Сицилийская Сказка

Мы знать не знаем и не помним,

Пока не встретимся с бедой,

Что весь наш мир такой огромный

Висит на ниточке одной…

Л. Дербенев Песня о надежде

      Корабль медленно уходит в огненно-рыжую даль алеющих небес. Ленивые морские волны тихонько перешёптываются где-то под сводами золотистого обрыва. Теперь в свете вечерних лучей, казалось, будто бы паруса корабля приобрели лёгкий розоватый оттенок, который в некоторых местах переходил в пурпурно красный, такой же красный, как и не видимая для человеческого глаза нить, тянущаяся за кораблём с края одной из каменистых возвышенностей.       Там тихонько нашёптывая одному ему известные ритуальные слова и протягивая обмотанную красною нитью руку к уходящему судну, стоял щуплый юноша, вернее стояло там только его тело, а сознание молодого человека было погружено в глубокий сон, дабы уступить контроль над телом временно вселившейся в него сущности.       Будучи Лоа Джотто не имел физической оболочки, однако сейчас она была необходима ему для совершения задуманного ритуала. Джотто не вёл счёт времени прошедшему с момента начала его нового существования в виде сгустка жизненной энергии, способного принимать эфемерные человеческие черты, которые, однако, были не зримы для обитателей подлунного мира. Он не мог сказать, прошло ли с той поры несколько месяцев или же счёт идёт уже на несколько десятилетий. Там, на границе миров время как будто бы лишалось своей власти, уступая место вечному и неисчислимому. Единственной подсказкой могли быть только наблюдения за изменениями, происходящими в физическом мире, но, увы, в памяти не осталось никаких воспоминаний о том, как этот мир выглядел до потери Лоа своей телесной оболочки, что делало невозможным осуществление дальнейших суждений о силе произошедших перемен.       Однако с потерей памяти и своего человеческого тела Джотто приобрёл возможность познать не видимые живому эфемерные механизмы мироздания. Теперь его взору открывались вещи, которые были не доступны человеческому глазу: он стал свидетелем того, как телесный мир непрерывно подвергается воздействию потустороннего и наоборот, как события и поступки в физическом мире отражаются в виде изменений, происходящих в мире бестелесности.       Большое количество знаний щедро подарил ему Кавахиро. Это потустороннее существо имеющее множество имён и обличий было единственной сущностью способной оказывать прямое влияние на человеческий мир, присматривая за его обитателями при жизни и сопровождая их души после смерти до *Границы горизонта — места отделяющего человеческий мир от мира мёртвых. Это была та самая граница, за которую ему в своё время не удалось перевести Джотто, граница за которой Кавахиро и сам никогда не бывал. Это место было последним рубежом, где действовали его силы, распространяющиеся как на мир живых, так и на мир потусторонний: мир в котором собственно и существовали Лоа, выполняющие посредническую роль между людьми и третьей наивысшей силой. Силой, недоступной для осмысления ни духами, ни человеком.       Являясь миру под разными именами, Кавахиро определял ход человеческих судеб. В некоторых случаях ему под силу было отложить или приблизить срок смерти того или иного человека, просто переписав кусочком угля цифры напротив его имени в своей маленькой записной книжке. Однако бывало и так, что исправления начинали исчезать с желтоватого листа, и это означало, что судьба выбранных людей уже определена высшей силой и не может быть изменена, дабы не нарушать мирового баланса и не навредить их душам.       Кавахиро стал для Джотто не только проводником и наставником в немного пугающем мире духов, но и хорошим другом. И не смотря на то, что Джотто будучи бестелесной сущностью не имел возраста, обладая возможностью принимать любой эфемерный облик, рядом с этим мудрым и заботливым существом он чувствовал себя так, как, наверное чувствуют себя маленькие дети, находясь рядом с более старшими товарищами. Кавахиро был всегда спокоен и добр. Он терпеливо объяснял Джотто сущность происходящих вокруг него явлений, учил взаимодействовать с объектами из подлунного мира с помощью рун, заклинаний и совершения ритуалов.       Благодаря этому Джотто со временем тоже смог оказывать влияние на некоторые события, происходящие в мире живых. В основном подобные воздействия юного Лоа на подлунный мир были связаны с существованием астральных нитей, о которых когда-то поведал своему подопечному Кавахиро. От старшего Лоа Джотто узнал, что душу каждого человека связывает с телом тонкая энергетическая нить, от целостности которой зависит его пребывание в физическом мире. Стоит этой нити оборваться, и человеческая душа в тот же миг покинет свою физическую оболочку и попадёт в потусторонний мир, откуда начнётся её извилистый путь к миру мёртвых. Прочность нити и цвет образующей её энергии, как правило, напрямую зависели от того, как человек жил и какие совершал поступки.       Изначально юному Лоа было сложно понять, о чём говорит его новый друг. Так как сперва нити жизненной энергии для превратившейся в потустороннюю сущность души, принадлежавшей когда-то к человеческому миру, оставались невидимыми. Кавахиро объяснял это тем, что с момента обращения Джотто в Лоа прошло недостаточно времени. Отчего его душа, подобно человеческой, всё ещё не способна видеть эти тонкие струйки жизненной энергии, от которых зависели судьбы и жизни людей. Старший Лоа говорил, что нужно просто немного подождать, пока душа Джотто отойдёт от всего земного и окончательно преобразуется для дальнейшего существования в потустороннем мире.       Юный Лоа терпеливо ждал и постепенно действительно стал замечать, тянущиеся от людей тоненькие полупрозрачные нити. Обычно они изящно обвивали человеческие запястья и, были настолько длинными, что кажется, не имели конца, теряясь где-то в траве или исчезая под сводами голой земли, золотистого песка или мелко насыпанного камня. Со временем из плохо различимых полупрозрачных субстанций нити превратились в яркие цветные верёвочки, чем-то отдалённо напоминающие те, которые люди делали из шерсти, для создания тёплой одежды.       Нити, оплетающие запястья детей, обычно были чистого белого цвета. «Потому как, дети ещё не разумеют своих поступков и лишь в неразумении своём творят грехи», — объяснил как-то Кавахиро. Запястья взрослых людей часто оплетали светло или тёмно красные нити. Нить взрослого человека меняла цвет, потому что он уже был способен полностью осознать свои хорошие и плохие поступки, а значит теперь и ответственность за них должен был нести в полной мере в соответствии с тяжестью прегрешения.       Так, например, если человек увлекался совершением злых деяний, то его нить постепенно начинала темнеть, приобретая бордовый оттенок. А уж если совершённые им дела были совсем страшными — она становилась серой и принималась гнить. Постепенно её волокна начинали разрываться, и это продолжалась до тех пор, пока полу разорванные концы не оказывались, соединены между собой лишь одним тонюсеньким лоскутком, который в любой момент мог оборваться, завершив цикл земной жизни своего хозяина.       Забавен был тот факт, что обладатели такой нити, зачастую даже не догадывались о том, в каком бедственном положении находятся. Окружив себя непробиваемыми стенами из толстого кирпича и армией охраны, вкушая только лучшие яства и имея в своём распоряжении огромную сумму денежных сбережений «на чёрный день», эти люди считали, что находятся в полной безопасности, даже не подозревая о том, что их жизнь уже давно зависит лишь от тоненького лоскутка прогнившей верёвки.       Теперь Джотто как Лоа была доступна возможность воздействовать на астральные нити с помощью ритуалов и за счёт этого в некоторой степени влиять на судьбы связанных ими людей. Со временем ему стало по силам беспрепятственно спускаться в подлунный мир подобно старшему Лоа. Что позволило Кавахиро иногда брать своего подопечного с собой на небольшие прогулки. Зачастую невидимые человеческому глазу существа гуляли по многолюдным улочкам каких-то городов, перемещаясь вместе с неугомонными толпами прохожих, бродили вдоль пустынных берегов моря и среди золотистых трав вечерних полей. Во время этих прогулок старший Лоа рассказывал младшему об устройстве миров, их взаимосвязях и ритуалах влияния на них. Как-то раз во время очередного подобного визита в подлунный мир Кавахиро подвёл Джотто к стенам маленького городка, называемого, как услышал младший Лоа из разговоров местных жителей, Палермо.       Хитро улыбнувшись, Кавахиро сказал, что отдаёт эту территорию с её окрестностями, проблемными взрослыми и неугомонными детьми под покровительство Джотто. Ибо негоже старшему Лоа в одиночку всё время за всеми приглядывать, годы уже не те. Да и сам Джотто, как сущность, имеющая сильную связь с этой местностью, просто обязан взять на себя ответственность за ту головную боль, что создают местные жители с их импульсивным и пылким темпераментом, требующим постоянного надзора за ними. Дабы некоторые индивидуумы банально не поубивали друг друга.       Что значит, головная боль и, причём тут годы Джотто не понял, зато уже через совсем небольшой промежуток времени осознал, что теперь его существование однозначно станет «веселее». И пусть старший Лоа и предоставил ему практически полную свободу действий на деле всё было намного сложнее, чем казалось ранее.       Проблема была в том, что люди, как впоследствии сделал вывод младший Лоа, были существами противоречивыми, тревожными и непостоянными. Они всё время куда-то спешили, из-за чего-то расстраивались, зачастую были недовольны тем, что имеют и вечно находились в поиске чего-то, что, по их мнению, обязательно должно было бы сделать их жизнь лучше. Сначала они постоянно стремились к каким-то выдуманным идеалам, а потом начинали терзать себя сожалениями, из-за того, что в стремлении к ним потеряли нечто, действительно дорогое и важное для себя и своей души.       Следствием подобной бури страстей нередко становились перепутанные астральные нити, когда люди, находясь в плену желания и слепого обожания ошибочно выбирали себе в спутники жизни, не предназначенную им судьбой пару и отрекались от всего, что было им дорого, дабы слепо следовать за ней. В будущем из-за постоянных ссор и обид с «любимым» человеком спутанные нити обоих партнёров темнели, эти люди начинали чувствовать себя бесконечно несчастными, впадая в пучину уныния и озлобленности, что только больше усугубляло ситуацию.       Спасти положение можно было, только распутав темнеющие потоки жизненной энергии. В таком случае слепое обожание исчезало, люди осознавали, что ими была совершена ошибка, и расходились с неправильно выбранным объектом любви, тем самым прекращая его и свои страдания.       Подобных происшествий было достаточно много. Особенно часто от них страдали юные представители человеческого рода. Но ведь молодость, как говорил Кавахиро, на то и дана людям, чтобы ошибаться и выносить из ошибок уроки для будущей жизни, поэтому Джотто никогда не испытывал осуждения, распутывая астральные нити очередных горе возлюбленных.       Ещё одной не менее серьёзной проблемой были человеческие дети. Эти маленькие, неопытные создания, ещё не имея представлений о том, насколько опасен, может быть окружающий их мир, лазили всюду, куда только можно было пролезть или залезть. Юному Лоа приходилось прикладывать не мало усилий, чтобы уберечь наивных детёнышей, от возможных опасностей на столько, на сколько дух был вообще способен влиять на жизнь человека. Он приглядывал за детьми возле лесов и рек, на безлюдных улицах и пустынных перекрёстках. В жаркие деньки, когда разгорячённая палящим палермским солнцем толпа детей прибегала к тенистым берегам реки с намереньем искупаться в её прохладных водах, Джотто обматывал белые детские нити вокруг толстых стеблей камыша и других прибрежных трав, таким образом, связывая их маленьких обладателей с берегом и землёй. Это было нужно, чтобы никто из них не утонул в отнюдь не безобидном речном потоке. Создание подобных связей было своего рода гарантом безопасности, потому как вода не могла забрать себе того, что принадлежит земле и имеет с ней связующее звено энергии. Иначе могло случиться, только если смерть от воды была предначертана человеку заранее, в таком случае спасти его уже не могли никакие ритуалы и меры предосторожности, душа покидала землю в назначенный срок, дабы хрупкий баланс мироздания не был нарушен.       Души людей вызывали у юного Лоа особое восхищение. Это были яркие, светящиеся голубоватым светом сгустки энергии, которые, отделяясь от человеческого тела, принимали очертания птиц, чтобы беспрепятственно пересечь ворота мира Лоа, поскольку именно через него пролегал их путь к Границе горизонта. Как правило, душа покидала тело сразу после смерти, однако иногда происходило и так, что светящийся энергетический комок оказывался, заперт в своей умершей телесной оболочке. Подобное имело место быть при внезапной гибели людей или в том случае, если человек уходил из жизни с грузом невыполненных обещаний и обязательств. Чтобы высвободить запертую душу потусторонней сущности вроде Джотто достаточно было просто опустить руки сквозь человеческую грудину к тому месту, которое люди называли сердцем. В тот же миг голубоватый сгусток энергии оказывался в ладонях Лоа, обращаясь в птицу размером с небольшого голубя. После этого трепещущее эфемерное создание нужно было поднять на уровень груди и бережно отпустить к небесному своду, растворившись в котором оно оказывалось у ворот в потусторонний мир.       Поведение освобождённых душ было разным: одни сразу же срывались с рук и улетали, исчезая в небесном пространстве, другие же подолгу не решались отправиться в последний полёт. Нахохлившись и затравлено прижав крылья к спине, они сидели у юного Лоа на ладонях, подавленно склонив маленькую птичью головку на бок. Джотто искренне жалел такие души, он осторожно прижимал их к груди, ласково гладил по светящимся полупрозрачным перьям, нашёптывая нежные слова утешения и забирая скопившуюся боль.       Юный Лоа вообще всегда стремился облегчить страдания людей. Возможно даже то, что он испытывал к людям, в какой-то мере можно было бы назвать любовью, разумеется, в человеческом понимании этого чувства. Во всяком случае, Джотто искренне переживал, когда у кого-то из человеческого мира случалось горе, когда гибли и мучились дети, когда астральные нити начинали темнеть и надрываться, когда оказываясь в бездне отчаяния и одиночества, человек терял последнюю надежду на лучшее и окончательно озлоблялся на этот мир. Поэтому, Лоа старался использовать все доступные ему знания и возможности, чтобы спасать и оберегать людей и их души, дарить им утешение и надежду.       Вот и сейчас, вселившись в тело щуплого паренька, Джотто завершал очередной ритуал, для того чтобы уберечь от беды людей на удаляющемся в закатную даль корабле. Ни для кого не секрет, что море — не предсказуемая стихия и путешествие по ней далеко не безопасное предприятие. Однако далеко не это заставило Лоа сплести и преобразовать астральные нити всех, кто был на корабле в одну тонкую, но очень крепкую нить энергии, которую он собирался использовать для создания связующего звена между сушей и отплывающим судном. Опасность заключалась в том, что на корабле было слишком много людей, нити которых окончательно прогнили и должны были вот-вот оборваться, тем самым навлекая беду не только на своих владельцев, но и на тех кот находился с ними рядом. Всё дело было в потемневшей энергии астральных потоков, потому как вместе с цветом менялось и её влияние на своего владельца вместе с окружающими его людьми. Такая энергия буквально притягивала к себе опасности и несчастья, способные навредить не только хозяину серой нити, но и людям находящимся подле него. Обычно под угрозой оказывались близкие, такого человека, но в случае с кораблём в опасности были все, кто отправился вместе с ним в плавание. Серые нити могли волочиться по морскому дну, цепляться за каменные выступы, направляя корабль к рифам, волновали и без того неспокойные воды морского пространства, притягивая шторма и бури. Создать крепкое связующее звено между берегом и судном — это единственное что можно было сделать, чтобы хоть как то обезопасить путешествующих на нём людей.       Корабль медленно удалялся в обманчиво спокойную морскую даль, и вместе с этим постепенно разматывалась нить на запястье Джотто. В тот миг когда судно превратилось в малюсенькую точку на горизонте, стоящий на берегу юноша мягко улыбнувшись направился к иссушенному дубу, и не дойдя до него пары шагов, стал медленно обходить могучий ствол кругом, так, чтобы красная нить обматывалась вокруг иссушенного тела мёртвого дерева. Когда ствол оказался, окольцован красной нитью в несколько слоёв, Джотто остановился и поднял с земли костяной ритуальный нож, теперь дело оставалось за малым. Что бы получить что-то, нужно что-то отдать — это негласное правило действовало в обоих мирах, и его нельзя было не учитывать при совершении ритуалов. Без соблюдения этого правила ритуал просто не давал результата и превращался в абсолютно не целесообразное мероприятие.       Как правило, универсальной платой за действие ритуала была человеческая кровь. Да, да именно кровь, ведь она тоже была сильнейшим источником жизненной энергии, а так же выступала в роли своеобразного символа. Проливая кровь, человек или дух как бы подчёркивал, что готов принять и осознаёт ту ответственность, которую несёт за последствия совершаемого им обряда. Именно поэтому у некоторых народов клятвы на крови считались самыми крепкими и страшными, обязуя своих заключителей во что бы то не стало выполнить поставленные условия, под угрозой серьёзных лишений, а порой даже и самой смерти.       Разумеется, для завершения ритуала юный Лоа убивать никого не собирался, достаточно было сделать небольшой надрез на руке от предплечья до запястья, чтобы получить необходимое количество крови. Вытянув вперёд руку, по которой ещё обвивалась красноватая змейка нити, Джотто занёс над ней острое лезвие ножа. Миг и нож беззвучно разрезает загорелую кожу, после чего несколько крупных капель дождинками падают на землю прямо на корни засохшего дерева. Постепенно верёвка на запястье юноши тоже начала пропитываться кровью и приобретать насыщенный бордовый оттенок. Корабль исчез, ритуал был закончен…       Начальник участка устало потирал виски. Голова начинала нещадно ныть, а спина успела изрядно затечь за целый день сидения на неудобном кресле, однако проблема была не столько в этом, сколько в лежащих перед ним на зелёной обивке стола исписанных листах желтоватой бумаги. Третий раз. Третий раз, и это только за месяц! Мужчина упорно пытался отогнать от себя мысли о том, как было бы хорошо вернуться на полгода назад и послать по известному адресу этот дурацкий переезд с переводом в другое отделение, где происходила откровенная чертовщина, которой он, как защитник правопорядка, должен был найти логическое объяснение с последующим отловом виновных. Однако ни объяснения, ни подозреваемых, в наличии не было. Как не было и каких-либо зацепок и предположений по данному делу.       А дело обстояло так, что на протяжении вот уже двадцати лет в Палермо происходят случаи, когда кто-то из жителей городка впадает в беспамятство, а потом приходит в сознание в месте, где никак не планировал оказаться, например, в лесу или окраине города. При этом у всех «пострадавших» на руке обнаруживался длинный порез, о происхождении которого те также не имели ни малейшего представления. Расследование дела затруднял тот факт, что следствию никак не удавалось определить мотивы преступника. Все жертвы были разного пола, возраста и материального достатка. При том ни у кого из них во время пребывания в бессознательном состоянии, не были украдены деньги или другие ценности. Кроме того жертвам не наносилось иных повреждений кроме одного кровоточащего пореза, что исключало подозрения о намерениях совершения преступником убийства или грабежа. Все поиски мотивов склонялись к ненормальности злопыхателя, но это ни на йоту не облегчало задачу. Иди, разбери, какие мотивы могут быть у душевно больного. Да любые! Начиная от веры в своё великое предназначение наказать недостойных и заканчивая голосами в голове.       Единственный точный факт, который был известен во всей этой истории, это то, что началась она ровно двадцать лет назад с дочери одного очень состоятельного сеньора. Рассказывали будто бы служанка, зашедшая в поздний час в комнату к юной девушке, увидела, что та в одной ночнушке стоит на краю окна, протягивая изящную руку в сторону взволнованного моря. Остолбеневшая горничная и крикнуть не успела, как её госпожа, взмахнув кухонным ножом, рассекла им кожу своего хрупкого запястья. Тут уж перепуганная женщина очнулась и стала оттаскивать свою хозяйку от окна, попутно зовя на помощь других обитателей дома. Девушку удалось усадить на диван, но она никак не реагировала на обращённые к ней слова и вопросы со стороны близких и слуг. Юная особа как будто впала в оцепенение, неотрывно смотря в одну точку перед собой. По словам очевидцев, их особенно напугал безжизненный взгляд потерпевшей. Он был таким, словно перед ними сидела пустая оболочка, а сознание девушки улетело куда-то далеко-далеко и не думало возвращаться. Несчастную уложили на кровать, а перепуганный отец послал за лучшими лекарями в городе. Осмотры врачей привели к неутешительному выводу: в физическом плане с юной особой было всё в порядке, а вот рассудок совершенно явно был повреждён. «Бедняжка тронулась умом», — перешёптывались на кухне вздыхающие служанки.       Это продолжалось три дня. Состоятельный сеньор уже собирался искать врачей за пределами Палермо, потому что городские лекари только разводили руками, объясняя, что тут медицина бессильна. Однако на четвёртое утро заболевшая сеньора вдруг очнулась. Как ни в чём не бывало, девушка поднялась с кровати и спросила у оцепеневшей прислуги, откуда на её руке порез. На многочисленные расспросы о событиях той роковой ночи юная особа отвечала искренним удивлением, утверждая, что ничего такого она не помнит. Врачи объяснили произошедшее не иначе как «чудом Божиим», а счастливый отец даже сделал щедрые пожертвования местной церкви. Однако на этом история не завершилась.       Вскоре подобные происшествия стали периодически повторяться с другими жителями городка, что посеяло тревогу в и без того беспокойных сердцах Палермовцев. Началась массовая истерия, неосознанно спровоцированная духовенством, которое объявило, что это бесы вселяются в людей, возвещая о приближении судного дня, в чём виноваты знатные сеньоры, которые праздностью своей жизни так разгневали высшие силы, что те решили приблизить конец человечества. Богатые сеньоры обвинялись духовенством в гортанобесии, в прелюбодеянии и в прочих мало лицеприятных вещах. В прочем в долгу сеньоры не остались и в свою очередь обвинили церковь в корысти и сребролюбии. Страсти между двумя социальными группами начали нещадно накаляться, выливаясь в массовый психоз и беспорядки среди простых горожан, по несчастью оказавшихся между двух огней. Как говориться: «Если семеро с пеной у рта утверждают, что огурец ядовит, значит, восьмой, скорее всего им точно отравится», так собственно и происходило в Палермо на тот момент. Наслушавшись всевозможных правдивых и не очень рассказов про заполонивших город бесов, о своей одержимости стали заявлять даже те, в кого собственно никто не вселялся.       Так один мужик, напившись вусмерть, заснул на лавке возле кабака, и видимо шибко ворочаясь во сне, умудрился с неё навернуться. Проснувшись и обнаружив смену своего местоположения, горе скиталец пришёл в ужас, сделав вывод, что не иначе как бесы вселились в него, пока он спал, и переместили его бренное тело с лавки на землю. Осознав весь всю опасность ситуации, бедняга ринулся по улочкам города к ближайшей церкви, выкрикивая на ходу, что он одержим бесами и ему срочно нужен обряд изгнания. Дебошира попытались унять, но тот униматься совсем не собирался и даже в своём праведном стремлении явить миру правду дал кому-то по морде. Ситуацию спас отряд доблестных полицейских, которому с пятой попытки всё-таки удалось скрутить «одержимого» и убедить его, что обряд изгнания вполне себе можно провести и в полицейском участке.       Всё это можно было бы списать на бред из-за крайней степени алкоголизма, но проблема в том, что и трезвые жители города мыслили не рациональнее. Так другой мужик, отличился тем, что бегал по городу и всем заявлял, о возлежании корня проблемы в том, что якобы в Палермо давно не сжигали ведьм. И что его тёща является наиболее подходящей кандидатурой для свершения «акта правосудия», поскольку уж с её-то характером, не быть ведьмой ну просто не представляется возможным.       Тем временем знать и духовенство перешли уже в прямую конфронтацию, настраивая мирное городское население, друг против друга. Общество разделилось на два лагеря, одни видели в виновниках знатных сеньоров, другие духовенство. Очевидно было, что безопаснее будет той стороне у которой окажется большее число приверженцев, поэтому духовенство и знать взялись за пропаганду, жители — за вилы, власти города — за голову, представив какой урон может быть нанесён городской муниципальной собственности, если знатные сеньоры и церковь устроят друг против друга двадцать пятый крестовый поход в масштабах Палермо.       Ситуация была аховая, поскольку властям нужно было срочно придумывать как остановить панику и беспорядки, а также примирить рассорившихся представителей церкви и знати. И они не придумали ничего лучше, как скинуть эту проблему на шею доблестной городской полиции, объявив о том, что случаи впадения людей в беспамятство с последующим нанесением им ритуального пореза, подстроены никак не бесами, а злостным преступником или может даже целой их сектой. Тем более что в истории Палермо встречались упоминания о какой-то группке еретиков, приверженцы которой якобы спасаясь от гонений, бежали в близлежащие леса.       Как ни странно, но версия всех устроила. Может быть потому, что подумав, обе стороны осознали невыгодность нарастающего конфликта, а может быть, всем просто было достаточно, что на их голову больше не свалиться обвинений. Возможно, не последнюю роль в этом сыграло и способствование ранее упомянутым зажиточным сеньором распространению версии о злостном преступнике, которое должно было искоренить нелицеприятные слухи о ненормальности его дочери. Как бы там ни было, но, во всяком случае, социальное напряжение пошло на спад, что очень сильно обрадовало всех. Поправочка, всех, кроме полиции города, которая теперь была вынуждена найти и изловить вредоносного злоумышленника.       Время шло, «преступления» продолжались, а виновник сего безобразия всё никак не обнаруживался, хотя надо было отдать полиции должное, за двадцать лет следствия ей не однократно принимались масштабные меры по поимке преступника. Специально собранными отрядами прочёсывались близлежащие леса, устанавливалось дежурство на окраинах города, в отделении вёлся приём и учёт сообщений от новых «пострадавших». Однако при всём при этом не было решительно никаких результатов.       Вот и сейчас склонившись над поступившими сегодня бумагами, в которых описывалось очередное подобное происшествие с семнадцатилетним юношей, начальник участка уже готов был тихонько завыть. Он абсолютно не представлял, как на этой должности могли работать предыдущие руководители, если он, занимая её всего месяц, уже готов был лезть на стенку из-за осевшего мёртвым грузом дела. Пострадавшие горожане периодически приходили, интересуясь, как же продвигается следствие, и хорошо ещё, если речь шла о простых гражданах, но если подобное случалось с кем-то из знати, то отделение сотрясала гроза. «Сильные мира сего» кричали, что полиция ничего не делает, что они будут жаловаться и оставят всех без работы. Слава Богу, начальник отделения быстро догадался отправлять на подобные разговоры своего заместителя, ибо сам он был слишком горд, чтобы его публично распекали как нашкодившего мальчишку. Пожилые коллеги понимающе вздыхали, и говорили, что сейчас ещё у населения поубавился к этому интерес, а вот лет десять назад от любопытных и возмущённых просто не было отбоя.       Потянувшись в кресле и размяв затёкшие позвонки, полицейский решительно отодвинул папку и сдёрнул с вешалки своё любимое тёмно бежевое пальто. На сегодня хватит с него. Сейчас он пойдёт домой, где вместе с сыном отведает восхитительного яблочного пирога, который купит по пути в ближайшей булочной. Не успел он об этом подумать, как дверь кабинет распахнулась, впуская в комнату серьёзного светловолосого мальчика, и хотя на вид ему нельзя было дать больше шести, глаза ребёнка отливали не по-детски холодным оттенком стали. Мальчик осуждающе посмотрел на отца и нахмурил брови. — Сегодня ровно в восемь. Ты обещал. Взглянув в холодные, но такие родные и любимые глаза сына, мужчина улыбнулся. — Я обещал и держу своё слово, собирайся Аллауди, сейчас мы пойдём домой.