Лунный свет в подземельях

***

Последний день в Министерстве напоминал попытку выйти из лабиринта, стены которого постоянно менялись. Гермиона металась между кабинетами, подписывая кипы пергамента, в то время как часы на башне неумолимо отсчитывали секунды до пяти. Она почти выбежала из лифта в зал заседаний, когда ее мантия зацепилась за дверь. С тихим треском оторвалась подкладка. Ведьма сжала зубы и резко взмахнула палочкой.  «Черт!» – мысленно выругалась Гермиона. Она сжала зубы и резко взмахнула палочкой: «Репаро!» Ошибкой это было или нет – сложно судить. С одной стороны, подкладка была вновь подшита магией. Но с другой… Острый край металлической застежки впился в тыльную часть ее руки из-за резкого движения. Колдунья зашипела от боли, судорожно прижимая к ране носовой платок. Кровь проступала сквозь тонкую ткань, оставляя пятна – но сейчас было не до этого.  Двери с грохотом распахнулись и вобрали в себя вошедшую. Пять минут шестого. Она опоздала.  Секретарь министра бросил на нее укоризненный взгляд и молча указал на последний свободный стул в конце стола. Гермиона пробралась на место, постаравшись не привлекать внимания. Впрочем, ей это не слишком удалось. В любом случае, она пришла распрощаться с этим местом навсегда – и неважно, сколько работников расстреляют ее глазами в ближайшие полтора часа. Собрание началось с обычных еженедельных отчетов. Кингсли периодически задерживал на ней взгляд. Это занимало всего пару мгновений, но и за это время можно было успеть почувствовать, что в нем не было злости или презрения.  Только тепло и… нечто напоминающее понимание, смешанное с легкой тенью сожаления. Гермиона выступала последней. Когда слово дали ей, она продиктовала цифры и соответствующие выводы, а в конце решилась добавить кое-что от себя. Ее голос звучал четко и ясно, без тени волнения: – За время работы в числе вспомогательного персонала, – она намеренно выделила это словосочетание и сопроводила его уничижительным тоном, как будто презирала саму себя, – при министре магии мной было инициировано семнадцать реформ, – она не смотрела в бумаги: все цифры и факты были у нее в голове. – Из них тринадцать принято, четыре – отклонено или заморожено. Я горжусь тем, что нам удалось сделать за этот срок, однако… Она сделала небольшую паузу, встречая взгляд Кингсли, который смотрел на нее одновременно с уважением и опаской. – …пришло время передать эстафету другим. Я покидаю Министерство, чтобы посвятить себя исследованиям и семье, – выдала она стандартную фразу, в которую никто отнюдь не обязан был поверить. В зале повисла тишина. Кто-то удивленно ахнул. Кингсли медленно кивнул, его лицо приобрело невозмутимый, но в глазах читалось то же уважение, но уже без тени боязни. – Министерство теряет один из лучших своих умов, – произнес он  с приличествующей случаю торжественностью. – Но мы уважаем ваш выбор и благодарим за все, что вы сделали. После собрания Кингсли жестом пригласил ведьму в свой кабинет. Дверь закрылась, и за ней сразу исчезла его официальная маска. – Жаль терять вас, мисс Грейнджер, – тщательно подбирая слова, начал министр. – После того, как вы в одиночку едва не разобрали все учреждение по кирпичику, – он чуть сжал ее пальцы, будто благодаря за то, что этого все же не произошло, – я надеялся, что вы все же останетесь, чтобы начать строить все заново. Лучше, надежнее, прогрессивнее. Чтобы… – он чуть замялся, – ситуации, подобные вашей, навсегда остались в прошлом. – Некоторые вещи получается только разрушать, министр, – краешком губ улыбнулась Гермиона, легко высвободив свою руку. – А строить… – она неопределенно развела руками, – я буду кое-что другое. Они обменялись понимающими взглядами – два стратега, которые знали цену друг другу.  – Как поживает юная мисс Грейнджер? – спросил Кингсли, разливая в бокалы огненный виски. – Говорят, она... нашла общий язык с Северусом. Гермиона задержала дыхание всего на секунду, сжала губы в ниточку, но затем рассмеялась – ей было уже все равно, что здесь говорят и думают. Она больше не переступит порог этого заведения. Про всяком случае – по работе. – Если под «общим языком» вы подразумеваете, что она заставила его сочинять сказки и колдовать цветы... то да. Кингсли фыркнул, на мгновение они оба представили эту невероятную картину и многозначительно переглянулись.

***

Комнаты Гермионы в подземельях Хогвартса хранили непривычную тишину, которая нарушалась лишь потрескиванием огня в камине. Северус Снейп стоял у книжных полок, изучая корешки томов с таким видом, будто проверял, нет ли среди них запрещенной литературы. На самом деле, он просто не знал, куда деть руки в этом тесном, пропитанном чужим присутствием пространстве. Эйлин сидела на ковре, скрестив ноги по-турецки, и не сводила с него пристального взгляда.  – А какое заклинание самое опасное? – аккуратно поинтересовалась мини-Гермиона – в полумраке покоев она создавала именно такое впечатление. – Любое, произнесенное дураком. Или ребенком, – глаза Снейпа сузились, и он развел руками. – А мама говолит, что сила – в ответственности, – парировала девочка, улыбнувшись.  – Твоя мама, – он произнес это с легким шипением, – до сих пор верит, что правила пишутся для всеобщего блага. Это наивно. Эйлин поднялась, подошла к полке и ткнула пальцем в самый толстый том:  – А это вы читали?  – «Теория магического трансмутационного права»? – он уточняющие изогнул бровь. – Для усыпления эффективнее снотворного зелья. – А помните то пело? Ласскажите про фениксов? Мне интелесно!  Снейп вздохнул с долгим, страдальческим звуком, который, казалось, пришел из самых глубин подземелья. – Феникс, – начал он так, будто диктовал самый банальный рецепт, – птица, чья сентиментальная склонность к самосожжению вызывает вопросы о ее интеллекте. Эйлин замерла, слушая, раскрыв рот. Он говорил о возрождении из пепла, но без обычного для таких рассказов благоговения – скорее, как о неизбежном и крайне неудобном биологическом процессе. – ..и нет, – закончил он, видя ее восторженное лицо, – он не исполняет желания. Не разносит письма. И не дружит с гарпиями. Не знаю, где ты услышала этот бред, но я лично порекомендовал бы выбросить эту чепуху из головы. Но Эйлин уже не слушала. Она смотрела на его мантию. – А это что? – она показала пальцем в едва заметное пятно на рукаве.  – Пятно, – ответил он сухо.  – Оно в фолме длакона!  – Случайность.  – А это? – она указала на тонкий шрам на его тыльной стороне ладони.  – Напоминание о том, что не стоит отвлекать зельевара от работы.  – А это?..  – Мисс Грейнджер, – его голос стал опасным и тихим, как шипение змеи перед ударом. – Любопытство – порок, ведущий к сокращению продолжительности жизни. Она не испугалась. Наоборот, присела на корточки, подперев подбородок руками.  – Вы плосто не хотите лассказывать. Потому что боитесь, что мне понлавятся ваши истолии. Снейп замер. Кажется, никто и никогда еще не обвинял его в страхе рассказывать истории. В угрозах, убийствах, неправомерных и неэтичных поступках – да. Но не в этом. – Я не боюсь ничего, – произнес он ледяным тоном.  – Тогда ласскажите еще что-нибудь! – она улыбнулась во всю ширину рта. – Что-нибудь страшное. Мама говорит, что вы знаете самые страшные истории на свете. Он посмотрел на нее – на этот комок любопытства и бесстрашия, сидящий на полу этой подземной конуры – и что-то в его строгом выражении дрогнуло. – Самые страшные истории, – произнес Снейп, и его голос вновь приобрел опасную мягкость, – не живут в книгах, мисс Грейнджер. Они живут... – он сделал паузу, глядя на нее поверх сцепленных пальцев, – в зельях, – Северус поднялся с кресла, и его тень, удлинившись, накрыла ее целиком. – Тебя интересует страшное? – его губы искривились в подобии улыбки. – Я покажу тебе, как рождается настоящий ужас. Не в сказках. В пробирке. Он двинулся к двери, его мантия взметнулась за ним, как черное крыло.  – Пойдем. У меня как раз закипает одно... многообещающее зелье. Его пары вызывают видения. Не самые приятные. – Он обернулся на пороге, и его глаза блеснули в полумраке. – Ты все еще хочешь это видеть? Это был не рассказ. Это было приглашение в самый темный угол его мира. И тонкий намек на то, что некоторым историям лучше оставаться нерассказанными. Конечно же, Эйлин последовала за ним. Как девочка с фамилией Грейнджер могла поступить иначе?

***

Когда Гермиона вышла из кабинета Кингсли, не только в ее руке был символический чек на приличное выходное пособие, но и в душе теплилось нечто еще более ценное – чувство завершенности. Министр, в свойственной ему манере, сумел превратить прощание в нечто торжественное, почти ритуальное. – За новые начинания, – произнес он, поднимая бокал с огненным виски в последнем тосте. – И за тех, кто находит смелость выбирать себя. Теперь, спускаясь по мраморной лестнице Министерства в последний раз, Гермиона ловила на себе взгляды. Одни – полные недоумения, другие – затаенной зависти, третьи – откровенного облегчения. Она шла, гордо подняв подбородок, и ее мантия развевалась за ней, как знамя. Ведьма зашла в камин, четко проговорила название Косого Переулка и зеленые языки пламени поглотили ее. В полумраке улочки ее переливчатые наручные часы показали полвосьмого. Но время – это последнее, что осталось важным. Кое-что было не закончено.  Она устремилась к одному интересующему ее месту, мантия покачивалась в такт ее ходьбе. Маленькая пыльная лавка, затерянная между магазином шуток и аптекой, встретила ее довольно тихо. Это место было для Гермионы особенным – здесь когда-то давно родители купили ей первый набор пергамента и чернил – толстую, пахнущую хвоей тетрадь и чернила с блестками, которые она берегла для самых важных слов. Ничего не изменилось: те же заставленные полки, тот же сладковатый запах письменных принадлежностей и времени. За прилавком «Волшебных записей» сидел все тот же старичок с моноклем и перебирал содержимое ящика с новой партией перьевых ручек. – Пергамент или предсказание? – пробурчал он, не глядя на нее, погруженный в работу. – Ни то, ни другое, – тихо проговорила Гермиона. – Я… просто заглянула, – заметила она, поражаясь своей беспечности. В последнее время довольно многое было для нее удивительным. Старик поднял голову. Его глаза сузились. – А, это вы, – узнал он. – Девочка с блестками. Выросла. – Он ткнул пальцем куда-то вглубь лавки. – Ваше место ждет. Она прошла между стеллажами к маленькому столику у задней стены – тому самому, где она когда-то впервые вывела свое имя на чистом листе. И там, в ящичке, куда посетители клали испорченные листы, лежала она – та самая тетрадь с блестками. Немного потрепанная, но целая. Руки дрожали, когда она открыла ее. На первой странице, кривым детским почерком, было выведено: «Гермиона Джин Грейнджер. Книга самых важных дел». А ниже, уже ее нынешним твердым почерком, будто только вчера: «Начать сначала. Не ’вопреки’. А ‘из-за’». Она не помнила этой надписи, но слова были выведены. Перевернув страницу, она заметила следующее: «Глава первая. Важное дело №1: расставить приоритеты». Гермиона закрыла тетрадь и положила к остальным, а затем задумчиво отступила на шаг. Пусть этот стол ждет следующего ребенка, который придет сюда за своей первой книгой и тех, кто уже исчерпал всю бумагу… Но с этого дня обновленная волшебница будет писать свою историю без намеков на прошлое. Когда она вернулась в Хогвартс, в ее кармане лежал крошечный кусочек пергамента с блестками – самый первый листок из той тетради. Та самая история, с которой все началось. Пришло время спуститься в свою подземную гостиную, где Эйлин вовсю объясняла скептически настроенному Снейпу правила новой настольной игры. При взгляде на сложившуюся в гостиной обстановку Гермиону впервые посетило четкое осознание: это и есть ее следующая глава. Самая важная. Но мысль об этом почему-то почти причинила ей боль.

***

Следующее утро застало Гермиону за составлением списка в подземной гостиной. Эйлин, сидя на полу, с энтузиазмом рисовала на пергаменте какие-то немыслимые узоры, которые, по ее собственному заявлению, «обязательно должны быть на стенах». – Мама, смотли! – она торжественно подняла рисунок, изображавший нечто среднее между радужным единорогом и взрывом в магической лаборатории. – Это будет в моей комнате! Гермиона посмотрела на это безобразие и сглотнула комок, своевременно подступивший к горлу. – Замечательно, солнышко. Но давай сначала посмотрим, что предлагают в магазине… Дверь скрипнула. На пороге остановился Северус Снейп с выражением лица, предвещающим неминуемую катастрофу. В руке он держал небольшой темный сверток. – Я полагаю, – начал он, без предисловий, – что вам это может пригодиться. Во избежание... эстетических катастроф. Он развернул сверток. Внутри лежала пара перчаток из тончайшей черной кожи африканского бумсланга. – Перчатки? – удивилась Гермиона. – Не просто перчатки, – он протянул их ей. – Прикоснитесь к любому образцу обоев в магазине, и перчатки покажут, как они будут выглядеть через год. Без магии. Под воздействием солнечного света, пыли и... детской энергичности. – Он бросил выразительный взгляд на Эйлин, чей рисунок теперь включал в себя и плюшевого гиппогрифа, летящего рядом с единорогом. Эйлин, не смущаясь, подбежала и потянула Снейпа за рукав. – А вы что, не с нами? Вы же лазбилаетесь в темных клясках! – подмигнула ему девочка. – Эйлин, – через пару мгновений отмер Северус, – мои познания в «темных кляксах» ограничиваются зельями и не включают… интерьер, – беспомощно он развел руками. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Вы же можете сделать так, чтобы обои не пачкались! Или чтобы на них появлялись калтинки, если ткнуть пальцем! Или… – Достаточно! – он поднял руку, но это был жест капитуляции, а не угрозы. – Я… предоставлю вам консультацию. Дистанционно, – он вынул из складок мантии маленькое темное зеркальце. – Через это. И только если возникнет реальная, – это слово зельевар произнес особенно отчетливо, – необходимость. Выбор между лиловым и цветом пыльной розы – не считается, – холодно закончил он с интонацией, используя которую рассказывал студентам о смертельных ядах.

***

Магловский магазин обоев встретил их оглушительной тишиной и рядами рулонов с узорами. Эйлин сразу же помчалась к самым ярким – с блестками, голограммами и неоновыми разводами. – Мама, смотли! Они светятся! Гермиона уже было обреченно потянулась к перчаткам, но вдруг из кармана ее пальто раздался знакомый холодный голос: – Категорически нет. Через три месяца это свечение будет напоминать бледного призрака в состоянии обострения магической лихорадки. Эйлин надула губы. А ведьма в это время пыталась разобраться в механике этого зеркального приспособления: как профессор мог видеть обои, если прибор лежал в темном кармане? – А эти? – обиженно поинтересовалась малышка, приблизившись к карману. Она указала на обои с объемными выпуклыми бабочками. – Еще хуже. Пылесборники. Рассадник пылевых клещей. И, не сомневаюсь, отвратительного магловского насекомого под названием «моль». Брови Гермионы поползли вверх. Зельевар действительно… видел. Непонятно как. Но видел. И причем, кажется, мог похвастаться обширным количеством свободного времени. Гермиона вздохнула и надела перчатки. Она прикоснулась к скромным бежевым обоям с едва заметным узором. Перчатки тепло заблестели, показывая образец... абсолютно неизменным. Через год. Через пять лет. – Скучно! – завопила Эйлин. – Практично, –  четко поправила Гермиона в унисон с одобрительной вариацией того же слова, последовавшей из кармана. В итоге они нашли компромисс. Для гостиной – теплый серый цвет с последующем нанесением волшебного узора, который будет проявляться только при определенном угле падения света – идея Снейпа, озвученная с явным нежеланием. Для кухни была подобрана белая плитка с голубыми узорами умеренной вычурности, а спальню, было решено, украсят нейтральные однотонные обои фисташкового оттенка, причем одну стену ведьме захотелось оставить для настенной живописи, на что зельевар молча, но достаточно внятно закатил глаза. Для комнаты Эйлин – обои цвета морской волны, на которых, если приглядеться, можно было разглядеть легкие, едва заметные серебристые следы гиппогрифа – уступка  со стороны Гермионы. – И единорога, – потребовала Эйлин. – Нет, – тут же прозвучало из кармана. – Но... – Либо гиппогриф, либо ничего. Выбирайте. Элли, конечно, выбрала гиппогрифа. После того, как они вышли из магазина, Гермиона достала зеркальце. – Спасибо, профессор Снейп. Вы были… неожиданно полезны в вопросах дизайна, – произнесла она и задумчиво добавила про себя: «…даже учитывая то, что мы не обращались к вам за советом». Инициативность со стороны Северуса была несколько… непривычной. В зеркале мелькнуло его лицо с выражением глубокого отвращения. – Пожалуйста, никогда больше не произносите эти слова в одном предложении. Я чувствую, как моя репутация необратимо страдает. Но когда Гермиона убрала зеркальце, ей показалось, что уголок его губ все-таки дрогнул. Возможно, это был просто блик. А может, и нет.