Лунный свет в подземельях

***

Двери кабинетов подземелий выстраивались в один мельтешащий ряд, факелы образовывали бесконечно кружащийся танец, а Эйлин смотрела только на то и дело вспархивающую, будто крылья, черную мантию, удостоенная невиданной доселе чести – уткнуться носом в профессорское плечо. Пусть и безвольно. Пусть и в слезах… Зельевара, напротив, посетил прилив душевных сил после его маленькой победы в битве, которая и вовсе не должна была состояться. Крошечное создание в его руках не издавало ни звука, но по сбившемуся дыханию и намокшему кусочку мантии было очевидно, что дело плохо. Расстояние преодолевалось более чем стремительно, учитывая, что само по себе не отличалось большими размерами. Меньше, чем через три минуты симбиоз мрачноватый-Снейп-и-маленькая-Грейнджер оказался в середине покоев, но по какой-то неведомой причине так и не распался. Северусу виделось, что в это мгновение отлепить от себя наночародейку – затея, заранее обреченная на провал. Руководствуясь именно этим соображением и, конечно, не имея понятия, каким образом эффективнее всего можно утешить ребенка, Снейп решил просто подождать – вероятно, через время сама «отклеится» – и принялся потихоньку расхаживать по гостиной, ощущая, как детское дыхание волной растекается по его шее. Везде был порядок достойный конкурса «Золотой веник»*: перья сложены в ряд, на поверхности стола – ни пылинки, все без исключения книги – по цветам, по росту, по алфавиту – Мерлин знает, как только ей это удалось. Зельевар скривился – нашел пугающее сходство с его собственной болезненной страстью к порядку. «Отвратительно», – мелькнуло в голове, – «это диагноз. Она хуже меня». На книжной полке, впрочем, было обнаружено кое-что интересное. Маленький горшочек с зародышем мандрагоры, посаженный с нарушением всех возможных правил. Брови Снейпа поползли вверх, и он подошел поближе. «Любопытно. Как он до сих пор не с…» – замер он в изумлении, но мысль прервала возня на его плече – Эйлин протирала кулачками глазки и судорожно зевала. Маленькие пальчики вцепились в черную ткань, создавая нелепые морщины, которые в иной ситуации Северус бы никогда не потерпел. – А если я подую на него… Манлраголчик выластет? – внезапно пролепетала Элли, шмыгая носом и выглядывая на зародыш растения, и сразу подула – причем даже не дождалась ответа зельевара. – Что ты… – начал было Снейп, но вдруг осекся, когда росток чихнул, а затем… сдавленно захихикал. Мысленно Северус обозначил себе, что надо сделать об этом заметку в блокноте. Малышку представление отвлекло всего лишь на секунд пять – не больше, она шмыгнула носом и вздохнула, вновь помещая голову на снейповское плечо. Больше она не зевала. – А если… – продолжила она свою цепочку сослагательных предположений, – если я совсем-совсем тихая буду? – прошептала Элли, сжав маленькие кулачки, – и если я все книжки сама читать научусь… если буду спать без света, – внезапно она откинулась чуть назад, чтобы у нее была возможность заглянуть Снейпу в глаза, – он же тогда велнется? Да? Затянувшаяся пауза. Зельевар смотрел в два дрожащих золотистых омута, где уже сейчас тонули последние детские иллюзии. – Ма… мама всегда говолит, что холоших девочек все любят, – не дождавшись ответа, прошептала девочка, так желавшая стать «хорошей», и совсем затихла. Разговаривать в обнимку было не сказать чтобы очень удобно, и все же Северус пока смотрел на возможность освободиться от не такой уж и неприятной ноши – хотя себе в этом он однозначно никогда не признается – с опаской, потому застыл, как тень, и принялся обдумывать ее слова. Черные глаза, холодные и неумолимые, просверливали макушку Элли насквозь, будто видели не просто ребенка, а всю цепочку ее будущих разочарований, уже выстроенную перед ней. Но когда он заговорил, в его голосе, минуя привычную язвительность, прорвалось что-то еще. От этого «чего-то» даже его собственные брови сдвинулись в легком раздражении на самого себя. – Если ты хочешь знать правду… – он чуть помедлил, прежде чем продолжить, – люди ничтожно слабы, особенно… – он хотел сказать: «особенно твой отец», но передумал и смягчился, – в не зависящих от них ситуациях, – хотя это было и не совсем правдой, а индетерминизмом Снейп не страдал, – они уходят не потому, что ты недостаточно хороша. Раз и навсегда выброси это из головы! – неожиданно строго бросил Северус и вновь начал расхаживать по комнате. – Твой отец… – губы искривились, – не вернется. Не потому, что ты не заслуживаешь. А потому, что он – трус, – вынес безжалостный вердикт зельевар. – И трусость, Элли, не лечится чужими стараниями. Пауза. Это был первый раз, когда Снейп назвал ее сокращенной формой имени. Эйлин прикрыла глаза. Она уже не плакала. Мерлин знает, что она вообще делала – Северус никак не мог определить! Только что затихла: ни одного лишнего звука за последние пять минут. Что же это такое? Пришлось продолжать говорить. – Если ты и дальше будешь сжимать кулаки в надежде, что это что-то изменит… – он издал резкий, почти утомленно-раздраженный вздох, – …то вырастешь наивной… дурочкой. А их бьет жизнь особенно больно. Она все еще молчала. Мерлиновы кальсоны! Это был его излюбленный метод ведения неприятной беседы – игнорировать. Что-то заставило Северуса добавить сквозь зубы: – Но если уж тебе так необходимо во что-то верить… – брови танцевали на лице: то хмурясь, то взлетая вверх. – Верь в то, что ты – не он. Это уже половина благоразумия, – идеальный момент, чтобы уйти, раствориться в воздухе, исчезнуть, как он любит. Но сейчас нельзя. Он не мог. Потому что ее пальцы вцепились в плащ. Потому что рукав намок от горячих, отвратительно-человеческих слез. Потому что детские ручки обхватили его шею и закрыли путь к отступлению. Более того, у него были обязательства перед Гермионой, ушедшей на собрание. И как, драккл возьми, этот пункт – самый главный, на секундочку! – оказался только четвертым в списке «потому что»? – Твой отец – полный кретин, – глухо прошептал Северус, чувствуя нутром, как новый поток слез обрушился на его плечи. – Но если ты продолжить плакать из-за каждого идиота… – ненадолго он замолчал, мысль «не позволю», как стрела, уже собиралась пронесись в его голове, но, благо, Снейп успел от нее увернуться, – то у тебя не хватит слез на более важные вещи. – На какие вещи? – всхлипнула Элли, которой, безусловно, казалось теперь, что это – главная трагедия ее жизни. – На книги, которые ты испортишь. На зелья, которые взорвешь. На… – он резко замолчал, – …людей, которых выберешь сама, – какое-то время они молчали. – А вы… тоже идиот? – после такого вопроса в комнате резко не стало воздуха. – Вне всяких сомнений, – ухмыльнулся Северус и, ненавидя себя всей душой, прижал ее к себе чуть крепче.

***

Министерство Магии, 17:42. За окнами – густая декабрьская тьма, разорванная только желтыми квадратами окон противоположного крыла. Гермиона машинально отметила: в Отделе магических игр и спорта еще работают. Как всегда. Неестественно яркий свет Зала Совещаний слепил начальников отделов, собравшихся за длинным амарантовым столом, отполированным до зеркального блеска. Каждый принес понедельные отчеты и статистические справки, так что стол был переполнен различного вида бумагами. Даже воздух – и тот был насыщен типичными «министерскими» запахами: перегоревшим пергаментом – кто-то из Отдела тайн экспериментировал с самообновляющимися чернилами; холодным кофе – Гермиона не знала уголка Министерства, где нельзя было его почувствовать; озоном – признак недавней трансгрессии. Все знали, что в Министерство Магии нельзя трансгрессировать. Но, как известно, у всех правил есть исключения… Вытесненная Гермиона сидела теперь у края стола: уже не на своем привычном месте, а между начальником Отдела международного магического сотрудничества и представителем Отдела регулирования магических популяций и контроля над ними. Кингсли Шеклболт поднял вверх доклад, который, судя по сосредоточенному виду министра, был достаточно злободневным для сегодняшнего обсуждения. Его темные пальцы отчетливо выделялись на фоне белоснежного листа. – Третьим пунктом – ситуация с беглыми сторонниками Пожирателей, – произнес он ровным стальным голосом. – Отдел обеспечения магического правопорядка предоставил данные о новых следах в Северной Ирландии. Гермиона должна слушать и делать заметки. Но Северная Ирландия – это так далеко. И мысли ее уплывали в том же направлении: прочь из этого кабинета, прочь из Магической Британии вообще. Вслед за декабрьским снегом. Потемневшее стекло с отражением световых огней пленило ее взгляд, освободило еще свежие воспоминания: Эйлин, маленькими ручками прижимающая к себе тот злосчастный сверток; Рон, растворяющийся в темноте коридора; Снейп, стирающий чернила с пергамента – слишком тщательно, слишком медленно… Кингсли откашлялся, перебирая бумаги: – Экстренный пункт: попытка взлома в Отделе тайн сегодня в 14:30, – голоса внезапно стали чересчур громкими. – Сработала сигнализация? – Кто дежурил? – Экспериментальные чары дали сбой? Какое-то время в кабинете стоял шум, но внезапно он прекратился. По недоумевающим взглядам коллег, обращенным на нее, Гермиона поняла: было пропущено что-то важное. И, скорее всего, «важное» относилось к ней. – Ваше мнение? – озабоченно повторил Кингсли. – Если это соответствует протоколу 98-го года, – автоматически произнесла она. Это был стандартный ответ на всевозможные вопросы. – Миссис Уизли сегодня не в духе, – ухмыльнулся начальник Отдела магического транспорта, Бонн. Перо сломалось в ее руке. Чернила капнули на стол. Она подняла холодные глаза. – Грейнджер, – тихо, но отчетливо исправила Гермиона. «Осталось подождать совсем немного. Одно собрание. Каких-то семь дней. Всего… – она черкнула карандашом на полях блокнота числовой столбик, – 168 часов – и все. Не будет этих взглядов, злых разговоров, неуместных вопросов…» – пронеслось в ее голове. Спустя время собрание благополучно закончилось. Когда Гермиона все же покинула Зал Совещаний, было уже полседьмого. Затянувшееся обсуждение нового закона о магических существах оставило после себя тяжесть в висках и легкую дрожь в пальцах – чересчур много кофе и недостаток сна. Ведьма собиралась уже направиться к выходу, но знакомый шаркающий звук шагов заставил ее остановиться. – Гермиона!.. – Гарри стол в конце коридора, но поза его была неестественно скованной, будто он замер на полпути между разбегом и отступлением. Зеленый свитер, который она помнила еще со школьных времен – хоть что-то в этом мире остается неизменным – теперь выглядел поношенным, словно его слишком часто стирали заклинаниями. Два месяца разлуки – не так уж много, однако в глазах друга она прочла, что для него это был целый век. – Гарри, – ее голос прозвучал ровнее, чем она ожидала, – я не знала, что ты сегодня в Министерстве. В ответ он смущенно улыбнулся и обнял подругу. Запах древесного дыма и пергамента – все тот же, как и его привычка слишком сильно сжимать плечи в объятиях. – Я… в общем-то… Джинни сказала… – мальчик-который-выжил нервно провел рукой по затылку, еще больше взъерошив свои волосы. – Ты не отвечаешь на письма. Не приходишь на воскресные обеды. Она думает… – Что я намеренно избегаю вас? – Гермиона закончила за него, скрестила руки на груди и нахмурилась. Начало разговора ей не понравилось. – Я просто… – Занята, я понимаю, но… – он замялся, глаза четко изображали неверие в эту теорию, – Рон сказал мне… насчет иска. Воздух вокруг стал густым – напитался невысказанными словами. Колдунья знала этот взгляд – он смотрел так после битвы за Хогвартс, когда они искали Рона в руинах. Тот же страх. Та же беспомощность. – Он просто ушел, Гарри, – слабая улыбка посетила ее лицо. – Без объяснений. Без… – ее голос дрогнул, и она резко оборвала себя. Гарри сделал шаг вперед, но замер – вспомнил о чем-то. – Да, знаю… Рон придурок, – вздохнул он, будто желая добавить: «что с него взять, он такой, какой есть», – …послушай… Джинни… она не понимает, – он развел руками – показал, что ничего не может сделать с этим. – Она уверена, что ты думаешь, будто мы все предали тебя. – Нет, я пытаюсь… – она почти сказала: «прийти в себя», почти призналась, что каждое утро просыпается с ощущением, словно кто-то вырвал у нее кусок души, но была неожиданно мягко перебита. – Знаю. Просто… когда будешь готова – дверь всегда открыта. Круглосуточно, – усмехнулся Гарри, но в глазах осталась тревога. Его рука чуть задержалась на Гермионином плече. Теплое, знакомое прикосновение, от которого что-то сжалось внутри – как если бы старый шрам напомнил о себе. А потом он отпустил. С опозданием колдунья поняла, что без этого прикосновения и без присутствия друга вообще коридор стал казаться еще холоднее. На какое-то мгновение она замерла и почти обхватила свои плечи. Однако в ее голову пришла мысль получше самоедства. Недолго думая, Гермиона отправилась на нижние уровни Министерства. Она не спускалась туда годами – с тех пор, как помогала Гарри искать информацию о крестражах. Но коридоры не изменились: все тот же тусклый свет, сырой каменный пол и тихий шелест пергаментов за запертыми дверями.  Она не должна здесь быть. Только – вот незадача – сейчас ей ровным счетом наплевать. На правила, уставы и всю эту священную бюрократию, которой она когда-то верила. И, конечно, наплевать на ту наивную Гермиону Грейнджер, которая годами подыгрывала системе, думая, что может изменить ее изнутри.  Теперь она просто женщина с пустым взглядом и сжатыми кулаками, готовая сжечь этот дракклов архив дотла, если это понадобится. Надо сказать, это был почти последний шанс посетить это место, ведь скоро ее официальное увольнение и – соответственно – лишение всех ключей. Внутри Гермиону встретили только пыль и тишина. Здесь – все секреты Министерства, которые никогда не увидят свет. Дело Уизли-Грейнджер – в их числе. Пальцы быстро пробежали по корешкам папок и остановились на одной – нужной. Вот оно – все грязное белье процесса. Сведения о подкупе судей. Неофициальные договоренности. Поддельные свидетельства о ее «нестабильности». Финансовые отчеты. Колдографии Рона, которые случайно исчезли из суда. Опущенная информация об авторстве показаний. Интересная записка от судьи Тиббса: «Дело Грейнджер закрыть в пользу Уизли. Причина: ‘нестабильность матери’». Гермиона держала в руках весь этот шлак, но не чувствовала ничего. Ни ярости, ни боли. Только легкое, почти научное любопытство – будто пыталась решить очередную сложную задачу. «Так вот как это работает», – подумала она, перелистывая страницы. – «Поддельные свидетельства. Проплаченные экспертизы. Исчезнувшие улики. Все – аккурат по протоколу». Одним движением палочки она сделала две копии каждого документа. Оригиналы вернулись на полку. В понедельник утром Кингсли найдет на своем столе интереснейшую литературную подборку. И – надо думать – не останется равнодушным к сему графоманскому шедевру.

***

В личной лаборатории Северуса, как и всегда, пахло лечебными травами и бергамотом. Тишину нарушал только мерный звук помешивания – серебряная ложка скользила по краям котла, выписывая идеальные круги. Сам зельевар стоял у стола, его длинные пальцы то и дело тянулись к ингредиентам, отмеряя, взвешивая, добавляя их в кипящее варево – с холодной, почти механической точностью. В углу, забравшись с ногами на слишком высокий для нее стул, сидела Эйлин. Уже не плакала. Ее золотистые глаза, чересчур взрослые для четырех лет, следили за каждым его движением – за тем, как он не допускает ни единой ошибки. – А вот… – начала Элли тихо и дождалась, когда профессор посмотрит на нее, – когда я выласту, я тоже стану идиоткой? – решила она вернуться к недавнему разговору. Снейп замер, его бровь взлетела вверх. – Нет, – ответил он слишком быстро, будто даже и не подумав. – Ты же Грейнджер, – «и с Уизли у тебя ничего общего» – заскрежетал зубами он про себя. – Но папа… – Папа, – перебил, скривившись, Северус, и в его речи впервые за вечер появились острые углы, – так и не понял, что нельзя нырять в омут, не зная его глубины. – А почему? – Эйлин приподняла подбородок. – Потому что он верил в удачу, – сухо произнес он. – А ты… Его взгляд скользнул к наколдованному окну, на подоконнике стояла зубастая герань, кривая, но упрямо цветущая вопреки наступлению зимы. – Ты сначала смотришь. Только потом шагаешь, – выдохнул профессор. – Как мама? – Как Грейнджер, – мягко поправил он, и в уголке его рта что-то дрогнуло – неуловимо, едва ли не улыбкой. Неожиданно серебряная ложка замерла у края котла, Северус озадаченно уставился на нее и даже – в задумчивости – упер одну руку в бок. – А если… я все-таки ошибусь? – спросила Эйлин, сжимая в кулачках подол своего платья. Теперь Снейп не повернулся – напрасно она ждала этого. Спина его напряглась, будто он уловил что-то в ее голосе, чего не слышал раньше. – Тогда, – голос прозвучал глухо, – ты исправишь это, – наконец он оставил в покое ложку, и теперь она возобновила самостоятельные круговые движения. – А ведь… папа не смог исплавить, – развела ручками девочка. – Ты не похожа на него – ни внешне, ни внутренне, – строго отрезал Северус. – Остановись. Сейчас же перестань сравнивать, – вдруг он резко шагнул к ней и наклонился, чтобы посмотреть прямо в глаза, – хотя бы потому… что уже сейчас думаешь, как исправить то, что не успела даже сломать. – Это…  это холошо? – Эйлин широко раскрыла глаза, а Снейп задержал дыхание. – Это редкость, – выдохнул он, выпрямился и отвел взгляд – к герани, к котлу, куда угодно, только бы не видеть, как ее лицо озаряется пониманием. – Значит, я не такая, как он? – Ты, – его губы едва заметно дрогнули, – совершенно невыносима. Северус резко развернулся, черные складки мантии тенью взметнулись над ним. Он возвратился к столу, к своим зельям, к привычному порядку вещей – туда, где все подчинялось логике и расчету. Герань на подоконнике зашевелилась так, если бы подавилась мелким смешком – не от самой лжи, а от ее абсурдной простоты. Впервые за десятилетия искусных полуправд и виртуозных умолчаний, Северус Снейп сказал примитивную, детскую неправду. Без двойного дна. Без скрытых мотивов. Потому что… не мог позволить себе поступить по-другому. И когда Эйлин улыбнулась, в лаборатории стало светлее ровно настолько, чтобы это заметила даже герань, годами томившаяся в полумраке.