Черновик

Это потом они бросились догонять, кричали свое «стой!» и голосили о каком-то предательстве на весь подъезд так, что было слышно даже в подлетающем к нулевому этажу лифте. «Вы сдали мне Дашика. Не я вам». Мысленно отвечая на далекие обвинения, Катя шла вперед. Никто и никогда не мог остановить ее движение к цели, а эти четыре наивных котенка, бегущих следом, и вовсе смешили своим очень серьезным негодованием. «Дети! — Обращаясь к оставшимся позади девчонкам, Катя смотрела, как на табло сменяются порядковые номера этажей, стремящиеся к минус первому. — Мир гораздо сложнее, чем ваши представления о нем, а при ближайшем рассмотрении — гораздо проще. В этом есть великий вселенский парадокс и непередаваемое вселенское чувство юмора. Научитесь понимать и принимать ее шутки, вот тогда и поговорим». Катя на ходу надевала шлем и перчатки, торопясь. Философствовать она может часами, но счет пошел на минуты, поэтому не до шуток! На разлинованной подземной стоянке хищной птицей притаился ее любимый кавасаки ниндзя, как юный пионер, всегда готовый к любому экстриму. Стремительный — даже когда замирает в ожидании новой гонки. Маневренный, легкий, послушный — идеальный. Что-то интимное было в отношениях Кати с любимыми вещами, а с этим мотоциклом особенно. Где она только на нем не колесила! Прокатившись по гулкому пространству гаража, Катя успела заметить в зеркале заднего вида компанию запыхавшихся преследовательниц, отметить похвалой с легким налетом иронии: «Надо же, с какой зашкаливающей скоростью вы преодолели восемнадцать этажей!», а затем выстрелиться в ночную грозу, оставляя девушек второй раз наблюдать закрывающиеся за ней ворота. Перефразируя сомнительную народную мудрость: «На свете есть только два типа людей: те, кто выезжает за пределы, и те, кто смотрит им вслед», — Катя без страха нырнула в самый настоящий грозовой ад. Газ сродни адреналиновому допингу заставил мотор взреветь голодным зверем, поднял мотоцикл на дыбы, а затем бросил в атаку — улицы врассыпную рванули прочь. Кипящие в потоках бешеной воды проспекты частично утонули вместе с плохо справляющейся системой водоотвода, бульвары стали похожи на трассу препятствий для конной скачки — шквалистый ветер валил деревья, расшатывал светофоры, в ужасе кричащие разноцветной морзянкой SOS. Сама стихия сегодня обрушилась с разбитых в молнии небес, чтобы помочь Кате или прикончить ее. «Все, что не убьет меня, сделает меня сильнее». Затасканное выражение тем не менее не теряет своей истинной сути. Чувак знал, о чем говорил! «Пределы…» Катя презрительно смотрела сквозь визор шлема на теряющееся в размытом горизонте событий гипотетическое будущее, лежащее за финишем трассы. Все мы и все вокруг нас — лишь бесконечность квантовой неопределенности, но при этом мы сами же и придаем ей форму. Еще один парадокс. Личные границы… Кто признавал подобную роскошь за сопливкой из неблагополучной семьи? Кто их признавал за приемышем в благополучной семье извращенцев? А в волчьей стае? Где-то на заре личной Катиной цивилизации один из персонажей в любимом бабушкином фильме вещал с мутного экрана: «Я долго ждал, а потом бог сказал: садись на коня и возьми сам, что хочешь, если ты храбрый и сильный». Бабушка цокала языком: «Ах, мерзавец!», а маленькой Кате его слова показались не лишенными смысла и так крепко запомнились, что с тех пор она не устает повторять их миру, перекраивая условные мировые границы на свой, личный лад. Кровная семья, дав Кате жизнь, научила главному — не бояться смерти. Принцип «лучше умереть стоя, чем жить на коленях» все первые восемь лет ее жизни глядел огромными, хоть и здорово потертыми буквами с древнего плаката, висящего в вечно зачумленной кухне. Катя впитала в себя этот лозунг, как первую заповедь священного писания, и неукоснительно следовала ему до сих пор. Приемные родители вылечили от страха перед любой болью, будь то физическая или душевная. Приемный папа в буквальном смысле привнес в Катину жизнь математику. Он имел занятное хобби объединять неживой язык цифр с повседневным человеческим бытом, составляя «формулы жизни», этакие универсальные шаблоны, по которым развиваются те или иные бытовые события. Показав несколько примеров, он требовал от Кати аналогичного составления формул или алгоритмов, а затем проверял их на ней же. Заодно с бытовой математикой приемный папа открыл для приемной дочери огромный мир инвестиций и ценных бумаг. Лудоман с приличным стажем, он соскочил когда-то с покера, переключившись на биржевые игры. Психопат, не умеющий проигрывать, он несколько раз чуть не убил жену только за то, что она была свидетельницей его проигрыша, а затем завел себе приемную дочь, чтобы играть ее руками, а за ее проигрыши наказывать все ту же принадлежащую ему женщину. Приемная мать так горячо и убедительно твердила о своей безусловной любви к Кате, о том, как мечтала всю жизнь именно о такой дочке и как осчастливила ее Катюша своим появлением, что девчонка поверила всем сердцем. Всей душой она откликнулась на ставшую неожиданно реальной мечту — у Кати теперь была любящая мать. Красивая, добрая, настоящая женщина, которой все смотрят вслед с восхищением, а она гордо несет себя миру. Нужно ли говорить, что боль этой женщины отзывалась в Кате в тысячу раз сильнее собственной. И что не будь ее, Катя точно не стала бы играть в игры приемного папаши. Но дело в том, что она еще ничего не знала тогда о созависимостях, садо-мазо и прочих забавных штуках, в которые ее втянули взрослые. Это они играли, а она проживала по-настоящему. Перенимая от приемной матери науку о хороших манерах и блестящей актерской игре, Катя являла всему внешнему обществу маску дочери, до безумия любящей папу, девочки, счастливой в своей новой семье. Прикрывая улыбками кошмар, творящийся за глухо закрытыми дверьми их квартиры — камеры пыток, Катя идеально вписалась в сценарий, но с одним ключевым отступлением, о котором не догадывались взрослые, — она была иной, и эта игра не приносила ей удовольствия. С некоторых пор Катя стала мечтать спасти свою мать-принцессу от злобного отца-кащея, а потом рассчитала формулу для этой мечты и воплотила решение в жизнь, исключив из него все моральные и человеческие догмы в лучших традициях обеих своих «школ». Она ответила обидчику его же языком. Ожидая благодарности и признательности за освобождение, Катя показала принцессе мучения злодея, но момент истины не стал ее триумфом — он стал крахом. Оказывается, принцессе нравился ее кащей и его способы доказывать любовь к ней. И злодей на самом деле сущий ангел, и Катю они любили только за то, что она (как им казалось) искренне играла в их театре. «Мы ошиблись. Из тупых пролетариев никогда не выйдет светлых принцев, — презрительно вздыхали приемные мамочка и папуля. — Ты оказалась хуже последнего из предателей. Мы дали тебе лучшее, а ты слишком глупа и неотесанна, чтобы понять. Ты не достойна больше находиться в нашем доме». Не портя себе послужной список отказом от удочерения, они выбросили Катю в платную школу-интернат, а сами принялись искать новую игрушку. Третья ступень Катиного воспитания оказалась самой честной. Волчья стая с триединством «не верь, не бойся, не проси» идеально подошла для практического закрепления всей жизненной теории, пройденной Катей до четырнадцати лет. Она никому и ничему больше не верила — ни словам, ни улыбкам, ни слезам. Она никого и ничего больше не боялась и уж совершенно точно ничего не собиралась отныне просить или ждать, а собиралась последовать примеру того киногероя — сесть на коня и самой взять все, что пожелается. К тому же Первый так и вещал на тайных собраниях новой «семьи»: «Дети мои, я освобождаю вас от отягощающих ограничений разума, от грязных и унизительных самоистязаний химеры, именуемой совестью и моралью, и от претензий на свободу и личную независимость, до которой дорастают лишь немногие»*. Кате не нужно было больше дорастать. Убив в душе все намеки на любовь, она осознала свою свободу, а за независимость предстояло повоевать, и эта перспектива скорее радовала, чем пугала. Отказавшись от всех/любых моральных правил и ограничений, Катя была отныне уверена в своей победе. Даже сам Первый, великий и ужасный, позже содрогнулся от ее способов вести дела, что ничуть Катю не опечалило и не задело. Границы мыслимого? Дозволенного? Для Кати нет ни пределов, ни преград. И не было до того момента, когда она сама себя ограничила в отношении Даши. Она даже была уверена, что знала, когда это случилось — когда спали обнявшись после дня, проведенного в разговорах и словно прожитого вместе в иной, невозможно прекрасной и яркой жизни где-то в параллельной реальности их общего воображения. Катя видела много миров и до и после, но Дашин был такой же, как ее собственный, и значит, они одной крови. Катя ошибочно сочла Дашу сестрой по небесной крови, пока не поняла, что сестер не любят так, до жуткой боли в груди. Бессердечная, со сдвинутой моралью Катя проросла взаимностью, не успев приобрести иммунитет и не заметив критического момента невозврата. Упертая Даша влюбилась необъяснимо и безусловно, еще до того, как сама научилась понимать. С тех пор, смертельно больные единым недугом — друг другом, они так и жили одной на двоих душой, все еще не зная до конца, как им быть с ней и с собой. Они прикрывали любовь городами, делами, интрижками, меняя повседневность, как майки или маски, но оставаясь сутью, смыслом друг друга в бесконечности странного мира. А сейчас он рушился (и тропический шторм, терзающий город, тому подтверждение), потому что одна из сторон луны засомневалась в другой стороне, а это невозможно.

***

Дождь лупил в окна ветками старых деревьев, растущих у дома. Он использовал их как таран, и даже удивительно, что до сих пор еще нигде не зазвенели битые стекла. Впрочем, стихия бушевала где-то там, за стенами и роллетами, а здесь в двух противоположных углах, наполняя небольшое пространство теплым матовым светом, горели два ночника, стилизованные под средневековые фонари. В остальной квартире ламп не зажигали: незачем. Даша сидела прямо на паркетном полу, прислонившись спиной и затылком к стене. Словно во сне, в наркотическом трансе, она монотонно продолжала рассказ, не обращая внимания ни на время, ни на гром. Изредка вспоминала о потухшем в пальцах косяке, подкуривала его заново, и пары затяжек ей хватало на следующий час. Карине иногда казалось, что Даша ее и не видит вовсе, что она вообще беседует сама с собой и с тенями из прошлого. Несмотря на внутренние сегодняшние протесты, подталкивающие Карину к бунту, она в итоге не стала спорить. Отчасти из опасений перед Дашей (та действительно здорово напугала сегодня Карину), а отчасти из-за странного чувства, мысленно названного Кариной родством и буквально расколовшего ее внутренний мир надвое. Ее Даше нужна помощь — да Карина умерла бы за сестру без толики сожаления, попроси та ее. Но Даша не просила, а просто взяла и использует, как неодушевленную вещь! Вот чего Карина не могла простить и с чем не могла согласиться, но… Ее Даше действительно очень нужна ее помощь! Дым травы стелется в воздухе, тянется за сквозняками. Дым притупляет боль, одурманивает внутренних монстров, и они перестают скрести по стенам души. Сидят рядом с Дашей и глядят в дымку воспоминаний, слетающую с карандашных набросков, что несколько лет подряд упорно рисовала рыжая девчонка, понятия не имеющая о том, что она рисует. Загнанная в подвалы души боль обид на удивление живуча. Может быть, даже бессмертна? «А Юрик знал толк в душевной анестезии! И поставщик у него был хороший». Даша не бог весть какой ценитель легкого кайфа, но факты — вещь упрямая: ей действительно стало легче. Вечный дым открыл границы словам, которые она никогда никому не говорила, даже себе, а теперь который час подряд рисовала Карине историю, упоминая себя в ней исключительно в третьем лице. Возможно, так она сама хотела увидеть собственное прошлое как бы со стороны, отвлеченно от пережитых эмоций. «А может быть, я просто устала и своей дурацкой исповедью малодушно перекладываю тяжесть собственной ноши на хрупкие Каринкины плечи. Но Юркина анестезия притупляет чувство вины, оно придет душить позже». Дашино «похмелье» будет жестоким, она это знала, но иначе вряд ли смогла бы рассказать Карине историю и вряд ли смогла бы дождаться ответа. Очень нужного ответа. — Как Серый заполучил общак Первого? Мне нужна схема его предательств, — несколько часов назад подвесила Даша вопросы. — Можешь спрашивать что угодно. Но мне нужен этот ответ. Сейчас Серый вновь пытается поднять против меня остатки семьи под старую сплетню о кровном родстве с тем уродом, и мне нужно выстоять, выставить против него свою правду. Несколько часов назад Карина взяла чистый лист и написала на нем: Первый. Он пришел в школу образцом положительности — серьезный, суровый, непьющий, принципиальный. Он спортивными занятиями воспитывал победителей из вчерашних неудачников, бесстрашно брался за перевоспитание самых ненормальных и психованных подростков (а таких в этой платной школе хватало) и делал из них настоящих людей. Директор и прочие воспитатели нарадоваться не могли на физрука, творящего настоящие чудеса в нелегком деле воспитания. Все-таки спорт — это мир, и характер, и что ни говори, а сила! Что до мелких странностей молчаливого воспитателя физической подготовки и робких редких жалоб на него, никогда не подтверждающихся после, то все это блажь неуравновешенных тинейджеров. По легенде, у Викторыча была очень спортивная юность (это подтверждалось документально — он с десяти лет занимался в секции восточных единоборств, а после школы окончил институт физической культуры). Не совсем понятно, как его после этого занесло в армию, а затем еще на службу по контракту. Шепотом рассказывали, что просто деньги нужны были — собирался жениться, да любимая не дождалась. Вот он в сердцах и ушел в школьный практически целибат. Это объясняло многое, и поначалу многие работницы интерната и даже воспитанницы пытались вновь оживить замерзшее сердце «сурового няши», вероломно погубленное какой-то недостойной вертихвосткой. Но физрук оставался непреклонен, и старшие женщины интерната нашли себе новые цели, а девочки переключились на Тиму Белорусских. Создав себе в школе репутацию невидимого рыцаря правопорядка, потратив на это несколько лет, Викторыч приступил ко второй части тщательно продуманного плана. Беседами, насилием (в том числе сексуальным) он создал первый «круг» из семи обиженных тринадцатилеток, которых гнобили в обычной жизни родители и сверстники. Объединил их общей агрессивной тайной и указал путь выхода агрессии и обид — разрешил им забыть все человеческие ограничения вроде совести и морали, кроме законов их теперь общей семьи, а в конце связал семью истинно кровными узами — коллективным издевательством и убийством нескольких неверных «братьев». Причем сам не тронул ни одного из замученных. Их кровь и слезы были исключительно на руках их же собратьев. После чего все дороги назад были отрезаны. Ученики. У Первого было много учеников, но самым фанатичным последователем из самого первого круга был Филя (в школу пришел из очень верующей семьи), а самым трусливым — Серый (отец-боксер не смог сделать из сына человека и закрыл свой позор в платном интернате — там физрук, говорят, настоящий мужик). Самой странной считалась Катя, и не только потому, что она стала первой девчонкой в семье. Катя. Когда Катя появилась в школе, «семья» уже вовсю объезжала новобранцев второго круга, а Филя даже задумывался о третьем, но Катя сравнялась с первыми, доказав, что достойна, весьма жутким способом — она отрубила себе палец перед толпой «братьев» и пообещала засунуть эту окровавленную часть тела в задницу любому, кто посмеет в ней усомниться. Говорят, что-то очень жуткое в ней было в тот момент, такое, что они сами едва штаны с себя не поскидывали, и даже Первый внезапно разразился речью, в которой назвал Катю первой Сестрой всех братьев. О других Катиных геройствах того времени Даша не много знала. Только то, что она планировала и успешно проводила самые сумасшедшие операции. Она не создавала своих групп, но любую доверенную ей Первым приводила домой без потерь и с добычей. Семья. Отмороженные подростки зарабатывали вымогательствами, грабежами, запугиваниями. У каждой группы кроме материальной была мотивация страха — не принес в общак назначенный куш… наказывай себя сам перед семьей, или будешь наказан всеми. Бегство — одно из самых жестоко караемых нарушений. Сбежать из семьи можно только на тот свет. Разумеется, далеко не все ученики школы входили в банду, а только «избранные». Чем руководствовались «избирающие»? Даша не знала. Почему Серый прицепился к ней — тоже не имела ни малейшего представления. Однако именно на нее он, что называется, окрысился. Возможно, за упрямство и презрение, которое неизменно получал вместо слез в ответ на агрессию. Даша сжимала зубы, как бы больно он ни пытался ей сделать, и обещала однажды поквитаться. К двенадцати она уже излечилась от детской иллюзии о родительской любви и не надеялась ни на чью защиту и понимание. Маме с папой плевать было на дочь, на ее письма, на ее жизнь и боль. Учителям о дедовщине тоже нельзя докладывать, чтобы не портить грязными сплетнями светлое имя Школы. Друзей у Даши не было, не считая тихой мечтательницы Лены Мялик. Еще через год на привязанности к Ленке Серый и поймал Дашу, вынудив вступить в самый младший «круг». В деталях расписал, что сделает с Мялик, если Даша не пойдет в новобранцы, и это сработало. Даша уступила. Правда, стала самым бессмысленным новичком группы — не могла пересилить себя и даже просто ударить кого-либо, не говоря о более серьезных действиях. Проще было самой подставиться. Филя высмеял выбор Серого, когда Даша отказалась наказывать кого-то из провинившихся братьев и вообще встала рядом с ним, выказывая «учителю» Серому свое полное презрение. Упрямство, гордость и самоуважение в ней были гораздо сильнее страха перед физическим воздействием, а желание мести все плотнее собиралось в готовность к бунту. Нужно было что-то с этим делать. На сексуальное насилие среди братьев и сестер Первый навесил тогда строжайший запрет, огласив закон об «уважительном отношении живущих под одной крышей». Говорят, в этом была заслуга Кати, но Даша не задумывалась о таких мелочах — она в любом подобном случае не оставила бы в живых ни себя, ни обидчика. И Серый придумал другой способ — он отправил «слишком гордую и сильную Дашу» с ребятами чуть старше на учебное задание «дальнобойщик». Условие — закошмарить взрослого, снять на видео его унижения и принести любую его ценную вещь. Шесть человек тихо ушли после отбоя. Утром Даша вернулась одна с пустотой в глазах и крепко зажатой в ладони иностранной монетой. Первый был в бешенстве, грозил Серому самой страшной карой. Еще бы — потерять пять человек за одну ночь! К тому же ему предстояло заметать следы за нерадивым учеником. Дашу ничто не трогало. Она молчала в ответ на любые попытки заговорить. Она ощущала себя мертвой среди живых, вернувшейся зачем-то к ним. Она ответила только Кате. Они. — А помнишь, я была дежурная и должна была отвести тебя в корпус, а ты вместо имени давай мне задвигать о прошлом и будущем? — Отражая собой рассвет, девчонка села рядом и слегка прищурила свои удивительно светлые серо-голубые глаза. — Я одно не поняла: чего ты так пялилась на меня тогда? И три года уже хочу спросить об этом. Даша мусолила в пальцах доллар, вновь и вновь переживала в памяти кошмар минувшей ночи, пока и там, и вокруг не посветлело. — Твои глаза в тот момент были похожи на солнечное и одновременно пасмурное небо, — неожиданно для них обеих вспомнила Даша. — Я в них увидела время со всей его относительностью и забыла даже имя свое… — Тебе девять было! Даша пожала плечами: — Вот, четыре года с тех пор подбирала правильные слова. Они проговорили все утро, весь день и вечером легли спать вместе, обнявшись, как сиамские близнецы. Они не обращали внимания на подсылаемых Первым братьев, только принимали от них еду, а те, ухватив отдельные фразы, возвращались к Первому и разводили руками: они говорят о фильмах, о бабочках, о трещинках на асфальте. Ни Катя, ни Даша, наверное, никогда не вспомнят точно, о чем наперебой рассказывали и слушали в тот день. Одно несомненно: именно тогда Дашу коснулся Ангел, оставив дар разговаривать с любым человеком на его языке. На следующий день Катя отстояла Дашу на разборе по группе. Виноватым назначили Серого, и Даше впервые не было жаль человека, которого жестоко избивают. Позади него она видела тех, кто ушел вчера с ней и не вернулся. Он был виноват в их смерти. Он был виноват в ожогах, покрывших ее душу. Катя залила эти ожоги обезболивающим эликсиром и вновь исчезла. Ангел и Ласточка. Даше и Мялик назначили новые роли. Ангел и Ласточка. Первая заговаривала кого угодно, а вторая, гибкая и воздушная, легко могла влезть, например, по дереву в окно пятого этажа. Они добывали тайны, открывали квартиры и офисы изнутри. Однажды только, оступившись, Ленка попала в больницу, откуда за ней и пришел потом Юрик. Такой же блаженный, как она, решил доказать свою великую любовь вступлением в «семью», и его даже приняли, назначив в испытание какую-то бессмысленную дичь. Иногда Даше казалось, что Ленка общается с Юриком телепатически, настолько сильно и полно они ощущали друг друга. А может быть, Даша просто романтизировала еще не понятые ей самой, но очень сильные чувства. Любила ли она Ленку? Однозначно — да. Но только какой-то своей неясной любовью. Ленка хранила тайны. Она сама так говорила, будто видит над каждым человеком специально для нее подвешенную информационную справку с секретными данными. Рассказать их она никому не могла, потому что это невежливо и нехорошо. А только печалилась или радовалась, выдавая своим настроением цвет души собеседника. С Дашей, например, Ленка всегда была улыбчиво спокойна, с Юриком мечтательна, при мимолетных случайных встречах с Катей становилась словно бы прозрачным кристаллом льда, а с Первым… …Она сказала, что Первый запал на нее и прислал приглашение, поэтому ей лучше уйти. И Даше лучше не делать того, за чем ее послал Первый. Потому что если она уговорит Ленку остаться (а она уговорит) — значит, ее предаст. Что душа Ленкина лежит в ладонях Даши и только той решать сейчас — подарить ли свободу давно мечтающей о небе птице или утопить ее в черной саже. Первый был для нее кипящим, черным варевом. Ленка много еще непонятного говорила, пока Даша держала ее за руку в переходе между мирами. Просила передать Юрику, что позовет его, когда придет время. А еще сказать Кате кое-что совсем непостижимое. Даша пообещала. Она мечтала уйти в небо с подругой, но должна была прикрыть собой ее побег и поэтому осталась на земле. «Впрочем, ненадолго, — прощалась Даша с Мялик. — Первый отправил меня удержать тебя, а значит, завтра я уже буду рядом. Не улетай далеко». Волчица. За откровенное нарушение воли главнейшего полагалась казнь без права на помилование. Ни на что иное Даша и не рассчитывала. Вспоминая, как отважно держалась Ленка, она собиралась не менее отважно последовать за подругой и ничуть не удивилась, когда в ее изоляцию вдруг пришла Катя. Ее положение в семье было так заоблачно высоко, что Даша не имела даже представления о роде занятий Волчицы — так Катю за глаза называли младшие. — Хорошо, что это ты. Ленка и тебе просила кое-что передать, — вместо приветствия сказала Даша. — Я боялась, что не увидимся. Катя к тому времени уже два года как выпустилась и жила за территорией, а в школе мелькала лишь изредка. Она как-то нервно закурила в ожидании послания с того света и сощурила острые иглы зрачков. — Ленка сказала, что ей трудно молчать, когда порог испачкался в саже, но она может переступить через, — дословно отчеканила Даша. От себя добавила: — Не знаю, что это значит. — Тебе и не нужно, — резко ответила Катя. — Это все? Даша пожала плечами. — Тебе все. Юрику я уже передала. В этот миг ее все-таки накрыл предательский страх и огромное, как мир, нежелание умирать. Даже ради Ленки и ради их дружбы. Даже из предательского страха перед тем, что еще может в наказание ей и в назидание другим придумать Первый. Даше было шестнадцать, и ей отчаянно хотелось жить! И Катя всегда была для нее олицетворением жизни, энергии, опасности или даже секса в чистом виде, но никак не смерти! Присматриваясь к Кате, Даша отмечала мысленно ее тонкую нервозность, сквозящую в том, как она курит, как не смотрит на Дашу, как слегка щурит волчьи зрачки на что-то Даше невидимое, а потом будто в споре с самой собой не соглашается и слегка скалит зубы. Катя всегда одевалась интересно. Даша не особо разбиралась в моде и стилях. Могла отличить, конечно, гопника от пай-девочки. Все остальные просто одевались. Катя одевалась — интересно. В тот день она была в юбке, и Даша поймала себя на мысли, что в таком наряде на задание неудобно выходить. — Почему ты здесь? — устав от молчания, неопределенности, устав мучить саму себя домыслами, спросила Даша. Катя бросила недокуренную сигарету на асфальт и растерла носком туфли. — Мне не нужна семья. Я давно так решила, и это принципиально. — Ее голос прозвучал очень холодно и одновременно с тем жгуче больно. Даша не могла объяснить, как это, но Кате было именно — больно. — Я просто хочу узнать, почему ты нужна мне, — договорила Волчица, пронзила Дашку своим странным взглядом и оскалила аккуратные клыки. — А потом я тебя убью. Если захочешь. Сплетня. Именно тогда и появилась сплетня о якобы существующей кровной дочери «самого». Слухи и домыслы всегда появляются на местах пустых и покрытых мраком. Первый не успел объяснить свое бездействие в отношении вероломно нарушившей его приказ Даши. Все скомкалось в один липкий клубок — разногласия в семье, разбирательство по суициду самой тихой из воспитанниц, пропавшие журналисты, которые неожиданно нашлись в подвале школы истерзанными, но живыми. И многое другое, о чем Катя наверняка знала, а Даша могла лишь догадываться, но тщательно не догадывалась. Больше всех сплетню о дочери муссировал Серый. Все знали, что немногим больше года назад он лично участвовал в убийствах обоих сыновей Первого и тогда же придумал эту самую клятву не производить на свет родных, чтобы не ослаблять свою кровь. Или что-то вроде того. А сейчас, возможно, просто хотел поквитаться с заколдованной девчонкой, приносящей ему одни неприятности, а возможно, был прав насчет родства, потому что ближе всех находился к Первому и владел большей информацией. Однако в свете последних событий всем было приказано сидеть тихо. В том числе и Серому с его священной войной за чистоту не_крови. Вместе. Катино шефство над Дашей удивительно уберегло Дашу от интима с той, чьей первейшей религией в то время был секс. Катя была неутомима и ненасытна. Даже Первый пошутил как-то, что если бы она родилась его сыном, то он гордился бы таким казановой. На что Катюха вполне серьезно ответила: «Лучше гордись дочерью, папа. По крайней мере, она не попытается тебя трахнуть, хотя и может поиметь по всем пунктам». Он счел Катин ответ очень остроумной шуткой и, посмеявшись, назначил ей штрафные дежурства. Кстати, ходили сплетни еще и о том, что Первый переспал с Катюхой (или она с ним), объясняющие действительно странную слабость Первого к Катерине. Ни он, ни она их никак не комментировали, предоставляя каждому додумать о степени и вероятности такой связи в меру своей испорченности. Вслух все равно никто не решался вякнуть. Даша ничего интимного в отношениях Кати и Главного никогда не видела. Она следовала за Волчицей и даже жила теперь в ее комнате, в квартире Катиных приемных родителей. Милейших, интеллигентнейших людей, возможно догадывающихся о чем-то и потому глядящих на Катю с нескрываемой опаской. Дашу же они приняли очень хорошо, как позже и Егора. После расформирования интерната ему нашлось место в комнате для гостей. Доучивались Даша с Егором уже в обычной средней школе (где директором, кстати, был Дашин дед, но оба держались подчеркнуто отчужденно). Afterparty. После того как Первого взяли, его обязанности поделили между собой Катя и Серый. Так, во всяком случае, было сообщено на последнем собрании тем, кто остался в семье, а их было прилично. «Ученики» поделились на два неравных лагеря. Про общак упомянули, что он также будет поделен и пойдет на поддержку «семей». Этот момент Даша очень смутно запомнила. Катюха училась на экономическом, а в свободное от учебы время проворачивала «дела», координируя свою часть семьи. Даша часто сопровождала ее, но по-прежнему предпочитала в острых ситуациях пользоваться даром убеждения, чем физическим воздействием. Каждый раз она искоса наблюдала за наставницей: не против ли? Не станет ли заставлять ломать себя, как другие? Катя ни на чем таком не настаивала. Если Ангел словами разводит непонятки, то и славно. Позже вообще все случилось само собой, когда Даша узнала о том, что Серый и его помощники сделали с «Мороженкой» — ни в чем не повинной девушкой из обычного мира, которой Даша тайно симпатизировала. В сознании Ангела что-то тогда перемкнуло, и он стал Демоном, которому глубоко плевать и на семейную политику, и на последствия. Хорошо, что Катя все время была рядом и удержала от убийств. (Но не от мести. Ни у кого из той троицы не сохранилась возможность стать папой.) Клятва. Забрав Дашу после провала с Мялик, да еще под таким странным предлогом: «Я сама хочу понять, зачем ты мне нужна», Катя ни на секунду не выпускала ее из поля зрения. Ведя массу скрытых от посторонних глаз дел и одновременно учась в универе, она будто просто прикрывалась всеми этими обязанностями от чего-то очень странного и неимоверно страшного, носящего имя Любви. Катя постоянно пыталась понять: что ее так цепляет и держит в Даше? За эту девушку она готова была убить кого угодно (и даже себя), но больше всего ей хотелось контролировать каждый ее взгляд (чего никогда не бывало раньше!). Хотелось жить ежесекундно в Дашиной голове и занимать все ее мысли, но при этом она и представить себе не могла их физическую близость. — Когда мы поняли, что между нами что-то большее, чем можно объяснить простыми человеческими словами, мы поклялись в верности друг другу. Она подарила мне свои часы как символ — ее оставшееся в этой жизни время принадлежит мне; а я ей — себя. Я поклялась, что никогда не пойду против нее. И я никогда не нарушу этой клятвы, даже если сейчас она войдет в эту дверь… Даша в который раз посмотрела на потухший косяк и вместе с ним уронила руку на пол. Весь этот кайф никогда не был для нее чем-то приятным. Он только мутил сознание и вытягивал силы. — Пора кончать с этим, — прошептала Даша и закрыла глаза.