Щепотка искренности

Шизуо невидяще вглядывается в поблескивающую в тусклом уличном свете кнопку звонка, и мысли его неспешно вращаются по кругу, из раза в раз натыкаясь на глухую стену из непонимания. Он не в силах объяснить, что привело его сюда во второй раз. Да что там… Шизуо не помнит, чем руководствовался, решившись показаться здесь впервые. Новость о возвращении Изаи пробудила давно позабытую волну предвкушения, что жарко опалила внутренности. Перед глазами вспыхнуло красным маревом, не позволив обдумать услышанное. Лишь на полпути к новому пристанищу Орихары, когда наплыв адреналина, схлынув, очистил разум, Шизуо вспомнил лицо Шинры во время разговора. Было в нем что-то сбивающее с толку: словно напроказничавший ребенок, тот не желал встречаться с ним взглядом и, все заламывая пальцы, старался не повышать голоса, точно поведанное не было предназначено для ушей Шизуо в первую очередь. Он шел, не сбавляя шага, и ноги по мере приближения к месту назначения наливались свинцом, будто подошвам его ботинок не посчастливилось попасть в ловушку незастывшего, липкого, как смола, асфальта. В груди сдавило душащей неуверенностью. Зачем он туда идет? Что собирается сказать? Владевшая им еще пару минут назад ярость испарилась без следа, оставляя после себя горчащее чувство опустошения. Так и не сумев отыскать в себе силы остановиться, развернуться и уйти прочь, Шизуо смог перевести дыхание лишь перед дверью чужой квартиры. Он мялся в коридоре несколько долгих мгновений, из раза в раз порываясь трусливо сбежать как можно дальше, и, в конце концов, не глядя, тяжело опустил кулак на блестящий кругляш звонка. Никто не откликнулся ни спустя тридцать секунд, ни по прошествии пары минут, и внутри предательски затеплилась слабая искра облегчения, что позволила разжать сведенные в напряжении пальцы. А затем по ту сторону раздался шорох и щелчок отворяемого замка, который Шизуо принял за треск в собственной черепной коробке. Дверь распахнулась, и его глаза метнулись вниз, встречаясь с темным взором. Шизуо был осведомлен о физическом состоянии Изаи: Шинра упоминал об этом в одной из тех редких бесед, что были похожи на хождение по оголенным гудящим проводам. Но рисовать услышанное в сознании и видеть наяву — не одно и то же. Шизуо смотрел и не узнавал: ни темных запавших глаз, ни бледного, едва ли не серого в вечерних дождливых сумерках лица, что приобрело болезненную угловатость. Инвалидное кресло смотрелось чужеродно, не к месту, словно тот самый очевидный лишний элемент в детских заданиях с картинками. Изая замер, сжавшись тугой пружиной, и от взгляда Шизуо не ускользнуло то, как неуловимо дернулась его рука с натянутым до предела сухожилием, точно в неосознанном порыве захлопнуть дверь. Так и не оформившиеся по дороге сюда слова окончательно растаяли на отяжелевшем языке, горло сковало от взора напротив. В нем явственно читалось что-то, схожее со смесью страха и изумления. Шизуо не знал, чего ожидать. Казалось, Изая вот-вот растянет губы в знакомом оскале и, прищурившись, гнусаво протянет «Шизу-чан», а затем и вовсе, выпрыгнув из кресла, направит в его сторону лезвие ножа. Но тот не двигался — едва дышал, буравя в нем глазами дыру. Лицо его застыло в жесткой маске, словно все до единой лицевые мышцы задеревенели от неведомой натуги. Шизуо был готов отступить, молча развернуться и убраться прочь: с этим Изаей он не был знаком. Холодный расчет со злорадным, в чем-то даже детским восторгом в каждом брошенном в его направлении взгляде и игривая грация в движениях будто стерлись годами, проведенными порознь. Он не желал вглядываться вглубь, боролся с порывом зажмуриться, спрятаться от остекленевших, распахнутых в неверии глаз. Изая пришел в себя первым: топорно опустив голову, направил кресло назад и в сторону, освобождая проход в немом приглашении, да так и застыл, в ожидании сжимая дверную ручку. Тело Шизуо действовало само, не оставляя выбора сознанию. Он очнулся, лишь переступив порог жилья; позади захлопнулась дверь, и все пути к отступлению испарились, подобно любым разумным мыслям. Необжитая, пахнущая новизной квартира встретила его холодной серостью и на удивление малыми габаритами. — Проходи, — прошелестело по левую сторону, и в звенящей тишине Шизуо сперва принял услышанное за игру воображения. Проехав мимо, Изая скрылся за поворотом коридора, оставляя его в одиночестве. В нерешительности переступив с ноги на ногу, Шизуо принялся стягивать ботинки и, аккуратно выстроив их у двери, прошел вглубь апартаментов. Из широкого окна напротив выглядывали смазанные в подступающих вечерних сумерках верхушки домов, вдоль правой стены высились баррикады из картонных коробок. У того же окна занял место письменный стол, немного поодаль, ближе к Шизуо, стоял кофейный низкий столик, едва ли не впритык к нему — небольшой диван. На него он и опустился после недолгих раздумий. Должно быть, именно так ощущает себя забравшийся в логово добычи хищник, обнаруживая, что на чужой незнакомой территории придется играть не по своим правилам. Опустив локти на колени и сцепив руки в замок, Шизуо вновь принялся выстраивать в голове логическую цепочку из пережитых событий, но воображаемые звенья ни в какую не хотели крепиться друг к другу, распадаясь и снова теряясь в тягучем потоке неоформившихся мыслей. Порывисто проведя рукой по лицу, он поспешил бросить это занятие, махом избавляясь от назойливого гула в сознании. В него тотчас вклинился иной, посторонний звук: из коридора, в котором несколькими минутами ранее скрылся Изая, послышался приглушенный звон посуды и шум воды. С мягким стуком закрывались шкафчики и опускались на, должно быть, поверхность столешницы керамика и стекло. Вскоре все стихло вновь, а затем позади раздалось механическое шипение приближающегося инвалидного кресла. Вмиг подбираясь и выпрямляя спину, Шизуо почувствовал сжимающую грудь волну раздражения: к Изае он сидел затылком, и от этого неприятно скребло внутри в ожидании возможной атаки. Шизуо резко оглянулся через плечо. Взгляд наткнулся на опущенную голову и напряженную, остро очерченную линию челюсти, лишь следом замечая зажатую в руке кружку. Над содержимым в ней вился пар, щекоча ноздри знакомым густым запахом. Подъехав к столику, Изая опустил чашку с кофе прямо перед ним; та пару раз дробно стукнулась донышком о поверхность, пуская по темной глади рябь. Шизуо ждал, когда же, коротко щелкнув, реальность встанет в привычную колею, прогоняя из груди снедающее чувство неправильности, но ничего не происходило. Подъехав к письменному столу, Изая застыл подле него вполоборота и, словно вмиг забыв о его присутствии, устремил взгляд в окно. Внутри заворочалось что-то темное, колючее. Забудь Шизуо на мгновение о том, где находился, подумал бы на обиду. Точно все вокруг знали о чем-то ему недоступном, оставляя самостоятельно распутывать клубок из проскользнувших мимо изменений. Учащенно дыша и сжимая пальцы в кулаки, он вперился глазами в чашку перед собой. Та, подобно завершающему штриху, дополняла сбивающую его с толку картину, подливая масла в огонь. Было еще что-то. Запах. Помимо горчащего кофе в воздухе завис посторонний, тревожащий рецепторы аромат. Нечто тяжелое, дымное обволакивало носоглотку, вызывая зудящее, нестерпимое желание покурить. Шизуо задавался вопросами: что все это должно значить? Чего следует ожидать в следующий миг? Казалось, он добровольно шагнул в ловушку, что, захлопнувшись за спиной, принесла невероятную смуту в мысли. Ощущать несвойственное давящее чувство загнанности было превыше его сил. Так и не удостоив Изаю прямого взгляда, — тот более не шелохнулся, застыв статуей на линии периферийного зрения — Шизуо поднялся с дивана и, не разжимая рук, на негнущихся ногах покинул чужую квартиру. Он не помнит, как добрался до дома. Квартира встретила его окончательно опустившимся мраком и отблесками ночного города на стенах. Той ночью Шизуо не спалось: Изая не желал оставлять его в покое, вторгаясь во все образы, подбрасываемые уставшим сознанием, и все что-то говорил, говорил и говорил. Шизуо не удалось разобрать ни слова: сказанное прорывалось до слуха, точно через толщу воды, гулким эхом отскакивая от стенок черепа. Последующие три дня так и не принесли желанного облегчения. Бесформенное, необъяснимое чувство тревоги настойчиво точило грудную клетку изнутри. Он брался за работу с пугающим усердием в надежде отмахнуться от кружащих роем мыслей, но те упрямо продолжали возвращаться к неуютной, пустой квартире в одном из безликих районов, выбор которого был так несвойственен ее владельцу. Изая словно пытался спрятаться от окружающих, слиться с теми, над кем себя когда-то превозносил. Подобная зацикленность была знакома, она напоминала Шизуо о былом, за единственным исключением: обвинять Изаю в насущных неурядицах было легче, нежели признавать его причиной бардака в собственных мыслях. При очередном разговоре с Шинрой, не пожелав отвечать на наводящие вопросы, он поспешил неуклюже сменить тему. Тот настаивать не стал. Озарение пришло на четвертые сутки, когда, стоя с зажатой в зубах сигаретой, Шизуо провожал взглядом редкие облака. Рабочий день в тот раз выдался на удивление спокойным. Табачный дым оседал привычной прогорклой тяжестью на языке, превращая сознание в кисель, и в образовавшейся каше вспыхнуло слабой вспышкой узнавания. За недолгий период работы в баре Шизуо понял одну удивительную истину: в правильной пропорции и сочетании алкоголь едва ли можно испортить чем бы то ни было, будь то молочная продукция, овощи или даже ползучая живность. То же правило распространялось и на специи. — Кардамон, — маячащий на задворках разума бесформенный сгусток из воспоминаний и ощущений наконец обрел очертания. Том по правую руку от него вопросительно хмыкнул. — Кардамон добавляют в кофе? — медленно, точно пробуя слова на наличие нежелательных подсказок, произнес Шизуо. Том задумчиво окинул глазами дома напротив. Если вопрос и застал его врасплох, на лице это едва ли отразилось. — Да, — ответил он и, тотчас скривившись, добавил: — не сказать, что это лучшее решение. Хотя… Дело вкуса. В арабских странах, например, эта специя одна из самых популярных, а кофе с кардамоном — своеобразный символ гостеприимства. На краткий миг Шизуо показалось, что все встало на свои места, как в давно и с треском собираемом пазле, части от которого ни в какую не хотели сходиться друг с другом ранее. Радость не длилась долго. Взглянув на получившуюся картинку еще раз, Шизуо понял, что мозаика, над которой он бился все это время, оказалась белым, как молоко, холстом. Не на шутку захотелось разнести какой-нибудь гадюшник, а лучше квартиру Изаи, но сперва все же наведаться к тому еще раз в поисках ответов на интересующие вопросы.