Черновик

Утро поймало в свой объектив посвежевший город, приводящий себя в порядок посредством коммунальных служб. Зябко кутаясь в ветровку и понимая, что через пару часов начнется прежнее пекло, а озноб — просто результат катастрофического недосыпа в двое, а то и больше, суток, Эва летела к ближайшей станции метро. В солнечных бликах видела отсветы ночных вчерашних молний и знаки былого разгула стихии — сломанные ветки деревьев, влажный ковер из зеленых листьев, прилипших к мокрому тротуару. Вспомнив кое о чем, Эва на ходу проверила сумку — среди конспектов и прочих нужных мелочей нашла испорченную фотографию Дашки-первоклашки. Возможно, той она и ни к чему… Сунув фото обратно, Эва деловито продолжила вояж: «А вот у меня есть еще одна идея, для чего твоя фотография необходима. И как я раньше только не сообразила! Сегодня же проверю эту версию!»

***

Когда Эва уже вовсю летела подземными тоннелями, Влада крепко спала — по дороге домой она списалась со своими однокурсниками и выяснила, что вполне может позволить себе несколько часов отдыха. Ее прикроют, да и до часу дня ничего особо важного сегодня нет. Поэтому, едва успев только раздеться, Влада целиком сдалась во власть Морфея (не вещества) и кровати. Лете подобной роскоши не выпало, и на сборы осталось не так много времени. К тому же ей изрядно надоело таскать на себе влажную одежду. Промокнув еще на балконе с Катей… После этого момента все остальное выключается. Мысленно потешаясь над собой, Лета закинула всю сырую, пропахшую грозой, гарью, эмоциями одежду в стирку и встала под душ. Вспоминая, как холодный ливень вчера лупил по лицу, стекал каплями по спине, Лета могла поклясться, что этот дождь был самым горячим в ее жизни. Таким его сделала Катя. Она потрясающе целуется. Быть в ее руках… Да все ливни земли вскипят от зависти и волнения. Что там какая-то гроза! Перебирая в памяти мельчайшие оттенки поцелуя и диалога, сложившегося после, чувствуя перекатывающую, перевирающую все тело медовую истому, Лета напоминала себе Катино обещание найти ее и уверенную заметку: «Нам хорошо будет». В этой оценке-предсказании Лета не сомневалась. А вот в то, что сама Катерина Великая заморочится поиском местной звезды Виолетты Ярошевич, верилось уже гораздо меньше. «Вот только сделать с этим я ничего не могу. Поэтому остается лишь ждать», — отвечала себе она, стоя под струями дождя и сама себя упрашивая не увлекаться излишне откровенными мечтами и фантазиями. По крайней мере не сейчас! Потому что квартира уже проснулась и начала раскручиваться в утреннем, немного хаотичном, но довольно бодром темпе. Мама варит кофе по собственному оригинальному рецепту. Отец комментирует новости, прилетевшие по интернет-каналу. Младший брат Яник стучит в дверь ванной, сетуя на вечную утреннюю загрузку этого стратегического для всех места. — И вообще, меньше надо ночью шляться! — забавно повторил он бабушкину интонацию (хорошо хоть та с наступлением тепла переехала на дачу). — А если шляешься, то хотя бы оптимальнее рассчитывай время на душ! Мне нужнее нужно! — добавил от себя. — Сейчас! — крикнула Лета брату. «Думаю, все правда!» Оставаясь на своей волне и даря зеркальному отражению уверенную улыбку, едва маскирующую масляный, блядский взгляд, она освободила ванную комнату, которую брат тут же занял, фыркнув, как недовольный кот, и щелкнув шпингалетом. Высушить волосы можно и в спальне, тем более что Владу теперь и пушками не поднимешь, не то что каким-то невнятным феножужжанием. На всякий случай Лета еще раз оглянулась на сестру, и улыбка, и без того солнечная этим утром, стала еще шире, приобретя издевательский оттенок: «А интересно, что должно сниться, чтобы лицо приобрело такой умильно-глупый вид? М? Владунь?»

***

Даша проснулась как-то рывком, словно вернулась из обморока или очнулась от небытия. В глазах посветлело, сознание включилось звуками — щебет птиц и городской фон, запахами — вчерашний дым сигарет, ощущениями — свежо до озноба с одной стороны и тепло с другой, где, полуобняв ее, мирно спит Катя… Память тоже возвращалась частями. Юрик, догадка, побег, попытка проверки как самая большая глупость. «Интересно, где Карина? — вспорхнуло сознание, а затем само себя успокоило: — Где бы она ни была сейчас, это место правильное и надежное, иначе бы Катя не спала так мирно рядом…» Даша помолчала вслед этой мысли, переспросила сама себя: «Значит, доверие осталось, несмотря ни на что?» В полумраке сознания мысль вспыхнула и медленно стала затухать. «А собственно, почему оно должно исчезнуть? — появилась взамен нее следующая. — Только потому, что я спустя двадцать лет внезапно догадалась о том, чья кровь течет в Катиных венах? Но это глупо! Мы остались прежними и по-прежнему вместе». Замерев в невесомости мыслью (самоощущением?), Даша будто запустила какую-то проверку интимности их с Катей связи, гораздо более тесной, чем самый страстный секс, более близкой, чем сомнительная единокровная. Нырнув с головой в себя, в свое бессознательное, Даша услышала там Катино дыхание. Глубокое, спокойное и ритмичное, как пульс их одной на двоих вселенной, и он ей стучал: «Мы всегда будем вместе». Впрочем, по-другому и быть не может, а вчера просто случился очень тяжелый день. — Для всех нас, — тихо попробовала Даша свой сегодняшний голос. Ей хотелось увидеть Катю, но для этого пришлось бы отодвинуться, а значит — побеспокоить, и Даша продолжила лежать без движения. Впрочем, она и так знала, что во сне — в таком именно, как сейчас, рядом с ней, ее Катенок трогателен до иголок в сердце и абсолютно беззащитен. «Мы не можем друг без друга, — Даше пришли на память собственные подростковые определения их зарождающегося чувства, — потому что она проживает всю эту жизнь без кожи, а я без сердца. Мы меняемся иногда ролями, чтобы лучше понять мотивы, и всегда возвращаемся назад обновленными». Кате нравится Дашино словоблудие. Не открывая глаз, Даша представила, как смотрит на них обеих сейчас с потолка в пустой квартире, где призраки разметались набросками не существующего больше здания. Гуляя по коридорам и комнатам, сквозняк слегка перешептывается с альбомными листами бумаги. Большая комната наполнена утренним зеленым золотом, и хорошо было бы умереть прямо так и прямо сейчас. Остаться в бесконечности безмятежно спящими, безгранично доверяющими друг другу… «Ну вот опять, — остановила сама себя Даша, — то, что Катя здесь, и есть наивысшее доказательство полного доверия с ее стороны!» Реши сейчас Даша своим «повернутым» сознанием убить их обеих, Катя даже спорить не станет. Доверие, граничащее… с безумием? Фатализмом? Или напротив — очень сильное в своей вере? — Твои эти сомнения в голове, они всегда такие громкие. — Спросонья Катин голос урчал большой кошкой и нараспев ласкал слух. Вчерашний день все дальше растворялся в нереальности изменчивой памяти, склонной по своему разумению украшать или обезображивать пережитые события. Уходил. — Почему ты не сказала мне раньше? — не открывая глаз, спросила Даша. Катя шевельнулась. Пожала плечами или просто потянулась спросонья и ответила на выдохе из зевка: — Потому что это неправда, солнце. Мне просто очень нужно было, чтобы он сам в это поверил, и я постаралась быть очень убедительной. Я же рассказывала, как приемный дрессировал на прогнозы по ценным бумагам? Я тогда здорово въехала в эту систему, и, будь маньяк немного умнее… В общем, когда я оказалась в школе, то поняла, где возьму деньги для собственной игры. — Общак? — догадалась Даша. — Именно. Оставалось только придумать способ, как добраться до их «кубышки», если доступ к ней был только у Первого. — Ох… ренеть ты ненормальная. — Дашин мир не верил и одновременно с тем был уверен в правдивости Катиных слов, потому замер в замешательстве, балансируя на мысли: «Так мне рушиться или оставаться на прежнем месте?!» Катя снисходительно хмыкнула: — Ты еще более доверчива, чем Первый. У меня разве была тогда возможность устроить проверку по ДНК? Да мы слов таких тогда еще не знали, — продолжила она, потому что Даша озадаченно замолчала. — Все держалось на том, что у Первого с моей маман действительно несколько раз был — назовем это культурным словом — секс. Он же не знал, что просто удачно попадал между трудовиком и шофером. Так что на счастливое звание моего родителя номер два есть как минимум еще два претендента, которых родитель номер один точно помнит. Это не очень смешно, но зато твоя любимая правда. — Катька, я тебя задушу когда-нибудь от любви! — Обняв свою душу, Даша спрятала лицо в ее волосах, пахнущих свежестью дождя и почему-то костром. — Чего ты фыркаешь там? — еще больше развеселилась Катерина. — Али дым отечества не сладок, не приятен? — Погоди. — Не обратив внимания на дымные слова, Даша отстранилась и снова посмотрела на Катю. — Что-то еще должно было быть в подтверждение. Никогда не поверю, что Первый купился на сплетни. Но теперь включать задний ход поздно. — А вот об этом, Дашик, я никогда тебе не расскажу. — Сквозь улыбку проступил ослепительный лед Катиной натуры. — Все, кто знал эту мерзость, уже за чертой, а во мне она похоронена еще надежнее. Это даже походило на хвастовство. Катя не боится физической боли, не имеет эмпатии, а любая «сыворотка правды» лишь взорвет гормоны, отвечающие за влечение. Там такая правда начнется, не отмашешься. — Слова о саже… — припомнила Даша. — Я много лет потом мысленно возвращалась к Ленкиным посланиям. Они были только Юрику и тебе, а кипящей черной жутью она видела Первого. Сажа на пороге — он зачем-то пожаловал к ней, и я тогда ей поверила насчет «приглашения», а теперь здорово в этом сомневаюсь. Он что-то хотел у нее узнать или узнал о ней самой. В Катиных глазах, чуть прикрытых веками, Даша пыталась разглядеть тени прошлого, какими бы ужасными они ни были. Катя плотнее прикрылась ресницами. — Ленка и была тем самым Ангелом, что касался тебя. Она видела гораздо больше, чем мы даже сейчас можем себе представить. И она тебя выбрала в провожатые, дав мне знак. Катя говорила отрывисто, тяжело роняя полные боли слова. — Поэтому не ради меня — ради ее памяти никогда не спрашивай о том, чего я все равно тебе не скажу. Я люблю тебя, и ты это знаешь. Во всех мыслимых и немыслимых мирах ближе тебя мне никого нет и не нужно. Но есть вещи, которые не изменишь и которые составляют мое «Я» на атомарном уровне… — Почему ты меня никогда не хотела? — нелогично перебила откровения Даша. Катя обалдело хлопнула ресницами и с чувством расхохоталась. — Дурочка! Я всегда тебя хочу, но ты святое, ты — мое табу, и потому я люблю тебя. Не знаю, как точнее объяснить. Катя вновь распахнутыми глазами смотрела на Дашку. — Мне иногда кажется, что я уже поимела весь мир и иду на второй круг, но с тобой я не могу так поступить, Дашик, и с собой тоже. А тебе надоела Мороженка? У вас же идиллия там… — Ну да, мои запросы куда скромнее. — Прикрыв глаза, Даша с чувством зевнула и мысленно признала незыблемую Катину правоту. Когда-то Дашин мир был похож на мультфильм про радужных пони. Они весело скакали по бабушкиному дивану и дурачились, даже когда были серьезными. Они умели хохотать до слез и плакать от смеха. Умели прощать и никогда надолго не обижались. А потом они умерли, долго и тяжело переболев осознанием нелюбви со стороны горячо и искренне любимых родителей. Мир ввергся сначала в хаос, затем во всепоглощающую ненависть. — Это не я держала Ленку за руку в том переходе. Это она удержала меня на краю геенны огненной, — с закрытыми глазами сказала Даша. А потом появилась Катя и сначала включила свет над простором бесконечного океана, а затем сказала слово, и слово это было… — Есть хочу — умираю! — Катюха села и голодно цыкнула зубом. — У тебя кроме бумаги и пожрать-то нечего. В этом доме прямо какая-то проклятая аура… — А Карина? — неожиданно вспомнила Даша. — Если ты так намекаешь на каннибализм, то нет, — усмехнулась в ответ Катя. — Я столько не съем. — Где она? — Даша тоже села на диване и огляделась. — Я вчера совсем кукухой слетела… Она с опаской в голосе осеклась. Этим можно было бы помучить бедную Дашу, да Кате жаль было сейчас время на это тратить. — Расслабься. Все с нашим гением нормально. Кстати, жду вас в гости обеих, как только ее виза готова будет. Даша даже поперхнулась: — Чего? — Я сама впервые вижу такое оригинальное вхождение в семью. — Катя пожала плечами и ничего больше не сказала. К чему повторять очевидное? Правда, от молчания в этой ситуации легче тоже не становилось. — Не накручивай себя заранее, — попросила Катерина. — Никто из нее однорукого бандита делать не собирается, и, как говорил кто-то в «Крестном отце» — один законник с портфелем награбит больше, чем сто невежд с автоматами. — Ну спасибо! Мне прямо полегчало! — резко отозвалась Даша. — Вот и славно, — закрыла вопрос волчица. — А сейчас поехали, купим тебе шлем в ближайшей автошарашке, потому что машину твою я вчера детям отдала, а на метро ты мне весь график завалишь. Сегодня наша семья должна пополниться еще одним маленьким человечком, за которым, возможно, будущее, и этот человечек будет твоим, Ангел.

***

Белая палата, белое окно. Белый туман скрывает все дальше метра, поэтому окно кажется висящим в этом тумане, а потолок и стены палаты угадываются исключительно по звуку. Звук ограничен пространством. Совсем как в том подвале, где она провела трое суток. Так врач сказал, сама Вика не вела счета времени. Для нее тогда все вообще смешалось в одну длинную ночь, из которой она не может выбраться до сих пор, и даже в этой белой-белой палате Вике темно. Закрыв глаза (какой смысл держать их открытыми, если все равно ничего не видно и ничего видеть не хочется), Вика слушала тишину. Каждая тишина отличается. Теперь она это знает. В той тишине были звуки ветра, сквозившего со всех сторон и пробиравшего до костей. В той тишине были звуки машин, шелест листьев где-то за глухими кирпичными стенами. В той тишине были Его шаги, каждый раз предвещавшие новый круг плохих слов. — Она не спит, — тихо сказала в этой туманной тишине санитарка. Вика отличала эту женщину по голосу и теплу рук, но не знала, как она выглядит, не хотела знать. В комнате… то есть палате — Вика поняла, что находится в больнице, по звукам и запаху, а до этого она была дома, а до этого в подвале… — так вот, в палате почти постоянно кто-то есть. Вика узнает по шагам — мама, санитарка, папа, некто «врач», чей голос она так и не идентифицировала ни в женский, ни в мужской. Правильность догадки подтверждали запахи, появляющиеся вслед за голосами. Мама пахнет теплом, собой и слезами. Папа пахнет машиной, иногда чистой одеждой, иногда запахами какого-то совершенно другого мира, который не дом. Санитарка — чем-то клубничным, а неопознанный врач — горьковатым. …Вика осторожно втянула носиком воздух, и белый туман ее палаты стал невесомостью — незнакомые ей шаги принесли запах женщины, спустившейся в тот подвал, чтобы забрать ее, Вику, оттуда… Шаги остановились около кровати, а затем кончика Викиного носа коснулась рука, пахнущая летом, свободой и чем-то еще интересным и незнакомым. — Привет, — негромко сказал тот самый голос, на котором закончился страшный подвал. — Я твой личный ангел, помнишь? Из тумана и сквозь приоткрытые ресницы проступил образ склонившейся к Вике фигуры. Поморгав, девчонка поймала фокус, и фигура приобрела более четкие очертания, лицо, темные глаза с глубоким и внимательным взглядом. — Ты обещала погулять со мной, а теперь не ешь ничего и не разговариваешь… «Ей нужна помощь психолога, — вынесла вердикт врач по результатам анализов. — Физически девочка абсолютно здорова. И сама себя намеренно ослабляет, отказываясь от еды и воды». — Ангелу тоже, оказывается, иногда нужно, чтобы его спасали. Я немного задержалась из-за этого. — Даша мягко улыбнулась собственной памяти и девочке, словно выплывающей к ней из омута. Взгляд Вики становился более осознанным. Подняв руку, она коснулась Дашиной щеки, словно проверяя реальность, и тут же отдернула, прикусила губенку. Даша тихо рассмеялась, взяла Викину руку своей, слегка сжала пальчики. — Я хочу кое-что тебе подарить, — сказала она и, все так же держа Вику за руку, слегка отклонилась, другой рукой шаря по карманам. — Пока эта вещица будет у тебя, мы будем связаны, и я всегда буду знать, что с тобой все хорошо. Апатичное безразличие, живущее во взгляде девчонки с того самого времени, как ее вернули домой, постепенно, по мере поиска ангелом подарка, сменялось любопытством, и чем дольше Даша искала, тем живее оно становилось. Она уже в третий раз проверяла одни и те же карманы, приговаривая: — Сейчас же… Где же… На ее лице даже появилась трогательная растерянность а-ля «я немного недотепа, извините». — А… может, ты его дома забыла? — тихо спросила Вика, пожалев ангела. — Я подожду. Девочка не видела больше других людей и не прислушивалась к ним, их звукам и запахам, находящимся здесь же в палате. Она и думать забыла о санитарке и отце, о подвале и белом тумане. Ей очень-очень захотелось сейчас, чтобы ее личный ангел не печалился и не расстраивался, ведь это такая мелочь и он, то есть — она столько раз спасала саму Вику и сейчас находится здесь… — Вот! — Состряпав радостно-извиняющуюся гримасу, Даша извлекла на свет какой-то совсем уже смешной узелок из цветастой ткани. — Давай руку, — скомандовала она, разворачивая ткань. Вика с готовностью протянула ладонь, а Даша, достав из узелка украшение, надела ей на запястье. Оно состояло сразу из нескольких фенек-браслетов, сплетенных из кожи, бисера, с металлическими вставками в виде потягивающейся кошки, забавной совы, восьмерок и листиков. Держа руку перед собой, Вика с интересом разглядывала все это богатство и только хмыкала: «А разве он как-то сообщит? Тут где-то антенна, что ли?» Даша отшучивалась, Вика развеселилась. Трогая пальцами нагромождение немыслимой роскоши, она что-то переспрашивала у Даши, смеялась, а Егор стоял словно каменный, глядя на ожившую дочь. Цена ее жизни и здоровья отныне равна связи с семьей и конкретно с Ангелом. Покинув палату, он не смог обнять жену, чувствуя себя после всего случившегося последним предателем. Он не мог видеть в заплаканных глазах верившей ему женщины лучи счастливой надежды, появившиеся, едва она заслышала дочкин смех. Он ничего не мог объяснить ей, а только подтвердил, что Вика разговорилась и теперь звенит без умолку. Кое-как отделавшись от жены, Егор спустился вниз и вышел на улицу. У больницы, особенно с центрального входа всегда людей с избытком, а стоянка забита машинами. Курить здесь теперь тоже нельзя — следует отойти на разрешенное расстояние, куда он и направился, держа в руках пачку сигарет и зажигалку, когда увидел Катю. Прислонившись к мотоциклу, скрестив руки на груди, она смотрела прямо на Егора. Похоже, что наблюдала за ним с того момента, как он вышел из дверей больницы. «Катька всегда была иной». Он не торопясь двинулся к своей «старшей». Это она когда-то придумала фишку с вещами. Тщательно отобранному кандидату в свой круг сначала даришь что-то свое ценное как подтверждение вашей — отныне — связи и он должен таскать это с собой. А если какие-то проблемы взаимопонимания возникают… Вслед за классной металлической зажигалкой Катюха подарила Егору лопатку из цветочного магазина, напутствуя как всегда ироничным: «Можешь посадить дерево, а можешь начинать копать себе мавзолей. Послезавтра, на том пустыре, приду проверю». Послезавтра на указанном пустыре пускал корни, кажется, тополь. А Катюха кивнула и уточнила: «Не потеряй мою вещь. Отдашь потом, когда я скажу». — Напомни мне, что тебя понесло в семью? — спросила она сейчас, когда Егор остановился рядом и наконец-то закурил. День в разгаре, словно и не было ночью грозы. Жарко, парко, и майка начинает липнуть к телу. Выдохнув дым, Егор слегка прищурился. — Реально не помнишь? — ответил вопросом на вопрос. Катя пожала плечами. Ее покерфейсу позавидовал бы любой бывалый покермен. — На хер бы мне вся эта семья, — буркнул Егор и тяжело вздохнул. У Серого были другие методы — он сразу сажал на долг. Вот так живешь тринадцать лет на этой земле и ни о чем таком не помышляешь, а потом к тебе приходят и сообщают: должон! Дальше — не откупаешься в срок — опустят и жизни потом не дадут; находишь деньги — зачисляешься на «начальный» уровень шестерок и впрягаешься в новые обязанности — чморить опущенных. В общем — вилы, как ни крути. К Катюхе тогда Егора Даша отправила (с ней сначала соперничали за звание лучшего ученика в классе, а затем на той же почве подружились). Дело было как раз после какой-то неудачной вылазки, после которой у Серого поубавилось новобранцев, а у Даши появилась «игрушка для медитации» — затертая американская монета. Как это связано и что конкретно там произошло, Егор не знал. Только то, что Серому позарез теперь нужны новые шестерки, а ему, Егору, ну никак в те ряды не хочется. И Даша еще, словно подначивая, напутствовала: «Катя количеству качество предпочитает. Может быть, ты ей подойдешь. Ты же лучший, гм, в своем роде». По многим причинам он не хотел становиться «семьей» Серого. Гордый и честолюбивый, видел в таком «родстве» движение вниз — стоило ли вырываться из захудалого гетто, чтобы попасть в банду малолетних урок? А еще Егор всегда, с самого мелкого возраста, сколько себя помнил, был идейно мстителен. И к Серому у него к тому времени накопился приличный счет. Третья причина — стайность «семьи» Серого против Егоровой индивидуальности и еще много всего по мелочи, что он принес на разбор к Катерине. Егору тогда шел четырнадцатый, Кате восемнадцатый. Практически одного роста с волчицей, Егор был много шире ее в плечах и легко мог поспорить в физической силе, а еще в амбициях на будущее. Не хватало против нее ему силы моральной и того жизненного опыта, который сразу «просчитал» мальчика. Совсем как сейчас и как много раз до этого, Катюха тогда глядела чуть задумчиво, чуть испытующе, а потом назначила «вступительный тест». Нужно было наказать кое-кого, только без шума, дешевых эффектов и прочего цирка. «Сделаешь так, чтобы никто понятия не имел, кто наказал, и ссался бы от страха спрашивать вслух об этом, — будешь в моей семье, — пообещала Катя. — А нет — значит, к Серому тебе дорога». Спустя несколько дней Катя подарила Егору свою зажигалку. Классная это была вещь — металлическая, с выгравированным на ней черепом и непонятной готической надписью. Щелкать и вызывать огонек пламени — одно удовольствие, а другое — видеть реакцию некоторых старших учеников школы и в том числе Серого. В их глазах отблеском синего огонька отражалось уважение, в его глазах и лице — откровенно злая досада. И все казалось забавно легким, пока, зазвездившись, Егор не получил в подарок лопатку для цветов, а с ней предложение выбрать между лесопосадками и мавзолеем. Ему уточнили, что он не один в ее семье. Пойти против Кати он тогда не решился. Не пойдет и сейчас, хотя мог бы! — Ты моей дочери подарочек передала? — спросил Егор с тихой яростью. Затянулся до боли в легких. Как объяснить этой тетке, что Вика ребенок, и… — Она моя дочь, понимаешь ты это?! — прошипел он сквозь зубы. Катя слегка сощурила глаза, отчего ее зрачки сразу стали острее. — Вчера ты отлично справился. Поэтому лови двойной бонус и наслаждайся скоротечностью жизни, — негромко и холодно ответила она, оставляя между строк уточнения: «бонус» — нехилая сумма денег, а «справился» — это убранный Егором по Катиному замыслу Серый и поставленный взамен него Паня. Она замолчала, глядя тем самым чуть задумчивым и абсолютно неживым взглядом, с которым всегда озвучивала приговоры, которые Егору предстоит привести в исполнение. Вчера ночью от этого взгляда непроизвольно ежился Паня (Панченко Ваня) — преемник неосторожно погибшего в пожаре Серого. Этот чувак будет сговорчивее своего «духовного отца», и проблемы, накапливавшиеся после ухода Первого, на какое-то время отступят, а там что-то рассеется, что-то трансформируется в иное. В любом случае это будет не скоро. — Бери отпуск, дуйте на месяц в свой Геленджик. — Словам и собеседнику Катя подарила намек на улыбку. — Побудь с семьей, удели внимание дочери. И не пугай мне Дашика. Твоя сестра здесь вообще ни при чем. Оглянувшись на появившуюся в дверях больницы Дашу, Егор в два затяга докурил сигарету и, кинув окурок под ноги, втер его в асфальт. — Отдыхай. За Паней будет кому присмотреть, а я позвоню, когда время придет, — кивнула Катя. Уходя, Егор не ответил ни слова. И никогда не ответит.