Лунный свет в подземельях

***

– Дефект магии места. Старые зеркала иногда… – нарочито спокойно произнесла Гермиона, не веря в происходящее. Ее отраженная копия в ответ широко улыбнулась, подмигнула, а затем повернулась к Снейпу и что-то ему прошептала. Тот улыбнулся в ответ. – Фините инкантатем! – пунцовая, она резко взмахнула палочкой. Но зеркало не очистилось. Образ, наоборот, стал гораздо четче. Зеркальная Гермиона взяла за руку Северуса. Настоящая же то ли в страхе, то ли в гневе отпрянула. Затем глаза ее сузились, она огляделась и – не дав ни малейшей возможности Эйлин прикоснуться к этому зеркалу – накинула на него первую попавшуюся тряпку. – Мама? – Элли потянула ее за рукав, не отрывая взгляда от накрытого зеркала. Глаза были широко распахнуты от смятения. – Почему ты там… – Это не я! – слишком резко оборвала ее мать, ударившись поясницей о край стола. Пустая чашка разбилась. Взмахом палочки колдунья «привела ее в чувство». И все же Гермиона продолжала тяжело дышать. В углу комнаты раздался шорох. Чета Грейнджер вмиг устремила взоры на домового эльфа. Под взглядами этой семейки домовик заерзал на месте, а большие уши затряслись. – Мисс Грейнджер, я… я ничего не знаю! – запищал он, заламывая руки. – Чушь, – холодно выплюнула Гермиона. – Д – это Дамблдор, не так ли? Домовик завертел головой так сильно, что, казалось, она вот-вот оторвется. – Н-нет! То есть да! То есть… – он зажмурился. – Мистер Д говорил, если вы спросите, сказать, что это Добрый Друг. – И что еще сказать? – гневно сверкнула глазами ведьма, скрестив руки на груди. – Что… что вам ни в коем случае нельзя смотреть в зеркало, – опустил голову эльф и поспешно добавил: – пока вы не будете… готовы. – Готова? – она резко развела руками. – Готова к чему? – К… – его глаза приняли жалобный вид, – …правде. Слово повисло в воздухе. Тяжелое и неумолимое. Слышно было, как тикают часы в гостиной. Холодок пробежал по спине Гермионы. И она сделала все, что только было в ее силах на этот момент – разозлилась. Еще больше. – Ты не станешь врать мне в лицо, – стальным голосом произнесла колдунья. – Мы оба знаем, кто такой Добрый Друг. – Мисс Грейнджер, я не могу! Мистер Д строго-настрого… – Империо не сказал? – домовик окаменел. Эйлин ахнула. Гермиона тут же пожалела о вспышке гнева. Но отступать уже было некуда. – Прости, – она провела рукой по лицу. – Просто… скажи, почему он скрывается? Эльф заерзал, но под ее взглядом сдался: – Он… боится. – Дамблдор? – не поверила своим ушам колдунья. – Не он сам, – домовик нервно облизнулся. – Боится за вас… Гермиона медленно выдохнула, покачала головой и посмотрела в сторону. Солнце залило всю лужайку, вид на которую открывался из окна. От этой картины захватывало дух: блеск инея на деревьях, пушистый снежный ковер на траве… – Чай, – твердо сказала она, повернувшись к дочери. – Сейчас мы сделаем чай. Эйлин удивленно моргнула, но кивнула. Домовой эльф тут же засуетился: – О да, мисс! Самый лучший чай, с печеньем! – он щелкнул пальцами, и на столе появился фарфоровый сервиз с дымящимся бергамотовым чаем и теплым бисквитным печеньем. – Спасибо, – ведьма села на стул, намеренно расслабив плечи. – Элли, садись.

***

Вспышки света – одна за другой – проносились мимо. Камни с мерцанием пропадали под ногами. Снейп шел по сырому коридору. Шаги глухо отскакивали от стен. Мантия бесшумно скользила по полу. Нежданно-негаданно прямо из стены выскользнул призрак, заставив Северуса отшатнуться. – Ой-ой-ой! – завизжала Миртл, зависнув перед его лицом вниз головой. – Снейп! Ты еще мрачнее обычного! Опять проблемы с волосами? – Не сегодня, Миртл, – он прошел через нее в полнейшем безразличии. – Что? – вспыхнула та и вновь появилась перед его глазами. – Нет времени на какую-то жалкую ПЛАКСУ МИРТЛ? – она причудливо изогнула брови, но когда и это не сработало, то сказала: – куда это ты так спешишь, мистер Угрюмые Брови? Небось на свидание? – призрак хитро прищурился. – Сделай одолжение… – он хотел было вставить слово, но не получил такой возможности, потому что Миртл продолжила. – Я тут узнала интересные новости… – она сложила прозрачные ручки на груди и мечтательно пролепетала: – ах, такие новости!.. про одну девочку с кудряшками… – Что ты сказала? – Снейп остановился как вкопанный и медленно повернул голову. Миртл торжествующе захихикала. – Так-так! Значит, все-таки заинтересовало? – она сделала сальто назад. – У меня, – он возобновил ходьбу, – нет времени на твои фантазии. – Фанта-азии? – она взмыла в воздух. – Я сама видела, как… – Лжешь. Миртл зависла над потолком, ее прозрачное лицо исказила гримаса обиды. Бесцветные капли воды беззвучно падали с ее платья и растворялись, едва отсоединившись от призрака. – Лгу?! – ее голос достиг такой высоты, что задрожали витражные стекла. – Тогда тебе неинтересно, что твоя кудрявая обезьянка… Снейп резко развернулся, мантия взметнулась волной, в глазах вспыхнуло что-то опасное. – Замолчи. Или я попрошу Кровавого Барона обозначить тебе рамки приличия. Та вдруг побледнела – что для призрака было тем еще достижением – и отпрянула к стене. – Ты… ты… – ее голос дрожал. – Ты совсем не смешной! – вскоре Миртл растворилась в каменной кладке. В коридоре повисло ледяное молчание. Впрочем, вскоре там не было уже и Северуса. Он завернул за угол. Его пальцы непроизвольно сжали складки ткани у груди – там, под мантией, лежал тот самый детский рисунок.

***

Больше к разговору на кухне Гермиона не возвращалась даже мысленно и тем более игнорировала попытки Эйлин что-то у нее спросить. Подвал они, как и было сказано в заметке на холодильнике, оставили в покое. Дом был сравнительно небольшим: на первом этаже кухня с верандой, ванная, гостиная и подсобное помещение, кроме того – замаскированная дверь в подвал. На втором – две спальни, одна свободная комната и маленький балкон. Так и быть – дом был, можно сказать, сравнительно средним. К двум часам пополудни был убран лишь первый этаж. О ремонте речь пока не шла – вычистить бы всю грязь, накопившуюся за долгие, казалось, годы. Пахло хлоркой везде – даже на идеальной кухне: Гермиона привыкла совмещать магическую уборку с магловской, ведь на ее собственном опыте выяснилось, что так надежнее. Обед прошел без лишних слов, и ведьма уложила Элли на дневной сон в гостиной – это было самое удобное место в доме, пока спальни томились под покрывалом пыли. На кухне тихо капал кран – единственный звук в доме. У двери на вешалке висела детская курточка, ярко выделяющаяся на фоне гнетущей серости помещений. Колдунья медленно поднималась по ступеням на второй этаж. Лестница нещадно скрипела – только бы не разбудить дочь! Но она не проснулась. Только повернулась на своей временной постели. Тишина окутала узкий коридор с тремя дверями. Первая – в будущую спальню Гермионы – была слегка приоткрыта и словно… манила. Две другие были плотно закрыты, причем третья – на замок. Новоиспеченная владелица дома подошла к двери спальни поближе. Уже через щелку виднелся край кровати, а на тумбочке – одинокая книга в кожаном переплете, рядом – зеркало, завешенное обычной кухонной салфеткой. Конечно, все под солидным слоем пыли. Она распахнула дверь и – вдохнув пропитанный пылью воздух – ожидаемо расчихалась. – Чхи-чхерт, – ведьма зажала нос и рот платком, остановившись на пороге. Глаза слезились от едкой пыли, которая повсюду стояла столбом. Трудно поверить, но и солнечным лучам сквозь этот туман проникать было нелегко. Паркет буквально насытился клубками пыли, сродни перекати-полю. Сюда явно годами никто не заходил. Выцветшее голубое ситцевое покрывало было неестественно для заброшенного дома ровно заправлено. Керосиновая лампа, скрючившись, покоилась на тумбочке – рядом с книгой. Гермиона сделала осторожный шаг вперед. Паркет жалобно застонал под ее весом. Ведьма протянула руку к книге. «Математические основы физики» – смешно!.. Она вернула книгу на место, остановилась посреди спальни и протерла слезящиеся глаза краем платка. Пыль оседала на ее ресницах, смешивалась со слезами раздражения. Больше всего ей хотелось яростно крикнуть: «Тергео!» Но почему-то она молчала. В комнате было так душно, что ее руки сами потянулись к старой оконной раме. Со всей силы колдунья надавила на нее, и та поддалась. Свежий воздух ворвался в комнату, заставив пыль закружиться в незамысловатом танце. Гермиона осторожно прикрыла за собой дверь спальни. Золотистая ручка следующей двери не была покрыта пылью, а ярко блестела. С первого раза открыть чудаковатый замок не удалось, хотя он и щелкнул. Она потянула сильнее. Получилось. Постель была заправлена так же аккуратно, как и в первой спальне, только покрывало было розовым. Рядом с кроватью, как и полагается, стоял письменный стол, на котором – старые фломастеры, стопка тетрадей, из-под той выглядывал альбом для рисования и подставка для карандашей в форме кошки. На стене – следы от наклеек, побледневшие квадратики. Подоконник был местом для коллекции ракушек. Припорошенной снегом коллекции. Удивляло то, что здесь было так же чисто, как на кухне и… холодно – окно было открыто. Ледяной декабрьский воздух тут же ударил в лицо. Холодный металл обжег пальцы: Гермиона повернула ручку окна, отошла на несколько шагов и посмотрела на свою работу, как придирчивый художник. Занавески все равно подрагивали. «Утеплить окно… срочно», – мысленно отметила она и покачала головой. Что касается третьей двери, то… – Мам!.. Мама!.. Я нашла колобку с елочными иглушками! – весело раздалось с первого этажа. И Гермиона обнаружила, что в страхе сбегает вниз по ступенькам.

***

Пустынный коридор Хогвартса вбирал в себя все преимущества декабрьского вечера: мелкий снег за свинцовыми окнами, синевато-серые тени, ползущие по стенам, и едва уловимый аромат хвои с гвоздикой – это Хагрид сегодня принес в большой зал гигантскую ель. Завтра преподавателям предстояло ее украсить – перспектива, от которой у Снейпа сводило зубы. Портреты на стенах притихли, провожая взглядами темную фигуру зельевара. За углом его поджидала надоевшая до глубины души каменная горгулья. Он сухо произнес: – Кошачья мята в футляре. С тех пор, как Минерва стала выдумывать пароли на пару с Дамблдором, поход к директору превратился в клоунаду. Но мало того, что пароли были несуразные, так еще и эту паршивку-горгулью теперь никто не воспитывал. И в этот раз она скривила свою безобразную морду в подобии ухмылки. – Опять не угадал, змееныш, – скрипел каменный рот, обдавая Снейпа градом известковой крошки. – Сегодня «Взбитые сливки с шипами роз». Северус почувствовал, как у него задергался глаз. – Не смешно, – прошипел он. – Впусти. Немедленно. Камень внезапно замолк и… подчинился. Лестница разверзлась, пропустив профессора в нужное помещение. Горгулья недовольно постукивала когтем по пьедесталу, пока он поднимался. МакГонагалл строго взглянула исподлобья на вошедшего. Она сидела за столом в неизменной позе. Очки сползли на самый кончик носа, чуть поседевшая от корней прядь выбилась из прически. Портрет Дамблдора заметно оживился при появлении гостя. На столе стоял поднос, на котором – чайный набор и поддерживаемый согревающими чарами небольшой чайник. – Северус, – кивнула Минерва с приглашением к столу. – Мы начали уже волноваться, – мрачновато пошутила она. Снейп застыл на пороге, окинув кабинет холодным взглядом. Его черные глаза скользнули по чашкам, затем обратились к портрету Дамблдора, который теперь подмигивал ему с преувеличенной невинностью. – Очаровательно, – выплюнул он и сухо добавил: – но я пришел не на чаепитие. Едва он сделал шаг вперед, как дверь со щелчком захлопнулась за его стеной. Не дожидаясь приглашения, он сразу же устремился к стулу, стоящему напротив места директора. Чувствовалось что-то неладное. Хотя бы потому что на столе стояло три чашки чая. – Кого мы ждем, Минерва? – его голос был заведомо опасен этой неожиданной мягкостью. Портрет Дамблдора интуитивно притворился обычной картиной. Свечи зашевелились. Тень в углу кабинета поползла в сторону. Из-за тяжелых занавесей вышел человек, которого Снейп не видел десять лет. Кингсли Шеклболт. Его министерская мантия была приспущена с плеча. В руках он держал потрепанную папку под грифом с надписью «Совершенно секретно» и на вид был предельно утомлен. – Приветствую, Северус. Жаль встречаться в таких… обстоятельствах, – глухо проговорил министр. В ответ зельевар лишь кивнул и предложил соседний стул. Три чашки на столе наполнились дымящимся чаем одновременно. – Гермиона Грейнджер… – начал Кингсли, но в конце концов отрезал: – решила сыграть в нашу игру. Но по своим правилам, – он положил на середину стола папку – и она стала мерцать золотым тиснением, будто дразня присутствующих. Взмахом палочки министра она распахнулась. Все документы были идеально рассортированы по разделам. В юридическом были: поддельное свидетельство о рождении Эйлин Уизли; судебное предписание о принудительном осмотре ребенка; записка на пергаменте: «Добавить второе имя “Молли” в реестр. Оплачено из фонда Уизли». Из медицинских документов – фальшивое заключение о «нестабильном психическом состоянии» Гермионы и настоящая справка из больницы Святого Мунго, аккуратно подшитая в конец. Что касается финансовых махинаций, то здесь же была выписка со счета Гермионы и оригинальные квитанции. Но первым делом все увидели отнюдь не все это. Поверх документов красовалась записка Гермионы, аккуратно вложенная в папку: «Уважаемый министр! Это не угроза. Это – напоминание. Система, которую мы построили своими руками, не должна сломать пальцы этих рук. Оригиналы документов вернула на место. Копии – у Вашего заместителя, у редактора «Пророка» и… в одном интересном месте, о котором знаете только Вы и я. Для экономии Вашего времени я уже составила запросы: 1) о подлоге документов – в отдел расследований; 2) о поведении судьи Тиббса – в комитет по этике; 3) о переводе 500 галеонов с моего счета – в финансовый контроль. Предлагаю прекратить это бюрократическое представление, пока оно не перешло в трагикомедию с соответствующими судебными последствиями. – Г. Г.» Сразу под этим листком красовались три документа, терпеливо ожидающие подписи министра. – Оставила полный комплект доказательств. Сравните подписи, – в голосе Кингсли прозвучала странная смесь уважения и усталости. Он поднял два документа из стопки к глазам присутствующих: подписи действительно были поставлены чужими руками, разными чернилами. – Она шантажирует Министерство? – подняла бровь Минерва. – Она предупредила. Во вторник Рите Скитер придет ответ на запрос о комментариях насчет фальсификации документов, – тяжело выдохнул Шеклболт. «Грейнджер переиграла всех», – удовлетворенно подумал Северус. – Что будем делать? – задал самый главный вопрос министр магии. Сейчас он выглядел ребячливо-испуганным, таким он не ощущал себя со времен войны. – Она просчитала каждый ход. Даже если мы попытаемся замять это, копии уже во вторник всплывут. – Конечно, нельзя допустить, чтобы Министерство превратилось в посмешище. Но и признать подлог… – сочувственно поджала губы Минерва. – Будет политическим самоубийством, – резко закончил за нее министр. – Для начала, – вдумчиво начал Снейп, отвечая на поставленный вопрос. Несмотря на демонстративную мягкость, в его голосе не осталось места для возражений, – вы подпишите все это, – он провел рукой над тремя запросами, они взлетели вверх и зависли в воздухе. – Потому что… Если не вы, то это сделает следующий министр. А вам, – он сделал короткую паузу, – вряд ли захочется покидать пост с таким скандалом. Кингсли замер, но затем резко схватил перо и поставил три размашистые подписи на документах. Чернила легли на бумагу с достаточно сильным нажимом. – Отлично, – пробормотал Шеклболт, складывая заявления в стопку. – Теперь осталось только объяснить Тиббсу, почему его карьера закончилась. – Вы упускаете главное, – отмахнулся Северус, – она не стала публично уничтожать вас. Она дала вам выбор – потерять все или разыграть комедию, – «И на мой взгляд, он очевиден», – добавил он про себя. – По-гриффиндорски благородно, – вздохнула и улыбнулась МакГонагалл. – По-слизерински расчетливо, – поправил Снейп. – Она оставила вам, – он обратился к министру, – лазейку. Да так, чтобы вы знали – следующий шаг будет последним, – немного подумав, он прибавил: – а вот, что мы сделаем потом… Разговор продолжался еще какое-то время. За потемневшим окном кружился снег. Сама мысль выйти наружу в такой снегопад и променять уютную теплую гостиную на мороз заставляла вздрогнуть. Чашки опустели, коллективно сложенные в замок руки собеседников разомкнулись. Нужно было расходиться. Министр уже стоял у камина, когда решил бросить напоследок: – Система иногда ломает не только пальцы, но и шеи. У нас есть сорок восемь часов. Спасибо за содействие. И Северус, и Минерва кивнули. Кингсли исчез в зеленых языках пламени. В кабинете остались лишь пустые чашки и двое волшебников, не считая портрета Дамблдора, который, между прочим, наконец-то ожил. МакГонагалл повернулась к Снейпу: – Ты почти… восхищен, Северус, – задорные огоньки заиграли в ее глазах. Он не ответил сразу, его взгляд скользнул к окну, к вальсирующим за ним снежинкам. – Я ценю искусство, – наконец произнес он. – Даже если его автор эта Невыносимая Всезнайка. – Ну-ну, Северус, такая уж невыносимая? – усмехнулся с картины шутник Дамблдор, поправляя очки. Кабинет застыл в напряженном ожидании. Все вокруг будто замолкло, затаилось, завороженное этой сценой. – Да… Невыносимая. Несносная. Нестерпимая, – ядовито процедил Северус, направившись к окну. Дамблдор закашлялся так, что это было подозрительно похоже на смех. – Упрямая, – подсказал он, подмигнув Минерве. – Неуправляемая, – поддержал Северус. – Занудная, – немного подумав, добавил Альбус, проведя рукой по бороде. – Нахальная, – огрызнулся зельевар, чуть повернувшись к Дамблдору. – Особенная, – восторженно вставила Минерва под одобрительным взглядом бывшего директора. – Несусветная выскочка, – закончил Снейп. И вдруг – о ужас, о крушение всех принципов! – уголок его тонких губ дрогнул. Почти неуловимо. Совсем чуть-чуть. Но достаточно. Дамблдор с театральной медлительностью снял очки и начал протирать их краем мантии, явно пряча улыбку, расползающуюся по его лицу. – Милосердные небеса, – пробормотал он дрожащим от смеха голосом. – Да ты же просто… – ЗАТКНИТЕСЬ НАКОНЕЦ, АЛЬБУС! – прогремел Снейп, но было поздно – Минерва уже вновь приземлилась на стул, и ее смех вырвался на свободу – звонкий, как хрустальные колокольчики. Таким смехом она не смеялась со времен собственной бурной юности.  А снег за окном все кружился, кружился и кружился, не намереваясь останавливаться ни на секунду.