойство подавлять волю и выжигать затем на ней свод своих законов, базирующихся на таких архаичных чувствах, как страх и полное подчинение. Вряд ли только Даша в ближайшее время выйдет к названому брату на связь. «Я сама ее найду», — ответила Катерина, переключаясь на другую мысль. — Егор-Егор. — Задумчиво, слегка растягивая первую букву, Катя пропела имя своего родного младшего братишки, на ее глазах и по ее команде когда-то выпрыгнувшего из окна их квартиры на третьем этаже. В дверях комнаты стоял сосед, и семилетняя Катя очень хорошо знала, почему он так смотрит на ее пятилетнего брата. Что он собирается с ним сделать и что уже делал не раз. Что это плохо, она только смутно догадывалась, а что Егорке больно, даже догадываться не нужно было. Вот только защитить беспомощно скулящего от страха братишку от надвигающегося на него взрослого она могла, лишь скомандовав малому: «Прыгай!» — и подтолкнув в нужном направлении. Мальчик странно тявкнул и разбился. Лежащий на асфальте в неестественной позе, он был похож на лопнувшую сливу, а не на ангела. Катю сосед обвинил в том, что она столкнула брата в окно из какой-то детской мести и что он пытался удержать его. Ему поверили — ей нет. Точно так же, как когда она впервые рассказала матери о соседе и Егорке. Ее обвинили во лжи и лупили, пока в глазах не потемнело, а слух и сознание не погрузились в гудящую тишину. Все ждали, когда семилетняя щуплая Катя заревет, начнет просить о прощении. — Не дождались, — с тенью странной улыбки шепнула городу взрослая и красивая Катерина. — И этот Егорушка не выжил бы в семье, не покажись он мне чем-то похожим на моего несчастного братца, только постарше. Далекое загородное небо угрожающе и довольно резво приближалось клубами тяжелой черной ваты. Наползало, вытягиваясь с флангов темной армией самого Светоносного*. Верхушки деревьев да ошалелые, со странными траекториями полета вороны уже предчувствовали беду. А вот подсвеченный огнями город самонадеянно ослеплял рекламами и фарами шикарных машин, да только сам себя. Из-за их электрического света никто ничего не видел дальше ближайшего фонарного столба. Все пялились лишь на красочное представление, а тех, кто им и ими управляет, не замечали. «Это Карина, — набрала Катя начало сообщения. — Не могу говорить. Нам нужна помощь! Срочно! Заберите у Даши в квартире…» Катя окинула взглядом пространство… «…черную папку в столе, только не заглядывайте и привозите, срочно…» Дописав адрес, волчица еще раз пробежала взглядом по взволнованным строчкам и отправила сообщение Эве, шепнув ему вслед: — Если кто и найдет мне тебя, так это наши гениальные детки. Впервые в интернат Катя попала в восемь лет. Примерно через год после похорон брата. Месяц после них она провалялась в больнице — в последний момент лупившие ее родственнички опомнились, что труп принесет им больше проблем, чем полумертвая Катя, и вызвали скорую. Состояние девочки объяснили психическим припадком, мол, о стены билась и мебель ломала. «Она вообще у нас ненормальная — брата вон из окна выбросила». Пока Катя «прохлаждалась» в больнице, как выразилась любимая (здесь ирония) бабушка, сосед по коммуналке пропал, мать запила окончательно, родной дядя за дармовую выпивку пожаловал дружбанам право поразвлечься с его собственной женой (дети их прятались под столом), тетка после того полезла в петлю — откачали. В общем, жизнь в большой и дружной ячейке общества била ключом и не только. Бить там вообще все любили всех, и все было циклично — иногда чуть тише, иногда шумнее. Катино возвращение из больницы как раз выпало на период затишья. Родной дядя задним числом догадался, что не очень красиво поступил с тетей. Тетя впала в тихую депрессию и просто лежала иногда в сырой вонючей кровати, а иногда и на полу посреди засранной в прямом смысле комнаты — их младший сын, двухлетний рахитик с круглыми, навыкате глазами, клал свои кучки регулярно. В общую квартиру его не выпускали, а в комнате, когда место заканчивалось, можно было и на старые «мины» повторно наложить. Жизнь текла своим чередом. Катя вновь пошла в школу. Мать ее с трудом выбралась из запоя, бабушка варила все ту же вонь под названием «требуха» и кормила ею весь коммунально-семейный выводок. Мужчины, появлявшиеся в квартире, напоминали представителей племен сезонных кочевых народностей. Они приходили и уходили, пили «сивуху» в кухне, дрались, ссали по углам, спали с Катькиной матерью и иногда с безучастной ко всему теткой. Одним словом, Кате они не запоминались ничем, пока спустя год не появился с очередной миграцией двуногих тот самый сосед — любитель маленьких детей. Телефон на столе звякнул входящим сообщением. «Что с Дашей? Напиши, если можешь, что случилось?» — волновалось буквами коллективное сочинение. Катя прикинула, что на ответ девчонкам понадобилось целых десять минут. Видимо, диктатуры в команде нет. Пока обсудили, пока сформулировали общий вывод. Эти девочки ближе к Даше. Они «хорошие», как и она. До девяти лет у Даши была, можно сказать, идеальная семья — домашняя примерная мама, непьющие и не дерущиеся дедушка с бабушкой. Папа, правда, слегка подпортил досье — Даша познакомилась с ним только в пять лет, когда он вышел на свободу с относительно чистой совестью и они вместе с мамой переехали к нему. Но о таких сторонах взрослой жизни Даша тогда не задумывалась, а папа в быту был незлобив, молчалив и довольно хозяйствен. Даша искренне не могла понять, почему дедушка с ним никогда не разговаривает, впрочем, дед и самой Даше за всю жизнь сказал всего пару слов. Он был очень серьезным, занимал пост директора школы, в которой по совместительству и призванию преподавал историю. Разговорчивой у них была бабушка. Она помогала воспитывать внучку — водила ее в секцию художественной гимнастики, где неповоротливую и слегка заторможенную Дашу терпели, как могли. Сама-то Дашуня хотела заниматься фигурным катанием, ага. Пухленькое чудо лет девяти было одето как мальчишка, в явно неудобные в носке вещи, имело дурацкую стрижку «каре», визуально делающую лицо еще более круглым, и смотрело на четырнадцатилетнюю Катю огромными и почему-то восхищенными глазами. А та, пытаясь понять, мальчик перед ней или девочка, с трудом удержалась, чтобы не дать щелбан этой щенячьей наивности, показала свою повязку «дежурный» (хоть сама была зачислена в школу-пансионат всего неделю назад) и строго спросила: «Имя, фамилия, класс?» В сером форменном платье, с заплетенными в косы волосами Катя выглядела строго и одновременно очень мило. У нее уже были талия и грудь. И она умела правильно держать себя, что малышню часто вгоняло почти в священный ужас. Чудо не стало исключением, оно хлопнуло ресницами, но не стушевалось, как обычные дети, а, пожав плечами, словно вопрос был задан на марсианском, ответило тоже не очень по-человечески: «Назад эту дверь открыть нельзя. Там, за ней, будет только будущее». И как-то обреченно добавило: «Даша Иванова, третий класс». «Я не могу сказать, просто привозите скорее. С Дашей все плохо», — написала Катя ответ и отправила «детям». — Поторопитесь, — напутствовала уже без всяких улыбок. — Ибо Даша уже совсем не та невинная прелесть. Чем больше у нее времени на раздумья сейчас, тем меньше потом будет шансов на благополучный исход нашего общего дела. «Я, конечно, хотела умереть вместе с тобой и только с тобой, но просто сама смерть пока в мои планы никак не входит. Понимаешь? Мне с Серым счеты свести надо, и еще парочка интересных проектов у меня запущена и три в перспективе». Катя бесцельно шаталась по квартире. Воспоминания шарахались следом. Тот-самый-сосед предложил матери хорошую бутылку водки (сама бутыль и правда была красивой, только содержимое мутновато), если она прямо сейчас, как есть, выйдет из их с Катей комнаты и посидит где-нибудь в кухне, пожрать чего приготовит. «А мы с Катюшей Егорушку помянем». Галантно пропуская в дверях женщину с бутылью, мужик не сводил с девчонки жуткого взгляда. Катька выпрыгнула в то же окно, кинув вперед себя в стекло утюг, но не разбилась и даже ничего не сломала себе — только поранилась осколками стекла. Скорую все равно вызвали, правда, пригодилась она больше матери — с первого же глотка мутной бодяги из красивой бутылки ее свернуло так, что, казалось, уже костлявая на пороге стоит. Да она и стояла, только на пороге соседней комнаты, где тетка наконец повесилась успешно. Так Катерина Волкова из кареты «скорой помощи» оказалась сначала в приемнике-распределителе, а затем в интернате. Впрочем, в большом галдящем, вонючем здании (почему-то первый интернат ей запомнился именно таким) Катя надолго не задержалась. Удивительно, но спустя всего месяц ее удочерила благополучная, интеллигентнейшая, но вот беда — бездетная чета. Муж — преподаватель в техническом вузе, жена — в том же институте секретарь. Оба проживают в огромной (по Катиным меркам) собственной трехкомнатной квартире, как из фильмов про Америку. И теперь у Кати появилась «путевка в жизнь». Так напутствовала их работница интерната, проводившая новообретенную семью до порога кабинета и закрывшая за ними дверь. «А интересно, эта тетка с ядовито-рыжими волосами знала, что под интеллигентной внешностью того мужа скрывался жуткий садист, издевавшийся над собственной женой так, что любой гестаповец нервно курил бы в сторонке?» Катя иногда задавалась этим вопросом и чаще всего приходила к утвердительному ответу. Новый Катин папа был маньяком математики и любителем причинять людям изощренную физическую боль. У Кати неожиданно проснулись математические сверхспособности! А в новой школе учителя нарадоваться не могли на примерную ученицу. Новая мама излила на приемную дочь всю давно скрытую в себе нежность — целый мировой океан нежности вкупе с чем-то, называемым любовью. Она приятно расчесывала Катины волосы и заплетала их затейливым способом. Вкусно кормила, дарила мягкую, красивую одежду, учила разбираться в тканях, фасонах, моде, стиле, а еще правильно и красиво разговаривать, ходить, смотреть. Учила этикету, поведению в обществе и прочим полезным вещам, помогающим правдиво пускать пыль в глаза окружающим, искренне улыбаться отцу на людях и рассказывать, как она счастлива в их теплой квартире, умалчивая о леденящих кровь подробностях «счастья». — Именно вы сделали меня такой, какой я пришла в семью Первого. С улыбкой режущей кожу ослушникам и не чувствующей ни своей боли, ни чужой. Позже она узнала, что решение удочерить ее было принято приемным папой, когда он увидел, как она улыбается, скрывая боль в свезенных по асфальту локтях и коленках. Такой тест на «профпригодность». А Катя, попав в «американскую мечту», очень не хотела ее потерять. Новый мир — чистая и шикарная квартира, модные, никем до Кати не ношенные вещи, школа-как-в-кино, уважение учителей и одноклассников — все это дорогого стоило, но Катя согласна была за него платить и молчать. Спустя время Катя даже разучилась бояться и испытывать боль. Она стала изучать отца-маньяка, продумывая, как однажды вернет ему всю его любовь сторицей. И час расплаты настал. Связав отца во сне, Катя очень качественно отработала на нем его же любимейшую пытку с электрошокером (и решением задачек на тему ценных бумаг). Жаль только, что приемная мама отреагировала на представление дочери как-то странно непредсказуемо. Она не только не одобрила Катиных действий по отношению к человеку, истязавшему ее саму много лет, к тому, из-за которого она не могла иметь собственных детей, но и встала на его сторону! Вернее, она даже грудью кинулась на его защиту! Обвиняя Катю в неблагодарности и прочих жутких грехах, резала веревки на руках любимого мучителя, просила прощения за плохо воспитанную дочь и получила первый, самый «сладкий» удар, отправивший ее в увлекательное переживание сильнейших судорог. Так пять лет «американской мечты» для Кати закончились полным разочарованием в людях, родительской любви и возвращением в казенные стены российской реальности. Кате было тринадцать. Отказ от удочерения папа счел ударом по своему престижу, поэтому нашел иной способ избавиться от испортившейся игрушки. Он определил Катю в платный, закрытого типа интернат, который, по иронии судьбы, располагался практически напротив ее старого дома, и с крыши можно было увидеть окно, в которое они с братом выпрыгивали. Если верить бабке, в этом интернате Катюхина мать когда-то работала поварихой, а если верить самой матери (к этому времени совсем почти выжившей из ума), кто-то из работников школы и стал Катиным биологическим папой. Только ни имени, ни фамилии, ни тем более лица она не помнила. Слишком много всего выпито было с тех пор, слишком много пережито.