Дети из норы 🕳️

Ólafur Arnalds – I Could Have Stopped It

Кенма не спал. Не сомкнул глаз до самого утра. Свет, вздернутый холодной дымкой, пробирался в комнату, рассеиваясь тусклыми пятнами по предметам. Комната казалась бездыханной, единственный, кто создавал видимость «жизни» в четырех стенах сам Кенма, лежавший на промятом матрасе. Он в любую минуту мог остыть, как карта ляжет. Не составит проблем выкрутить бритву из станка и полосонуть по рукам. Осточертевшие лица, запахи и звуки уйдут в небытие, а он… он куда-нибудь денется. Пристроится. Хотя, по рассказам городских сумасшедших, самоубийцы становятся изгоями, вынужденными слоняться меж двух миров, где один безобразнее другого. Все же идея сбежать намного перспективнее, чем лежа барахтаться в вымазанных багрянцем простынях на кровати. Но кто знает, как оно на самом деле. Кенма прикрыл усталые, точно наполненные песком, глаза. Прислушался, улавливая возню. Глухо. Лишь тяжелый храп на нижнем этаже. Приятели отца и сам он, скорей всего, продрыхнут до обеда, а потом начнут похмеляться и, несомненно, отправят Кенму в ближайший магазин за банками пива или чего-нибудь еще. И пошло-поехало. Эти, предвидящие события, мысли вынудили Кенму припомнить случай, когда его отправили за презервативами и крепким бухлом, потому что так надо было, потому что так сказали его отец и дядя. И, когда начинаешь вспоминать что-то одно, обязательно всплывет второе, третье… и десятое. И вот ты уже летишь на всей скорости в этой остро режущей мозгодробилке, отплевываясь от грязи и адского стыда, от мерзости, облепившей тебя, не в силах остановиться. Такая же мерзость покрывала некоего приятеля его дяди. Дружка звали Терри, кареглазый идеальный мамин мальчик в загаженном захолустье. Лоботряс с бедами в голове. Волк в овечьей шкуре. Он не раз пытался склонить Кенму к сексу в принудительном порядке. Ладно, будем называть вещи своими именами, он хотел его изнасиловать. Сначала в сарае, полтора года тому назад, а еще один раз – вчера. Это было последней каплей. – Отвали от меня по-хорошему. Я скажу отцу, – среагировал Кенма, чуя, как от Терри исходят зыбями досада и злость. – Думаешь, он тебе поверит? Ты же гребанный педик, это всем известно, просто все молчат. Я сделаю так, что всё будет выглядеть, будто ты меня спровоцировал. – … … … Кенма что-то сказал, а потом ему прописали по щеке. И эта гадкая, до блевоты широкая ухмылка. Потребовалось выплеснуть куда-нибудь свой гнев, поэтому он заперся в ванной, глуша в себе самое отвратительное и нездоровое. В тот момент он решил, что сбежит из этого дрянного места. Внутри него вот-вот и что-то сломается, он ощущал это всем нутром. Если он здесь останется хотя бы на несколько дней или неделю, то он с железобетонной уверенностью выкрутит то самое лезвие из станка, и вместо рук будет вспорото горло. «Собери вещи» – подсказал внутренний голос, стоило Кенме понемногу начать проваливаться в сон. Он оторвался от кровати, осмотрел комнату. Взглянул на дверь, подпертую стулом с нагромождёнными вещами. Выстоял. Это просто действенный способ оградиться от жуткого мира, и тех неприятных людей. К нему бывало заваливались и засыпали на койке, даже заблевывали пол и рылись в вещах. Скотские дела. Сколько раз это должно повториться, чтобы он принял решение? В голове сейчас творился самый настоящий ураган, работающий на одном лишь топливе под названием страх. Кенма засуетился, пичкая рюкзак необходимыми вещами на первое время. Сменное нижнее белье, одежда, плеер и несколько кассет-сборников, зажигалка и складной ножик. Заглянув за шкаф, он опустился на колени и поковырял плинтус карандашом. Блочок выпал, и Кенма достал из пыльной лазейки денежную заначку и всунул в карман джинс. Затем он набросил куртку, залез в кроссовки и нахлобучил капюшон, чтобы, если вдруг кто проснется, не узнал с бодуна его лица. Действия были четкими, но в то же время неупорядоченными. В руках и ногах он почувствовал мандраж, представляя, как с концами убегает по дороге от фермы, а в спину ему летят пули или вилы. Жаль будет бросать такую удивительную коллекцию музыкальных кассет, которую он старательно собирал с младшей школы. Или не жаль?.. Забросив за спину рюкзак, он вышел из комнаты. Спустившись по скрипучей лестнице, воровато огляделся, будто собирался грабануть сейф или вроде того. Из дальней комнаты доносился медвежий храп, принадлежавший дяде. И он его ненавидел. Пускай остается в гадюшнике, ему тут самое место. Вонь чужих носков, сальных шкур и дешевого табака вызвали муторное головокружение и тошноту, пока Кенма пробирался к задней двери, ведущей из кухни во двор. По пути он налил себе стакан воды из-под крана и залпом опрокинул, в надежде унять вскипающую гадость внутри. На глаза попалась его любимая кружка, которой было уже лет десять. Незамысловатый рисунок почти стерся. Когда-то давно там были яркие луга и синие горы, лошади, скачущие под стаей орлов, настолько красивые, что даже ребенок его возраста понимал всю крутость этой кружки. Сейчас она стояла замыленная и засаленная, со следами губной оранжевой помады. Из кружки уже кто-то сосал алкашку и бросил не помытую. Когда-то давно отец делал ему в ней чай и приносил за стол, проявляя так свою заботу. Надолго ли хватит этой кружки?.. «До первого скола» Кенма стиснул зубы и прошмыгнул на задний двор. Потухшие угли в барбекюшнице до сих пор пахли, смешиваясь с запахом бензина из канистр, стоявших вблизи отцовского фургона. Он мчал с пологого взгорка вдоль низкого заборчика, надеясь, что его никто не увидит из окон жилого дома. Свежий воздух промывал ноздри и легкие. Влага собиралась на шнурках кроссовок. Оббежав зеленый трактор, брошенный посреди скотного двора, он влетел в сарай. Протяжным мычанием встретил бычок в вольере, вяло переминаясь с ноги на ногу. Солнце вот-вот взойдет, и животных нужно будет выгонять наружу. Но сегодня Кенма этого делать не станет. В дальнем углу блеяли и копошились овцы. Подойдя к загончику, он обвел взглядом животных. Черныш был на месте. Крохотный ягненок смоляного цвета с необычным белым пятнышком на лобной части высматривал что-то в пустом корытце. – Эй, малыш, цом-цом-цом, – присев на корточки, Кенма просунул руку между балок и поманил ягненка. Тот на неуверенных ножках подскакал к перегородке, и его хвостик бодро затрепетал. Ягненок ткнулся в ладонь Кенмы, и он почувствовал насколько его мордочка была горячей и влажной. Он только-только вылез из-под теплой шкуры матери и напился молока, вон, на нижней губе бледнели слюнявые пузыри. – Ты такой счастливый, мелкий. Копытца туда-сюда поднимались, точно он восторженно гарцевал. Черныш подергивал ушками, нетерпеливо покусывал складки кожи на ладони, выжидая гостинец, ведь к нему пришел его двуногий друг, он наверняка о нем позаботится. На мгновение Кенма ощутил тугой кол в солнечном сплетении. Это красивое белое пятно на голове ягненка вскоре превратится в кровавую отметину, и он уже не вспомнит ни своего друга, ни сочную лужайку у двора, ни своих сородичей. Беззаботная жизнь будет окончена в считаные секунды. Черныша ждет такая же участь, как и всех остальных овец на ферме. И Кенма знал, что отец передаст ему эту эстафету зимой. – Мне надо уйти ненадолго, не хулигань только, ладно? – проведя ладошкой по бархатной мордахе, Кенма быстро заморгал, заставляя разойтись влагу в глазах. Потом он погладил ягненка по шее, где уже начинала слазить шерсть и похлопал по спинке, отчего Черныш, точно упругий мячик, подпрыгнул на месте. Если бы его только можно было оставить, возможно Кенма бы не ушел. Поднявшись на ноги, он в последний раз посмотрел на маленького ягненка и покинул сарай. Спускаясь по тропе, Кенма уходил все дальше от фермы, не оглядываясь назад. В руке все еще оставался след еле теплящегося дыхания животного.

Машина

Зябко, сыро, ветрено. Кенма ступал вниз по обочине, мимо ехали тарантящие развалюхи. Тротуаров в городке не было, лишь сплошные сточные канавы, размытые края асфальта и бесконечный, вросший во все что можно мусор, усеивающий кюветы. Только за одни такие рвы можно было возненавидеть этот город. А еще за поваленные стальные сетки, рваные ограждения, брошенные детские игрушки у обочин с насохшей грязью, подгнившие дома и веранды, разбитые автомобили, затасканные ручки магазинов, придорожных кафе и автомастерских. Город можно было ненавидеть за то, какие дремучие люди в нем жили на рассвете нулевых. Кенма длительное время спускался в ложбину, бетонка, окутанная с обоих сторон полусонным лесом, виляла, как хвост змеи. Ночью тут невозможно передвигаться без фонарика: до трассы, ведущей в город, не горело ни одного фонаря. Кенма вспоминал время, когда отец перестал забирать его из школы на машине, и приходилось зимой в одиночку возвращаться по безлюдной кромешной тьме. Кенма вышел на полянку, на которой стоял у самой дороги одноэтажный бледно-желтый панельный дом. Наверное, он был одним из самых ухоженных на этом съезде, с безупречно ровной оградой-сеткой (Кенма понятия не имел, кто в нем жил), а напротив дома через дорогу рос громадный каштан, точно путеводная для заблудшего моряка, он почти оделся в сочную пред летнюю листву. Дорога окончательно легла в низину, и Кенма пересек мосток в виде бетонной плиты, перекинутой через широкую канаву – значимое место, в младших классах он пускал отсюда картонные кораблики. В нос ударил неприятный запах органики. Вода под плитой беспрерывно бурлила и пузырилась. Потихоньку накрапывал дождь, небо заволокло хмурыми тучами. Стоит поспешить поймать попутку и доехать до центра. «Пути назад уже нет» На месте ничего не изменилось. Мысли по-прежнему горели жидким пламенем, сжигая череп изнутри. Уйти из дома он смог, а что дальше? Кенма высадился возле банка и музыкального магазина, закрытого раздвижной решеткой. На часах не было и девяти утра. Как-то раз тут распродавали за копейки раритетные кассеты, даже удалось выхватить пару штук за семидесятый год. Но кому они теперь нужны? В животе жалобно заурчало, Кенма порылся в кармане куртки, куда переложил скрученные купюры, будто понадеялся, что они подавят голод. «Почему так мало? Неужели кто-то их брал до меня?» – досадливо подумав, он решил проверить, не ошибся ли и пересчитал. Гораздо меньше, чем должно быть. Остались однодолларовые купюры, но он помнит, как лично складывал пяти и даже десяти. – Вот дерьмо! «Терри слишком тупой, чтобы найти заначку. Дядя? Или… отец?» «Конченные» Живот скрутило от голодухи и тошноты. Почему он не пересчитал их дома? Тогда можно было порыться в чужом кошельке и забрать то, что ему причиталось. О, боже, он не протянет с этими грошами и трех дней. «Пошел ты» Пнув носком кроссовка пустую пачку из-под сока, что валялась под ногами, он пустился слоняться по городу, чтобы убить время и подумать. Кенма посидел в сквере на лавке, прогулялся по железнодорожным путям, какие пролегали через весь городишко, постоял на шоссейном мосту, поплевался, вернулся к музыкальному магазину, когда тот открылся (он давно не посещал его). К трем часам дня тошнота стала невыносимой, и ему пришлось отправиться в местную придорожную забегаловку. Та находилась между двух огней: ночным клубом и баптисткой церковью – неприглядное низкое здание из красного кирпича с посеребренным крестом на двери. Здесь вообще все здания были одноэтажными и растянутыми, выше только деревья, флагштоки или фермерские постройки (например, дом Кенмы). Днем улицы оживились, и это не радовало. Что если отец с приятелями поедут искать его после обеда? Или кто-то увидит его в людном месте? Нужно живо подкрепиться и уйти куда-нибудь с глаз долой, в сторону железки и прикрытых заводов. «Просто сядь в автобус и уезжай» – да с радостью. Только что-то внутри Кенмы все еще мешало решиться запрыгнуть в первую попавшуюся попутку и покинуть эту сточную зловонную яму. У него было не так много денег, и ноль соображений, где найти срочную работу, если он остановится в следующем городе. Может, еда взбодрит. В закусочной Кенма взял тосты с яичницей и кукурузой, лимонад и яблочный кекс. Если бы он поел дома, то сейчас не довелось тратить деньги, однако, все, что он съел бы дома, осталось именно там. Его бы попросту вывернуло наизнанку от запаха и обстановки. Взяв кукурузу в руку, он сыпнул немного соли, прислушиваясь ненароком к разговорам в зале. – Видал, в газете чего пишут? – снял ковбойскую шляпу старик в клетчатой рубахе. – Не-а, забыл вынуть почту из ящика. – Вчера видели краснокожего на водопадах. – Кха, это тот самый извращенец, который к детям лезет? – опустил густые усы в чашку второй, что сидел за барной стойкой. – Ага. Даст Бог, ребята отделают урода хорошенько, чтобы его ноги тут не было. Официантка с каменным лицом подлила ковбою кофе, а затем встретилась с Кенмой взглядами. Надкусив кукурузу, он потупил глаза в тарелку. Всем известно, о ком говорили. О Хоки. Отец и дядя в свою очередь намеревались открыть охоту на этого человека, собирали молодняк на манер Терри. Что творит с людьми знание того, какой расы мужчина или женщина (да кто угодно) проживает с ними на соседней улице? Хоки являлся индейцем, как вы уже поняли. Остальное не положено брать в счет: есть ли у него семья, увлечения, каково ему живется, почему он не уедет из глухомани – раса решала за человека абсолютно все в этом злачном городе. И город такой был не только снаружи, но и внутри. Мерзопакость, какую не скрыть, множилась в людях, точно рак. «…Кенма впервые встретил Хоки, когда бродил после школы под железнодорожным мостом и играл на разваленных бетонных плитах. Те привлекательно лежали порожками, создавая подобие пирамиды, которую невозможно было оставить без мальчишеского внимания. Каждый второй сопляк обязан был оставить граффити или соорудить что-то типа пристанища на бетонной пирамиде. – Привет, ты чего тут лазишь, опасно же! – А мне не страшно, – откликнулся Кенма, постучав ногой по сколотой плите, – плиты крепкие, лежат тут давно. – Ладно, мальчик, ты меня убедил. Но пообещай не играть здесь, когда пойдет дождь, – повторил Хоки, тряхнув черной косой. – Плиты тогда очень скользкие. За спиной у него был увесистый ситцевый мешок, набитый чем-то, и ружье. Он ступал по мелководью ручья, чтобы перебраться на другую сторону. – Сэр, вы кого-то поймали? – поинтересовался Кенма, вспоминая факт, что его дядя ярый любитель охоты, заразивший папу. – Кролики. Их полным-полно развелось в глуши. Хочешь посмотреть? – Нет, спасибо. Мой папа тоже охотится. – А… И ты с ним? – Два раза ездил на рыбалку и два раза на охоту. Но мне не понравилось… – Меня зовут Хоки, а как твое имя, бесстрашный кавалерист? – Кенма Козуме!...» Тогда был первый и последний раз, когда Кенма говорил с Хоки. С тех пор прошло ни одно лето и зима, и он его больше не видел, только слышал от других. Ковбой перешел на искрометный юмор, с заядлой привычкой упоминая господа, а затем удушливо закашлялся. К нему подлетела официантка со стаканом воды в руке. «Так и помрешь, со святыми на губах» – неучтиво подумал Кенма. Его попытки обратиться к религии обычно заканчивались тем, что он мутузил сено в сарае, проклиная все и всех на чем свет стоял. Обилие баптистских зданий и церквей в городке и двух ближайших (на память можно сказать, что Кенма видел, как минимум пять), вынуждало волосы вставать дыбом от глубочайшего недоумения. Кому, а главное зачем понадобилось столько божьих храмов, когда на пороге этих самых храмов готовы пролить кровь краснокожего человека из-за прихоти и принципов. Если местные узнают, что он не такой, необычный, то есть вероятность, что с ним могут что-то сделать. И Кенма почувствовал, будто его изрыгает сам город. Оставив купюры на столике, Кенма вскинул ранец и вышел на улицу, спрятав под капюшон обесцвеченные пряди волос. По дороге к вокзалу он проводил школьный рыжий автобус, забитый детьми, те дурачились, выкрикивая в окна припев какой-то ругательной песни. Было бы неплохо присоединиться к ним, походить годик-другой на занятия, побить баклуши за партой, поесть в столовке на халяву. Кенма живо представил будни, какие не сбудутся. Автобус двигался в том же направлении, что и он, но им было не по пути. Когда начало смеркаться, Кенма отправился на поиски места для ночлега. Вариантов было всего два – бывшая одноклассница с младшей школы и парень, с которым он вроде как встречался прошлой зимой, до тех пор, пока того не спалила его сестра за дрочкой на гей-порно. Ни у кого из них остановиться не вышло. Какое могло быть отношение к странному мальчику, бросившему школу, что жил на отшибе и забивал скот? Вот и думайте. Ему вежливо отказали. Ну, почти… И после отказа стало лишь хуже. Он слонялся до глубокой темноты по улицам, рассуждая о поступке, совершенном утром. Правильно ли он сделал, что сбежал? Может стоило остаться и потерпеть до середины лета, чтобы уж наверняка рвануть с концами. Спохватился ли его отец? Или он думает, что сын где-нибудь болтается и травку курит у костра в низине, где как правило тусовались самые неблагополучные ребята. Наверное, не сюрпризом будет узнать, что у Кенмы нет таких уж друзей, с которыми он мог заточить косяк или хлопнуть бутылку пива. Когда подул холодный ветер, а в животе начало посасывать, он, как тот выброшенный бездомный щенок, начал сомневаться в содеянном. Если сейчас он сядет в попутку, то пути назад больше не будет. Есть ли вариант вернуться сегодня ночью обратно, чтобы взять денег из отцовского кошелька? Решение непростое, но так у него хотя бы будет шанс пересечь границу штата и подыскать работу. «Боже! Ты невыносим!» – взвинтил себя мыслями Кенма, а потом сел на корточки, ткнувшись лицом в колени и обхватив те руками. Усталость карабкалась ему на плечи, словно немощная старуха в белом саване, скоро она сядет ему на шею. Незаметно для себя он добрался до заброшенной железнодорожной сортировочной станции, рельсы которой заросли кустарниками и шли параллельно с раздолбанной пыльной дорогой. Хотелось вскрикнуть, как раненный зверь и завыть от бессилия. Но он внезапно услышал мерное рычание машины, что ползла вдоль дороги, объезжая колдобины. Иногда в этих местах тусовались скинхеды или кто похуже, и Кенма аж привстал, когда нос авто поравнялся с ним. Вначале перекрестка мутно горел единственный накрененный фонарь. Микроавтобус притормозил и из салона показался мужчина, держащий в зубах незажженную сигарету. На нем была надета кепка, воротник джинсовой жилетки стоял колом. – У тебя все в порядке, парень? – Да. Путем. – Не знаешь, где тут ближайшая автостанция? – Поезжайте до конца улицы. Когда упретесь в здание почты, то поверните налево и езжайте до часов. Увидите знаки, – Кенма смахнул выбившуюся прядь и настороженно пригляделся, надеясь, что это не те ребята, что хотят ему всучить снежок для быстрой продажи через третьи руки. Помимо водителя на пассажирском сидении был кто-то еще, светился огонек от сигареты. Водитель посмотрел на руль или на руки, а потом снова заговорил: – Ага… ясно. У тебя точно все в порядке? Обычно дети в такое время дома сидят. – Ты мой родич? Чего привязался? – Нет, но, если бы был, не допустил, чтобы мой сын бродил непонятно где поздним часом, – будто с достоинством выговорил незнакомец, усы его поднялись, обнажив золотую коронку, сверкнувшую от панели приборов. – Мы помогаем таким как ты перекантоваться самой темной ночью. «Чего еще за «мы»? – А на вокзал тогда зачем? – Помочь тем, кто не смог уехать или найти ночлег. Кенма нахмурился от пробирающего до костей ветра. – Вали уже. – Ну, бывай. Спасибо за помощь. Водитель микроавтобуса нажал педаль газа, и мотор вновь затарахтел, и чем дальше он становился, тем сильнее чувствовались мрак и одиночество, собирающиеся в дьявольское кольцо уробороса вокруг Кенмы. Сегодня ночью он переночует внутри заброшенной станции. А завтра утром что-нибудь придумает.

Отвергнутый

Ночь была отвратительно-утомленной. Спать мешал каждый шорох: копошащиеся голуби под карнизами и на балках, рыскающие крысы под половицами и в ржавых бочках, лай псин. Но больше всего Кенму под утро напугали голоса, пришедшие откуда-то с другого конца здания. Когда рассвело, он пошел по рельсам обратно в город, ведомый голодом. Между десятью и одиннадцатью часами утра украл в магазине несколько злаковых батончиков, пока не видит продавец, а за несколько центов купил жвачку для приличия. На заправке он сходил в общественный туалет, зеленые стены которого были все вдоль и поперек исписаны номерами телефонов, местами для секса, всякими грязными словечками. Только несколько рисунков походили на стремление к искусству: змея, оплетающая череп, точно татуировка мексиканца, и фраза на латыни, которую Кенма не знал, как перевести. Досадно, что у него нет с собой фломастера, так бы написал послание городу. За стоянкой имелась колонка, из которой часто пили попутчики или водители авто. Кенма качнул краник и из трубы хлынула ледяная вода. Он напился после съеденных батончиков. Настроение никакое. Помятый и промозглый он задержался ненадолго около машин, вбирая тепло, исходящее от нагретых капотов. Если так дело и дальше пойдет, то он подхватит простуду, или его забьют нарики. «Стоит… вернуться?» Зачем? «Но, что придумать?» Предположим, отец узнает, что он собирался сбежать. Тогда Кенме не поздоровится. Он его порешает. Отец был крайне вспыльчивым человеком и не прощал ошибок, тем более таких. Кенма – ошибка? В мозгу завертелось примерное развитие ситуации. Вариантов несколько. И все они, как на подбор паршивы! Например, сказать, что ночевал у друга. Но все может свестись к тому, что его сын ебаный педик (вдруг уже Терри наплел). Либо придумать, что его похитили и ограбили, когда он пошел в город на почту или в универмаг. Можно набить себе синяки для правдоподобности, вернуться и рассказать, как его затолкали в машину и увезли. Его папаша не из тех, кто будет ворошить дерьмо и искать обидчиков сына, поэтому случай спешно замнется и даже полицию не притянут за уши. «Но откуда у меня в сумке вещи? Не проблема. От вещей можно избавиться. То есть, предлагаешь выбросить плеер, кассеты нож и одежду?» Отец больше чем уверен, что сын сбежал из дома. Он наверняка уже был у него в комнате и увидел, что вещи лежат не на своих местах. Остается последний запасной вариант – Терри. Обратиться к нему и попросить, чтобы он прикрыл и отмазал. Взамен что-нибудь предложить. Те же деньги. Или… «Ну, подумаешь, отсосу ему, чтобы не задавал лишних вопросов» Стоп. Нет. Так нельзя. Это сальное сутенерское дерьмо, он же не шлюха какая-то. Кенма невзначай представил, как Терри снимает с него одежду и заставляет опуститься на колени, тыча в лицо огромной металлической бляшкой в виде головы быка. Затем тянет его за волосы, на роже играет противная ухмылка. Бежать некуда. И тут Кенму стошнило за заправкой у мусорных баков смесью из воды и ошметков злаковых батончиков. В глазах потемнело, он оперся о кирпичную кладку стены. Самое настоящее дерьмо. Кенмой овладело омерзение к себе и всему вокруг. Забросив за спину рюкзак, он направился в сторону моста и бугристой лесополосы. Зачем? И сам не знал, просто ноги понесли. Примерно где-то там был дом Хоки, если память не изменяла. За мостом вырос очередной святой дом. Серый, с высоким шпилем. Как иронично. За забором проходила какая-то встреча священника с людьми, он раздавал им пакеты с сухпайками. Кенма оставил мысль примазаться к раздаче, по классике попрошаек гнали в шею, если они не принадлежали пастве, кроме того его мог кто-нибудь узнать. Он прошел мимо, поднимаясь по дороге вверх. По слухам, Хоки жил за буреломом. Точнее, иногда появлялся здесь, когда его жизни ничто не угрожало. Разваленный дом выглядел пустым. Окна выбиты. На взмокшей от вчерашнего дождя земле остались следы шин. Тут кто-то был, и этот кто-то намеревался достать Хоки. Кенма переступил поваленную сетку, оглядывая местность. Ни Хоки, ни скинов, никого-либо еще здесь не было. Непрестанное и неотвязное сиротливое безмолвие. «Что с тобой случилось?» – и память резанула острием. Не могли же просто так убить человека? Там, внизу, церковь и люди на раздаче еды целуют крест. А стоит уйти поглубже, так никому ваши кресты не сдались. Пусть с Хоки будет все в порядке… Кенма ссутулился, присаживаясь позади дома на пороги, изъеденные жуками-короедами. Была ли на нем вина за то, что он не смог помочь человеку? Все, что ему нужно было сделать, это когда-то давно поговорить с отцом после игры на плитах и сказать, что все ошибаются насчет этого парня. Сколько детей умолчало, что знакомы с Хоки? Наверняка не только он. Кенма смотрел на гористый склон, верхушку которого усеяли деревья. В дом он входить не стал, чувства были неприятными, даже в какой-то степени болезненными. Так и просидел под навесом на деревянных досках, а потом его сморило, и он уснул, подложив под голову рюкзак. Очнулся Кенма, когда небо окрасилось в пастельные цвета заката. Никто так и не объявился. «Возвращайся домой» – чуть не со слезами на глазах проговорил про себя он, уходя прочь от перекошенного дома Хоки. «Дома будет скандал» Он спустился к церкви, перешел мост и сошел по ступеням на дорогу, ведущую в город, начиная тормозить попутки, чтобы доехать до поворота, где рос каштан. Ноги Кенмы превратились в закостенелые ходули от усталости, в животе образовалась бездна, а глаза порой слипались под ярким светом фар. Машины изредка мелькали туда-сюда, но никто не останавливался у обочины. Он брел вдоль трассы, помахивая рукой. И потом случилось это. Автомобиль плавно притормозил, звучание мотора показалось Кенме знакомым. Обернувшись, он бросил взгляд на номер, который тут же забылся, стоило ему перевести взгляд на водительское сидение. – Парень, ты до сих пор ищешь дорогу домой? Из окна показался тот самый мужчина, что заговорил с ним прошлой ночью около станции. В сумерках были видны черты его лица: аккуратная щетина с усами, кепка и блестящая коронка. Микроавтобус марки шевроле теперь имел внятный цвет – морской волны. Кенма не растерялся, рассмотрев парня, сидящего на соседнем сидении, скулы его гуляли, он жевал жвачку. На панели лежали яблоки, пачки чипсов и банки с газировкой. «Был ли еще вариант убежать?» – Подбросить? – Вы направляетесь в сторону центра? – Вообще-то нет. Мы едем за город. И что-то внутри Кенмы дало искру, точно чиркнули зажигалкой, в которой на донышке оставались капельки бензина. – За город? В соседний или куда? – Так и не объяснишь. Но мы едем в шелтер. Видишь пацана на заднем сидении? – мужчина указал жестом себе за плечо. – Ему негде остановиться переночевать, его выгнали из дома, избили. Кенма взглянул за темное стекло. Там и вправду кто-то сидел. – Есть хочешь? – мужчина вытянул из салона запечатанный сэндвич из белого хлеба треугольной формы. – Вот, держи. С ног небось валишься. Без раздумий Кенма выхватил еду и раскурочил упаковку, заталкивая в рот чуть ли не весь хлеб и начинку. – Воды. Дайте попить. – Конечно, – водитель выдал бутылку с водой в руки Кенме. – Ты только не спеши, подавишься еще. Боже, какая была вкусная ветчина и омлет. Листья салата будто только сорвали с грядки. Надо было украсть из магазина что-то такое, а не сраные мюсли, которые потом вылезли наружу. Кенма жевал, как оголодавший зверь, не сумевший поймать добычу. Протолкнув сэндвич глотком воды, он закашлялся. В точности как ковбой из забегаловки. – Тише, эй. – Вы, нахрен, кто такие? – Волонтеры, или типа того. Помогаем с ночлегом и кровом тем, кто оказался в бедственном положении. – У меня не бедственное положение, – с набитым ртом проговорил Кенма, – я хочу просто убежать из дома. – Такое тоже случается. Ну, ты как? – Вкусно. А еще есть? – Собрался всухомятку есть? Живот заболит. Поехали, поешь как следует и отоспишься, – отзывчивым тоном произнес незнакомец. Кенма посмотрел на темноволосого парня, жующего жвачку, тот на расслабоне глянул в ответ. – Ладно. Заберите меня отсюда, – без сомнений ответил Кенма. Это был последний шанс! – Садись в машину. Если устал, можешь поспать какое-то время, пока мы не приехали. Открыв раздвижную дверь шевроле, Кенма заскочил в салон, усаживаясь на сидение. Позади спал мальчик, на вид лет четырнадцати в грязных вещах, глаз сильно опух и налился кровью, превратившись в синюю сливу. В салоне пахло травой и специфическим машинным запахом, такой обычно бывал у старых иномарок. На центральном зеркале висел гелевый наполовину иссохший освежитель, болтающийся из стороны в сторону. Шевроле выехал на трассу, а оттуда на шоссейный мост, по которому двигались проходящие иномарки, автобусы и грузовики. Это было главное шоссе, которое проходило через жилые пункты. Кенма ничего не чувствовал, кроме легкого покалывания в груди и на кончиках пальцев, оттого что уезжает прочь. Он завороженно глядел на плывущие фонарные столбы, что проскальзывали мимо и утопали позади на фоне потемневших в сумерках горах. Впереди горели красным задние фары чужих машин, снующих по шоссе. Это гипнотическое зрелище погрузило в дремоту, он держался до последнего, вслушиваясь в негромкое бормотание радио, а потом глаза его сомкнулись. Он покидал город, что отверг его.