Lathean

Первым, кто узнал о влюбленности Ричи, был Стэн, в очередной раз заставив признать первого свою бестолковость. С тех пор Уриса вовлекли в тщетные потуги любовных дел с осознанием тяжести юношеского максимализма, что проходил у Ричи за них двоих. coepi retrospective Да с чего ты взял?! - июльский летний день, палящее в витражные окна, безжалостное солнце, цветными бликами оседающее на всех поверхностях помещения, отчего не сразу понятна подоплека происхождения пунцовых пятен, на резких чертах недовольного лица: игра света или реакция на открытие истины? - Не ори, ты в синагоге*, а не на базаре, - Стэн устало переворачивал страницы очередного толстого талмуда с мельтешащими надписями на древнееврейском и хаотичными предложениями на древнеармянском, проклиная свой язык, за то что не упокоился за зубами, как всегда, и мозг, вынудивший его произнести свою чертову теорию о личности объекта, занявшего сердце Тозиера, тем самым, ожидаемо, ввергнув себя в самую натуральную беду. А вестник этих бед - Ричи Тозиер, не оставлял ни единого пути к отступлению, уже тысячу раз успевшему пожалеть об этом Стенли Урису, ныне вынужденному терпеть сотрясение воздуха и мозгов. - А не похер ли мне!? Говори!- раскрасневшиеся щеки, требовательный, надрывистый голос и затравленный взгляд, который бы Стэн заметил, не избегай зрительного контакта: казалось, Ричи разозлится от этого еще сильнее. Но и одних криков вполне хватало, чтоб вызвать звон в ушах и головную боль, что непременно бы вырвал из равновесия самого Будду. - Да что тебе говорить!? И не матерись здесь! - Стэн был далеко не Буддой и даже не близко, бодхи* ему явно больше не видать, как и адекватного разговора. В разогреваемом солнечными лучами в зените помещении, было душно, кожа неприятно зудела из-за фланелевой рубашки, а книга не была даже до половины дочитана, ожидаемо, ни один из этих фактов не радовал, и это еще не беря в расчет злое сопение, доносящееся впереди, как отдельный и основной на этот момент источник проблем, который Стэн вполне осознанно не избежал. Тозиер весь покрылся красными пятнами, силясь что-то сказать, но то и дело запинался, обводя нервным взглядом комнату, словно искал в ней определенный источник поддержки или ответ, но, естественно, лишь натыкаясь на стопки пыльных книг, странных экспрессивных картин с сюрреалистичными изображениями резных стульев с бархатной обивкой, на которые, явно, никто никогда не присаживается и украшенных неясной мозаикой стрельчатые витражные окна, через которые безжалостно пробивался солнечный свет. Пока он не развел яростную тираду, Стэн оперативно решил развить ее сам, только более лаконично и издалека, не совсем яростную и вовсе не тираду. - Это было очевидно, - парень замер, тревожно оглядел избегающего взгляда Уриса, но ничего не сказал, словно ожидая его реакции. Внезапно это поняв, Стэн уверился продолжить как можно более спокойно и обыденно, вновь и вновь перебегая глазами по выцветшим наименованиям глав, читаных до дыр. - Ты думаешь это нормально? - послышалось неожиданно, разносясь по высокому потолку глухим слабым эхом, и он облегченно выдохнул: непривычная молчаливость балабола оседала тревожной неуверенностью на душе. Но, сбивая наваждение, пришлось торопливо задуматься над ответом: Тозиер был как никогда серьёзен, нервно теребя край льняной майки, притупив взгляд, словно сам обдумывал вопрос и, казалось, не в первый раз. - А тебя, когда-нибудь волновал вопрос нормальности? - серьезно, нормальность и Ричи были прямыми параллелями, которым не суждено было пересечься, все неудачники давно это осознали и приняли: эта извечная безалаберная задорность, сыплющая шутками, являлась константой, неким эталоном обыденной жизни, чем-то неизменным, пусть и иногда надоедающим, но важной частью целого. Однако, ситуацию с Ричи можно было считать ненормальной? Новизной, необычной, даже шокирующей - да, но давно определившему свое отношение Стэну, она казалась скорее проблемной, ведь мысли Эдди по этому поводу были до сих пор неясны. Несомненно Ричи сильно переживал, это виднелось на их посиделках, где он все чаще и тревожнее опускал сомнительные шутки, то как нервно перебегали его глаза, непроизвольно сжимались губы, когда разговор касался любовных дел и смех, казавшийся день ото дня все более отчаянным в своей надрывности, затухающим при частых заминках и напряженным. Эдди не понимал, но вероятно догадывался: он почти всегда молчал, неуверенно улыбался другу и часто не доводя фразу до конца, резко замолкал. Месяц, проходящий в таком темпе, тревожил и всех остальных: Билл говорил о непонятных речах Капсбрака вкупе со странным самочувствием, описываемом в почти безграничном желании спать, хотя проявляющиеся темные круги под глазами ставили утверждение под сильное сомнение. Внимательная Бев упоминала о долгих прогулках, ненормально прокуренных количествах пачек сигарет, казалось в семье у Тозиера что-то творилось, и тот утопал в скользком состоянии апатии. Майк и Бен упоминали свои наблюдения, разбавляя не без того туманное положение неоднозначными фактами и рассуждениями. Все мялись в сомнениях, никто не знал, что предпринять, кого и как спасать первым. В битве с Пеннивайзом так же рос сгусток неуверенности, мешающий им составить четкий план из-за экстраординарности происходящего, беспокойной зыбью, проходящей по душе. Однако спонтанные, контрастирующие с адекватностью, на грани безумия решения, несомненно, казались лучше бездействия, ведь хуже стать тогда не могло, по их единогласному мнению. Нынешняя и тогдашняя ситуация накладывались в разуме схожими фактами: шаткость положения, непрочность видения мирных дней, недостаток информации и абсолютная неопределенность в плане. Но если тогда они могли бездумно, на одной обреченной решимости ринуться в бой, то тут драки не было, кидаться было некуда и негласно все понимали, ситуации никак не похожи, ведь едва ли можно было ныне подобраться к проблеме с былым методом решения. И теперь откопавший собаку Стэн был вынужден внепланово спасать дело без остальных, сам, один на один с настоящей проблемой, уткнувшийся в бесповоротную задумчивость под разглядыванием деревянной резной рамы угловатого полотна. - Насколько? - послышались спереди, вернув в реальность, обеспокоенно вскинувшего глаза Стена. - Что? - на ответный вопрос Ричи замялся, пожевывая потрескавшуюся губу, словно неуверенный, нужен ли ему этот разговор, но быстро ответил, казалось, одновременно боясь передумать. Вид у него был, словно он шагал в пропасть и неожиданно остро ощутивший это Урис на секунду заразился горькой безысходностью. - Насколько это было очевидно? "Вообще-то несильно", перебил окатившее чувство Стэн, непроизвольно задаваясь вопросом, давно ли тот притворялся: острое положение вещей стало проявляться лишь в этом месяце, но сколько же их приходилось точить, чтобы теперь они резали едва ли не физически. Сколько вино выдерживалось в бочке, чтобы так обогатиться? Сколько нужно страдать душевно, чтоб это отразилось внешне? Вероятно, долго и сильно, что никак не поправляло на данный момент задачу, а только крепче давило на чувство вины. - Если не присматриваться, то, в общем-то, не очень. Но в последнее время достаточно явно, по крайней мере, чтоб мы поняли, - первыми, как неудивительно, догадался он и Марш - девушка, остро чувствовавшая любые изменения, была крайне проницательной, а Стэн, видимо, просто сообразителен, хотя реагировал менее бурно, чем подруга, пропускавшая через себя многое. Будь его воля, он бы вовсе в это не ввязывался, чем вполне мог заслужить звание труса, чего не отрицал. Но предпочитавший без ясной формулы не браться за задачи, здесь тоже без какой-либо определенности и мало-мальски допустимой гарантии вступать боялся. Казалось, в итоге лучше быть безучастным, чем виноватым. Но так как выбора ему просто не оставили, скрепя сердцем и молясь, он решился начать распутывание тугих узлов Тозиеровских бед: неожиданно, обреченность в завсегда дребезжащем смехом голосе, вызывало в нем незнакомую упрямость и ощущение неправильности - мир, в котором балабол не шутит глупые шутки и не задыхается при смехе, явно неудачный, говорила Бев, вроде шутливо, но от того не менее правдиво. Жаркое лето. Лучи, мерцающие на цветной мозаике ослепительными бликами, и Тозиер, впервые открыто показавший свою подавленность, вызвали неведомое упрямое чувство, такое же искрящееся солнечными зайчиками внутри, и такое же глубокое, как угольные глаза с мелькающей удивленной растерянностью после вырвавшегося обещания Уриса обязательно помочь. С чем бы то ни было. Хоть с Капсбраком, хоть с самим Бауэрсом. finis retrospective Ныне, вспоминая тот день, Стэн отчаянно желал былых проблем, где после его громкого заявления, Ричи, может по упрямости, может желая проверить честность друга, днями наседал вопросами, но даже после тщательной подготовки негодный Ромео умудрялся все запороть, отчего непосредственная Джульетта в лице негодующего от подобных выпадов Эдди, был вынужден лупить Тозиера за эволюционировавшие с "глупых" до "сумасшедших" шуточки. В какой-то момент это стало настолько частой вещью, что все просто горестно вздыхали при неудаче, а не хмыкали и тихо прыскали в кулак: Беверли предложила Стэну написать пособие "Тысяча и одна идея завоевать сердце второй половинки", но Билл возникал, напоминая, что Ричи ни одна еще не помогла. Однако невербальными путями, через долгое наблюдение, было выявлено - Тозиер исключение из правил, ни одно пособие ему не поможет, и вообще, Стэн, отведи их к семейному психологу, а сам - к неврологу на госпитализацию, то бишь, на заслуженный отдых. Негласно между ним и Ричи возникло крепкое доверие, то, о чем было неудобно говорить перед другими, они обсуждали между собой, и однажды, в прохладе осеннего вечера Стэн понял - Ричи вовсе не такой бесшабашный и непутевый, каким старался казаться. В том-то и было дело, что Тозиер упрямо делал из себя дурочка и очень редко показывал свою серьезную, донельзя осознанную натуру. Что же за причина таким действиям, какие мысли движут всем процессом Урис так и не понял, но чем чаще тот проявлял свою взрослую ипостась, тем, казалось, доверие крепло, а с ними и росла эта маленькая тайна. И ныне облазивший все уголки Тозиеровской природы Стэн с горечью мог понять более ужасное состояние, что отчаянно упрямо скрывали от окружающих. Получалось откровенно плохо, отчего Урису приходилось метаться в раздумьях - поддержать разваливающуюся маску актера или стащить, наконец, со сцены притворства? Будь на его месте та же Беверли, она бы даже не задумывалась над этим вопросом, однако на месте все еще он с тем же давним желанием помочь. Только поди пойми, в какой форме предоставить эфемерное желание, да так, чтобы действительно помогло, а не навредило. Опять же никакого плана, четкой формулы и, естественно, гарантий, лишь задача из высшей математики наедине с гуманитарием Стэном. Четче описания создать было невозможно, вынуждая биться головой об стенку от бессилия и скребущей об кости обреченности. Вчера обдолбанного Тозиера приволокли два незнакомых парня, почему-то знающих местоположение комнаты и связь его со Стэном, что не могло совсем не удивлять, ведь учились они на разных факультетах. Сейчас тот, скорее всего, все еще дрых, но хотя бы в своей кровати и в своей комнате: спасибо Биллу, на счастье в три часа ночи он оказался не спящим, естественно, засиживающийся в ожидании прихода сбежавшего друга обратно, в скромное обиталище, и горбясь над очередным докладом с кофе наповалку. Ричи можно понять, но, конечно, не ощутить полностью бездну его потери, отчего злиться Урис на факт приема дури до невменяемого состояния не мог. Было обидно за самочувствие и упертость Тозиера, за свое беспомощное бездействие, за чертово положение вещей и всю эту мучительную для них ситуацию. Такие невеселые мысли нагоняли его уже всю неделю, а сегодня еще и сопровождались слякотью оттаявшего снега, голыми сучьями неприглядных деревьев и хлюпкой травы, прогибающейся под ботинками вместе с почвой. Грязь, лужи и застоялый запах гниющих в земле листьев, опавших еще в ноябре в ожидании влажной погоды. Вчерашняя надежда о более благоприятной для взора картины, возникшая под давним разглядыванием сомнительных видов из окна, скорежилась как липовый лист пролежавший месяц у родных корней. Редко встречающиеся люди сосредоточенными лицами, скоропостижно обходя лужи, скрываясь под капюшонами, шляпами и зонтами, торопились, возможно, скрыться от плохой погоды или просто успеть по делам. А Урис вяло семенил по парку, не особо обдумывая свои непонятные перемещения то по тропинке, то по давно не стриженному газону, углубившись в невеселые мысли, в ожидании одного человека. Неудивительно, но мысли вновь и вновь возвращались к ситуации с Ричи и своей абсолютной безвластности с негодностью в этом деле. В течение еще около десяти минут подобных рассуждений наконец-то зазвенел телефон, дав Стэну понять, что он, как идиот, снова стоит посреди газона, нещадно пачкая в грязи бедные ботинки, коим от роду месяц. Мысленно обругавшись на себя и на погоду, он торопливо провел пальцами по холодному экрану. - Алло, Стэн. - Да, Майк? По ту сторону сквозь помехи послышалась невнятная речь, но через секунду снова слышимо раздался голос. - Я тут, уже на Мейн-стрит. А ты где? - На Сейнт-Пол, недалеко, в парке Потвин. Вновь размазанный в шуме недолгий диалог и короткое "Хорошо, скоро буду". Он отходит от газона, пытаясь стряхнуть прилипшую к подошвам грязь с листьями, и без возможности плюхнуться на деревянную влажную скамейку, идет к закусочной у дороги. Дождаться, подумать и наконец-то поесть. Ночь, проведенная с обдолбанным Ричи, замученным Биллом, с горьким ароматом остывшего кофе при свете ночника, представляла собой мало хорошего и еще меньше приятного.                   *          *          *          *          * Глаза слипались под неярким светом ночника в полумраке, с несмелым светом декабрьского солнца, пробивающегося сквозь льняную ткань занавесок. Рука уже который час чиркала на листе гелевой ручкой разномастные закорючки, вместо которых должны были находится окончательные выводы про минусы правления старины Нейрона. Билл раздумывал, насколько же оригинально самоубиться со словами "Какой великий артист умирает", после долгих лет вольной жизни с мужчинами в собственном дворце оргий, имея жен и даже мужа. После описания забавных моментов жизни данного "артиста", было непонятно, зачем писать вывод о минусах, если вышесказанное уже представляло собой сплошной минус на фоне огня. Если первая половина правления и была весьма неплоха, не считая убийства матери, то вторая описывалась жирной фразой " Деспотия и распутство". Когда он вспоминал о смерти бедной второй жены - Поппеи, незавидному будущему мужа- Спора, и непонятных причинах разразившегося пятидневного пожара и нынешнего статуса Нейрона в роли "Безумного римского императора", попутно оплакивая свои нервы, слева раздался протяжный Тозиеровский стон. Совсем позабывший о дрыхнущем теле друга в течение ночи, отдаваясь в прелестные тонкости римской истории, он неловко спохватился, до конца все еще не понимая, за что конкретно хвататься, воззрившись на чужие рваные движения, словно на них должна была быть написана инструкция к его следующим действиям. Однако Ричи лишь тяжело поднимался, держась за голову одной рукой, будто она могла упасть, а другой - держась за спинку кровати, пьяно и невпопад регулируя налившееся свинцом тело и едва ли своим видом мог помочь замешкавшемуся Биллу. Тот все же, не будучи дураком, кинулся к канистре с водой, торопливо переливая спасительную жидкость в пластмассовую зеленую кружку, купленную на барахолке, под чужое невнятное мычание. - Ричи, попей воды, - Денбро стоял, стараясь заглянуть в лицо страдальца, упорно шарящего по волосам, не открывая глаз и нелепо покачивающегося, видимо, в поисках четвертого измерения, попутно что-то бубня под нос, чего разобрать сейчас никак не удавалось. Приходя в себя еще пару минут, Ричи доверился возможности своей головы держаться на плечах, раскрасневшимися и бездумными глазами пялясь в зеленую кружку перед собой, так же слегка непроизвольно раскачиваясь и упрямо что-то повторяя сменяющимся тоном: от непонятливого до возмущенного, вынуждая внепланового медбрата старательно вслушиваться в неразборчивые бредни. Звуки, казавшиеся то ли цоканьем, то ли шипением, наконец сложились в связное предложение. - Цин...нии не цветут...весной, они осенью... Денбро горестно выдохнул собравшуюся в горле надежду на хоть малую вменяемость Тозиера в данный момент, легонько тыкая его в плечо, и поднося кружку ближе, мол, святая водица, хлебни уже. - Да, Ричи, циннии цветут осенью, а теперь попей, - Билл на самом деле мало представлял, когда они цветут, но решил подыграть, надеясь привлечь расплывающееся дымкой в глазах Тозиеровское внимание. И - о Боги! - кажется, сработало. Ричи непонятливо захлопал ресницами, словно только что увидел перед собой человека, неуверенно ломанными движениями рук коснулся кружки, поддерживаемую ладонями Билла на всякий не всякий, и жадно заглотал воду, будто у него во рту пребывала вторая Сахара. Залпом все допив настало время глотать воздух, чем он самозабвенно и занялся, вяло потирая тыльной стороной руки слипающиеся вежды, но вопросом сбив с равновесия готовившего новую кружку наблюдателя. - А где Эдди? В тот момент Билл понял, что готов написать с десяток докладов о дурных римских императорах, лишь бы не отвечать на этот вопрос, в итоге просто уклончиво ушел от ответа. - Ричи, отдохни лучше еще немного, скоро Стэн с Майком придут. Тозиер опустил взгляд, с серьезным лицом медленно перерабатывая новую информацию, ожидаемо, зависнув в раздумьях на долгие секунды. Наконец, когда, его лицо озарилось пониманием, оно моментально померкло в бездонном осознании действительности и, помедлив, спросил моментально осипшим, поломанным голосом, словно у него в душе что-то вновь сломалось или вот-вот готово было сломаться. - Мне он приснился? У Билла от внутреннего напряжения забегали глаза по комнате, цепляясь за разбросанные вещи: он не хотел его ломать. Отчаянно не хотел. От неизбежности взгляд остановился на Тозиеровской длинной кисти, уперевшейся в край матраса, вынудив посмотреть на застывшее в ожидании осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Выглядел он ужасно. Еще хуже, чем раньше, отчего по душе жалобно заскребли кошки, вызвав новую порцию колющей вины. Лгать было бесполезно, говорить правду - обоюдно больно, но Ричи, видимо, отлично понял и отсутствие ответа, спася Денбро от этого бремени, но, конечно, не избавив от наждачкой проходящего по сердцу чувства. Слегка пошатываясь, он встал, собираясь направиться в ванную под встревоженным взором, который тут же был вербально преобразован. - Ты куда? - В душ, успокойся. Или думаешь, Стэну с Майком будет приятно увидеть мою перекошенную рожу? Билл, слегка удивленный красноречивому ответу человека, что пару минут назад и слова выдавить не мог, опешил, проводя покачивающуюся фигуру взглядом, но в последний момент почему-то спросил. - А что с цинниями? Тозиер, держась, разглядывающий старые петли двери, смогут ли они удержать его с случае чего, повернулся с явным недоумением, мол, какие циннии? Однако быстро сообразив, просто помотал головой с нечитаемым выражением, тут же скрывшись за белой дверью, облепленной старыми постерами. Билл, стоя, и пару секунд вглядываясь в ручку закрывшейся двери, плюхнулся на кровать, внимательно вслушиваясь в звуки воды: чего бы Ричи с собой не сделал, вчерашнего исчезновения вполне хватило, чтоб лишиться пачки нервов. На столе ждал недоделанный доклад про увлекательнейшие детали правления очередного шизанутого царя, непроизвольно зависая у Билла в голове фразой "Какой великий артист умирает".