Щепотка искренности

Изая встречает его с настороженным блеском в глазах, смотрит недоверчиво, точно ожидает, что вновь появившийся на его пороге Шизуо испарится в любой момент. Сжимаемая им дверная ручка с глухим стуком опускается вниз, а затем, щелкнув, все так же медленно возвращается в исходное положение. Изая не двигается, решает что-то для себя, и, прежде чем Шизуо успевает заговорить, отодвигается, освобождая проход. Все сплетенные по пути сюда, как в колючий шерстяной клубок, слова тотчас наталкиваются на невидимый барьер, и Шизуо решает оставить разговор на потом. Зря. Стоит оказаться за порогом, на плечи опускается давящий балласт из угнетающей атмосферы и тусклой серости. В квартире мало что изменилось с его прошлого визита: коробки все так же продолжали подпирать одну из стен, совершенно нетронутые, застывшие невольным элементом скудного интерьера. Изая скользит мимо тенью и, скрываясь в коридоре, оставляет его в одиночестве. Будет ли странным сейчас развернуться и уйти? Шизуо собирался с духом и мыслями перед визитом, но что-то в самом воздухе, в чужом присутствии уже второй раз бьет его под дых, прогоняя всю решимость прочь. В прошлую встречу Изае удалось выстроить между ними не только эмоциональный барьер: их разделяли неловкость, смятение и квадратные метры комнаты. Шизуо такой расклад не устроил. Ведомый навязчивой необходимостью видеть лицо собеседника, он опускается на другой край дивана. В голове на удивление тихо, словно кто-то, вдавив кнопку со знаком минус, убрал весь звук, но при этом напрочь забыл о существовании другого, более подходящего для этой цели раздела на пульте — звук исчез, но неуловимые, неприятно закладывающие уши волны остались. Ощутив первый слабый тошнотворный позыв, Шизуо устремляет взор в окно. В надежде отвлечься от давящего, замкнутого пространства квартиры, принимается пересчитывать верхушки высоток. Изая возвращается пару минут спустя. Шизуо знает, что его ожидает, еще прежде, чем тот ставит перед ним знакомую дымящуюся кружку. Хочется зарычать от досады, назойливого чувства дежавю и сводящей с ума тишины, но взгляд цепляется за движение по левую руку: Изая отъезжает от стола к двери, отворачиваясь к ней лицом. Шизуо хмурится, раздраженный вновь образовавшейся дистанцией. Внутри злость на пару с непониманием разгоняют закипающую кровь по сосудам и меняют местами органы. Перелиться удушающей смеси через край не дает то заостряющаяся, то снова сглаживающаяся линия челюсти напротив, словно Изая безостановочно стискивает и разжимает зубы. Глаза невольно прослеживают ход кадыка — вверх-вниз, — и Шизуо даже чудится глухой щелчок гортани. Он глубоко вздыхает, выпуская вместе с воздухом собственное нетерпение, отвлекается на тусклые полосы света в чужих волосах, что придают им отчасти древесный оттенок, и только лишь со следующим вдохом понимает, что что-то не так. У кофе другой запах. Он не оседает тяжестью на языке, как было в прошлый раз — лишь слегка щекочет обоняние, дразня едва уловимой сладостью и свежестью. Аромат не внушает доверия, вызывает смутное чувство тревоги, опасения и чего-то первобытного. Того самого, что берет бразды правления над животными, стоит им увидеть яркую окраску у других видов. Стараясь дышать как можно более поверхностно, Шизуо отрывает глаза от чашки и, поднимая их на Изаю, ловит ответный нечитаемый взор. Вспыхнув смятением, он незамедлительно ускользает прочь. Изая опускает голову и, хмурясь, сжимает губы в тонкую линию. Напряженный угол ног, впившиеся в подлокотники пальцы и выражение лица — все в нем так и вопит: «Молчи! Не надо!» И Шизуо в который раз за последнюю неделю проглатывает слова, вставшие тугим комом поперек горла. Это место и незнакомец перед ним упрямо не позволяют собраться с мыслями, вселяя стойкое ощущение разбитости и беспомощности. Шизуо далеко не мастер стратегий и тактик. О них и речи быть не может, когда, выискивая в голове возможные варианты, он оказывается не в силах понять, во что же они играют все это время: в шахматы или салки. Затихший в сознании шум возвращается с удвоенной силой и, беря необходимый тайм-аут, Шизуо, как и в прошлый визит, покидает квартиру Изаи с пустыми руками и отяжелевшей головой. Следующая неделя выдается неспокойной. Он ощущает повисшее в воздухе томление, словно самой Вселенной не терпится подкинуть ему пару подсказок, тайком шепнуть, в каком направлении двигаться дальше. Предвкушение следует по пятам невидимой сущностью: закрадывается в сигаретный дым, горча сверх нормы, и гоняет мысли по кругу, придавая им мутные очертания. Его жалкие потуги докопаться до сути происходящего окупаются по воле случая еще три дня спустя. Шизуо не знает, какого черта его тогда понесло через рыночную площадь. Погода, как назло, стояла солнечная, удушливость в воздухе забивалась в легкие, влажно обволакивая их изнутри. Перед глазами продолжали мельтешить люди, точно нарочно задевая плечами и заливая уши бессмысленным, назойливым гомоном. Казалось, пол Икэбукуро решило собраться в одном месте, проверяя его нервы на прочность, и Шизуо уже не раз успел пожалеть о том, что пошел этой дорогой. От прилавков и палаток пахло пряностями, фруктами и овощами. Запахи, перемешиваясь, оседали между товарными рядами, и пробираться сквозь образовавшееся болото оказалось тем еще испытанием. Ноги несли Шизуо вперед, когда разлившееся пеной под ребрами предчувствие внезапно дало по тормозам. Осознание пришло не сразу. Квартира Изаи, дымящийся кофе и… Резко повернувшись в сторону одной из палаток, он принялся обшаривать глазами товар на столе: банки и деревянные коробки побольше — открытые и наглухо закупоренные — с приправами, травами и засушенными цветами. Сделав шаг, затем еще один, Шизуо склонился над одной из емкостей. Та почти доверху была заполнена зеленовато-коричневыми засохшими стебельками и хлопьями листьев. Аромат тотчас тонким шлейфом потек по носоглотке и ниже. Сомнений не могло быть — в последнюю их с Изаей встречу он уловил именно его. — Вам помочь? — донеслось из-за прилавка. На него внимательно смотрела пожилая женщина. Волосы ее были туго стянуты на затылке в пучок, некогда природную желтизну лица покрывал солнечный загар, за много лет въевшийся ржавчиной под кожу. — Эта трава… — смешавшись, неловко выдавил Шизуо. — Что это?.. — Рута, — тактично не заметив его косноязычия, ответила женщина. — Ту, что перед Вами — сушенную, — заваривают с чаем, а свежую — она ловко подсунула ему объемную банку — едят с мясом. Сделав неосмотрительно глубокий вдох, Шизуо скривился: из емкости пахнуло чем-то прогорклым и острым, ничуть не похожим на сладкий запах, приманивший его к палатке. От неожиданности запершило в горле, на глаза навернулись слезы. Женщина беззлобно усмехнулась. — Занятное растение: в разных состояниях — как два противоположных полюса, обладает лечебными свойствами, но, стоит злоупотребить, становится ядовитым. Вскинув на торговку взгляд, Шизуо ощутил острый укол возмущения с налетом злости. И этим Изая собирался его напоить? — Не беспокойтесь, получить передозировку — еще постараться нужно, — верно расценив его реакцию, заверила женщина. — Но знаете, что самое любопытное? — Она поймала его взор и, убедившись в том, что ее слушают, продолжила: — Рута — это цветок раскаяния и сожаления, словно при всей своей изменчивости и резкости она не перестает просить прощения за свою же сущность. У Шизуо было над чем подумать. Покидая торговые ряды, он все продолжал касаться пальцами жилета в том месте, где внутренний карман ему топорщила небольшая баночка с сушеной рутой. Приобрел ли Шизуо ее из-за нежелания уходить с пустыми руками после разговора с торговкой или же по другой причине, значения не имело. Пульсом в голове стучала лишь одна мысль: «Необходимо увидеться с Изаей вновь».