Темная сторона

Не сказать, чтобы это, в самом деле, было очень увлекательно. Пейзаж выглядел однообразно: леса, поля, жалкие деревушки на сваях и какие-то сомнительные постройки хозяйственного назначения. Школьники в белых рубашках месили грязь обочины велосипедами. Их обгоняли мотобайки и телеги, запряженные в мотобайки, иногда — обшарпанные грузовики. Но Винсенту было интересно, несколько раз он даже просил остановить машину, чтобы снять на айфон пасторальные картины, – крестьян, работающих на рисовом поле, пасущихся среди живописных развалин храма коров, жалкую лачугу у неимоверно загаженного ручья с огромной спутниковой тарелкой на крыше и припаркованным рядом «Мерседесом». Чем дальше они уезжали к границе с Малайзией, тем скучнее становился пейзаж. Потом и вовсе стемнело. В какой-то момент Винсент благородно предложил сменить Шона за рулем, но тот велел ему лучше поспать. Тем более, что иностранные права в Таиланде недействительны. Винсент радостно воспользовался предложением. Шон разбудил его в Садао, – шумном маленьком городке неподалеку от границы с Малайзией, где они поужинали в ресторанчике, предлагавшем вполне сносную европейскую кухню. Потом еще тридцать с небольшим километров по горной дороге, и они прибыли на место. Рядом с табличкой, возвещающей о том, что здесь находится вход на территорию музея, оказалась небольшая парковка, сейчас совершенно пустая, но, судя по свеже перемешанной грязи, совсем недавно использовавшаяся. О том, чтобы уберечь кроссовки не было и речи, и Винсент решил просто забить, – выпрыгнул в грязь. Шон вытащил из багажника объемистый рюкзак и сразу вручил Винсенту фонарик, стоило выключить фары, и вокруг воцарилась кромешная тьма. Дождь прошел совсем недавно, и было даже как-то прохладно, в тишине шуршали срывающиеся с листьев тяжелые капли, истошно орала какая-то птица и где-то совсем рядом квакали лягушки. В свете фонаря кружилась водяная пыль, а тьма в лесу казалась более темной, чем может быть просто отсутствие света, — будто в ней что-то таилось и наблюдало. Идти по размытой дороге было сложно. Винсент постоянно поскальзывался и пару раз едва не плюхнулся в грязь, удивляясь тому, как легко и свободно идет Шон. Казалось, что и фонарь ему не особо-то нужен. Остановившись в очередной раз, чтобы дождаться отставшего товарища, Шон объявил: — Здесь уже недалеко. Повернем, и должны будут появиться фонари. Рядом с музеем все освещено. Фонари – это было сильно сказано, на самом деле, перед входом в музей висела всего лишь растяжка, на которой болтались несколько тусклых ламп. Но после непроглядной темноты леса этот свет казался теплым и уютным. Из приоткрытой двери музея выбежал маленький щуплый старик, настроенный весьма недружелюбно. Он что-то закричал, интенсивно размахивая руками, что, должно быть, означало предложение убираться. Шон ему ответил. Завязался короткий диалог. В итоге которого старик, видимо, узнал его, — это было, конечно, непросто, ведь все фаранги на одно лицо, — потому что, вдруг сменил свирепое выражение лица на радостную улыбку, рассмеялся, явив беззубый рот, и полез обниматься. Винсент наблюдал за ними, стоя чуть в стороне. Пока эти двое общались, в процессе чего из рюкзака Шона на колченогий столик у входа перекочевала пара бутылок водки, а в карман старика свернутые трубочкой долларовые купюры, Винсент прошел по музею, при свете фонарика разглядывая экспонаты. В основном это было оружие и фотографии из жизни партизан. Над входом красовались портреты коммунистических вождей. Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин и Мао одобрительно и горделиво взирали с высоты на очередное детище своих грандиозных замыслов. — Как тебе? – спросил Шон, подходя. — Какая-то антиутопия. Не могу понять, почему люди проживали свою жизнь вот так, — Винсент кивнул на фотографию партизана, радостно демонстрирующего две отрубленные головы, — и их это вполне устраивало. — Их особо никто не спрашивал. Почти всю вторую половину прошлого века Юго-Восточная Азия была полем боя между Штатами и СССР. Ну и потом, – есть люди, для которых война это та самая стихия, в которой им комфортно. К такому, — Шон кивнул на отрубленные головы, — быстро привыкаешь. Нет прошлого, нет будущего, ты можешь погибнуть в любой момент, у тебя есть только сегодня и сейчас и задача, которую ты должен выполнить. Многое воспринимается проще… Винсент взглянул на него иронично. — Ну да, ты же военный. И остался бы таковым, если бы не пуля, да? Несколько мгновений Шон молчал, потом усмехнулся и отвел взгляд. — Случилось так, как случилось. Пойдем. Быт китайских партизан сейчас откроется тебе во всей своей глубине. А так же тесноте и духоте. Ты ведь не боишься замкнутых пространств, правда? Винсент не ответил, чувствуя, как холодеет внутри. Вход в подземелье начинался сразу за музеем, бетонные ступеньки с перилами, явно построенными для туристов, спускались довольно круто и глубоко. Несмотря на то, что музей не работал, и лестница, и коридоры освещались такими же лампами на растяжках, которые горели на улице, так что фонарик оказался без надобности, — быт китайских партизан можно было рассмотреть во всех его незамысловатых подробностях. Некоторое время Шон и Винсент шли по туристическому маршруту, по хорошо утоптанному полу и довольно просторным помещениям, хотя из-за низкого потолка мало где можно было выпрямиться в полный рост, из-за чего быстро заболели спина и шея. Столовая, кухня, госпиталь, зал для заседаний с поникшими красными флагами и жутковатыми манекенами, одетыми в потрепанную военную форму, спальни, мастерские, склады, школа, — в жутком подземном городе действительно было все необходимое, чтобы существовать в нем десятилетиями. Слово «жить» сюда никак не подходило. Очень влажный, застоявшийся, спертый воздух мало годился для дыхания, и Винсент быстро вспотел. Непереносимостью замкнутых пространств он не страдал, но уже сейчас ему хотелось поскорее покинуть это место и выйти на поверхность: в джунгли, в ночь, почувствовать дуновение ветра, услышать лягушек. Но он шел все дальше и дальше вслед за Шоном. Туристическая зона закончилась быстро: пол становился все более неровным и скользким, где-то попадались кучи неубранного грунта, валялся рабочий инвентарь, какая-то одежда. Едва заметными тенями по стенам и потолку сновали насекомые, Винсент очень надеялся, что никакая из этих тварей не упадет ему за шиворот. Наконец, они вошли в коридор, чем-то похожий на тюремный, — по правую сторону от него на равном промежутке друг от друга находились надежные мощные двери. Только одно отличие от тюремных камер, — в них не было зарешеченных окошек. Двери оказались открыты, и Шон вошел в одну из них, кажется, выбрав наугад. Здесь тоже горела электрическая лампа под потолком, а еще стояли рассохшийся столик, стул и узкая кровать, похожая на нары. — Бункер на одного, — сказал Шон, оборачиваясь, — Для кого-то из высшего партийного руководства. Чтобы ценный член отряда мог пережить химическую атаку и снова возглавить и направлять. — Да уж, очень комфортно, — Винсент, осторожно опустился на стул, надеясь, что тот его выдержит. Достав из кармана носовой платок, он вытер мокрый лоб и с наслаждением расправил плечи. — Вполне комфортно, — ответил Шон, — Здесь был запас воды и консервы. Он подошел к противоположной от двери стене, в которой была вырублена дыра размером с кулак. — Воздуховод в какой-то из дальних тоннелей. Может уходить на несколько километров, туда, где гарантировано чистый воздух… Не тянет. Скорее всего, где-то завалило. Это хорошо. Он уселся на лежанку, достал из рюкзака бутылку воды и протянул ее Винсенту. — Ты как? — Как на подводной лодке, – произнес Винсент, с наслаждением припадая к горлышку бутылки, – весь мокрый, и дышать тяжело от духоты. Шон довольно кивнул. Он плотно закрыл дверь, потом выложил на столик привезенные с собой приборы. Анализатор качества воздуха показывал незначительное снижение кислорода. И сильный перебор по углекислому газу. — Сколько придется ждать? – полюбопытствовал Винсент, взглянув на цифры. — Около часа. Но мы ускорим процесс. Шон вытащил из рюкзака походную лампу и налил в нее керосин из бутылочки. Пламя выглядело синеватым и жалким, горело неровно, указывая на то, что кислорода маловато. Винсент взирал на все эти манипуляции с вялым интересом. Нехватка воздуха вызывала желание дышать глубже, но лучше от этого не становилось, углекислота отравляла кровь. — 19… О! Уже 18! – пробормотал Шон, глядя на прибор. Ему тоже было трудно дышать, и каждое движение требовало усилий. Легкие горели, пот заливал глаза и руки дрожали. Будет забавно, если он бухнется в обморок, и завтра утром сторож найдет их здесь с Винсентом обоих мертвыми. Нужно собраться и все делать быстро. Что же теперь… что же… Да! Строительный пластиковый лоточек, застеленный целлофаном, и нож. — Ну что, играем? Винсент поднял на него взгляд, тусклый и сонный, слегка тряхнул головой, словно пытаясь проснуться, и положил правую руку в лоток. Его движения были неестественно медленными, и Шон подумал, что сам двигается так же. Ему необходим кислород. Как можно скорее. — Я вскрою тебе вену. От запястья до локтя, — поспешно произнес он, проводя кончиком пальца вдоль предплечья Винсента, — От потери крови не умрешь. Кровь быстро сворачивается. Но сердце может не выдержать. Десять процентов — действительно критическая точка. Но, если сделать все раньше, кровь не будет черной. Не будет совсем черной, понимаешь? — Я буду в сознании? – прошептал Винсент, следя за его пальцем на своей руке, — Я хотел бы быть в сознании. Не давай мне отключиться, ладно? Он медленно поднял взгляд, и Шон кивнул. — Ты сильный, у тебя все получится. Ты тоже должен видеть, я очень хочу, чтобы ты видел… Винсент попытался улыбнуться, но не был уверен, что получилось. Он вообще точно не знал, бодрствует или уже спит. Шон до последнего не надевал маску и сделал это, только когда почувствовал, что начинает уплывать. Когда он активировал регенератор и кислород ворвался в легкие, ему показалось, что в него закачали чистые эндорфины. Так прекрасно было дышать. Хотелось закрыть глаза и просто наслаждаться этим. В голове сразу прояснилось, и зрение стало каким-то неестественно и болезненно четким, как бывает, если наденешь очки близорукого человека. Винсентом же напротив все более овладевала апатия. От Шона остались видны только глаза, все прочее скрыла маска, — а значит ни улыбок, ни слов... Нет контакта. Скучно. Смотреть скучно. Ждать скучно. Дышать. Дышать. Дышать — скучно… Винсент перестал бороться за каждый вдох и это странным образом его успокоило. Сердце бухало в груди все медленнее и казалось, что пламя походной лампы вздрагивает в такт этим ударам. В какой-то момент лампа погасла. Осталось немного. Винсент выглядел плохо. Он был бледен, глаза ввалились, холодный пот тек по вискам, и в глазах было мало осмысленного. Он все еще пытался дышать, но дыхание стало поверхностным и слабым, Шон начал опасаться, что он упадет, поэтому встал с ним рядом, заставляя опереться плечом о свой бок. Сделав глубокий вдох, он снял маску. — Осталось недолго, уже совсем недолго... Винсент чувствовал себя странно. С самого начала страшно ему не было, а теперь, к тому же, он больше не чувствовал ни удушья, ни тошноты, ни прочего дискомфорта. Шон говорил ему что-то, но Винсент не понимал слов, только общую интонацию. Не в силах ответить, он просто уткнулся лбом в его бок — это должно быть им понято как ответ, обязательно должно быть понято… Двенадцать процентов. Шон взял нож и приложил острие к вене на его запястье. Он думал о том, что у парня удивительная выдержка. Кто еще мог бы так спокойно сидеть и ждать смерти? Интересно, он чувствует, что она уже совсем рядом? Наверное. Раз уж даже Шон чувствует ее, хотя пришла она не за ним. Если обернуться, он увидит ее? Какой она будет? Винсент не любит азиатов, может быть, ради него смерть приобрела другое обличие? Шон замер, забыв смотреть на анализатор воздуха. Кто-то, в самом деле, стоял у него за спиной. За спиной и немного слева. Он крепче сжал пальцы на рукояти ножа. Может быть, черт с ним? Пора заканчивать? Потому что страшно… И страх становится сильнее всех прочих желаний… Снова сдвинув маску, Шон повернул голову Винсента и легонько ударил его по щеке. — Слышишь меня? Я начинаю... Смотри... Винсент ничего не мог ответить, но пощечина на мгновение выдернула его из забытья. Что-то повернуло его голову лицом к столу, и Винсент уперся взглядом в свою руку, с удивлением подумав, почему она такая ослепительно белая, а ногти голубые? Кончиком лезвия Шон разрезал кожу, углубляясь в вену. Струйка крови потекла по предплечью. В комнате было слишком темно, и к тому же с глазами все еще происходило что-то странное, понять действительно ли кровь черная или так только кажется, было совершенно невозможно. Что же делать? От волнения Шон невольно сделал вдох, забыв надеть маску. Воздуха не было. Его совсем не было. Шон закашлялся и уронил нож под стол. Как красиво… Винсент смотрел на свою разрезанную руку словно издалека. Из-под потолка. Вон он, бледный, безвольный, почти повисший на Шоне... Вон его рука, по которой медленно змеятся черные линии… Это не похоже на кровь, это тучи крохотных насекомых выплескиваются из его руки и разлетаются по бункеру. Когда они успели в нем поселиться в таком количестве? Или они всегда были там?.. Винсент висел под низким потолком, не чувствуя ни духоты, ни боли, лишь бесконечное удивление. Удивляло даже не столько то, что он раздвоился, — когда человек умирает, ему положено смотреть на себя со стороны. Удивляло то, почему раздвоился Шон?.. Шон окунул пальцы в кровь и поднес к губам. Ладно, глаза врут, но у нее и вкус совсем иной. Более терпкий, более железный, густой... Снова опустив пальцы в кровь, он коснулся ими губ Винсента. Он тоже должен попробовать... У Винсента были холодные губы. И какие-то неживые. Заглянув ему в глаза, Шон увидел только белки. Твою мать... Он потерял сознание... Бросив последний взгляд на черное озеро крови, разлившееся внутри лотка, и сделав еще один вдох из регенератора, Шон стянул футболку и крепко замотал руку Винсента, потом закинул на спину рюкзак, поднял парня на руки и ударом ноги распахнул дверь. Воздух ворвался в крошечный бункер все равно как торнадо, кажется, сейчас снесет с ног. Так быстро, как только мог, Шон побежал из подземелья, врезаясь в стены и в потолок, чертыхаясь, и все более впадая в панику. В какой-то момент ему показалось, что он заблудился и вообще непонятно куда бежит. И тут он увидел лестницу наверх. Футболка пропиталась кровью, обжигающе горячая, та стекала по его животу и заливала штаны. Шон не видел цвет, но он знал, что сейчас она совершенно точно черная. Потому что Винсент не дышал. Шон уложил парня на землю рядом с выходом из подземелий и применил обычные манипуляции для реанимации. Эти навыки когда-то были отработаны до автоматизма. Массаж сердца. Дыхание рот в рот. Снова… Снова… Снова… До результата. Из припасенной в рюкзаке аптечки Шон вытащил уже заполненный шприц и вколол его Винсенту в вену неповрежденной руки. Больно! Черт побери, как же больно! Везде — внутри и снаружи, и дышать — дико, просто невыносимо больно. Винсента скрутила сильнейшая судорога. И еще одна, и еще. Он корчился, скребя пальцами землю, и все его тело и сознание состояли из одной лишь острейшей боли. Кашель, стон и захлебывающееся дыхание смешались в ком колючей проволоки, застрявший в легких. Шон прижимал его к себе, одновременно с этим пытаясь вынуть из рюкзака перевязочный пакет. Когда это, наконец, удалось, он разорвал зубами упаковку и вынул бинт. — Винс, слышишь меня? — Ага, — на выдохе, через кашель. Лекарство начало действовать, Винсент перевернулся на спину. Дышать всё еще получалось кое-как, но было уже не так больно и судороги прекратились. — Пить... Можно? — Сейчас... Ты успел увидеть? Винсент сделал несколько маленьких глотков и закашлялся. — Да, — выдохнул он, откидываясь на рюкзак и глядя в небо. Я успел увидеть свою смерть, Шон. Она стояла у тебя за левым плечом. И знаешь, — когда она придет в следующий раз, я буду рад, если она будет выглядеть так же. Шон быстро перевязывал ему руку. — И что, – как тебе показалась, она была черной? Винсент улыбнулся. Черт ее знает. — Кажется, да… Шон рассмеялся и наклонился над ним, глядя в глаза сияющим счастливым взглядом. — Это здорово, просто здорово! Мы не зря, Винс… Я тоже видел! И я хочу это повторить, ох… Но не с тобой. Не сейчас. Черная кровь, текущая по коже! По обнаженному телу! Ты только представь — как красиво! А вкус? Ты успел почувствовать? — Вкус? Нет… Я не заметил, в какой момент я отключился. Помню, ты встал рядом и сделал надрез, и я увидел кровь... И я смотрел на нее... И на тебя... И что было потом, я не знаю… Ты глупец, если думаешь, что сможешь пережить это с кем-то, кроме меня. Кого еще ты захочешь спасти? Настоящий экстаз для меня — сейчас. Здесь. Под открытым небом. Потому что ты решил вернуть мне жизнь. — Конечно, я решил вернуть тебе жизнь, — горячо прошептал Шон, — Ты драгоценность, детка. Кто еще мог бы просто протянуть мне руку и смотреть на то, что я делаю? Кто еще получил бы от этого удовольствие? Ты бесстрашный... Ты абсолютно больной придурок. Ты мое сокровище. Таких больше нет. Мы с тобой вместе сделаем это еще раз, с тобой вдвоем... Выпустим из кого-нибудь кровь. И ты попробуешь ее, ты должен попробовать... Нет! Теперь ты сделаешь это со мной! Это будет моя кровь! Мои демоны! Шон выглядел умалишенным. Глаза его горели, на перепачканном кровью лице блуждала дикая улыбка. Винсент взял его за руку и притянул к себе ближе. — Я не смогу, милый, — прошептал он. — Я не справлюсь. Я не настолько больной придурок, каким кажусь тебе. Ты под впечатлением, но это пройдет. Пройдет, и ты поймешь: я не способен. Прости, я не способен. И я не хочу, чтобы ты кого-то убивал. — Это не важно сейчас. Мы что-нибудь придумаем... Придумаем так, как ты захочешь. Как ты сможешь. Теперь я буду делать то, что ты хочешь. Я даже никого не убью. Ради тебя. Знаешь, мне это надо — иногда видеть смерть, отводить кого-то к ней, к моей Девочке-тьме. Ее убили, и она превратилась в духа, она живет в темноте, под землей. Ей холодно, только кровь и отданная ей жизнь могут освободить ее на время. Ты бы видел ее, — она такая красивая… Она заслуживает жизни. Но если ты не хочешь, я не буду. Не буду убивать для нее. Сейчас я вколю тебе еще одну очень хорошую штучку, тебе сразу станет лучше. На несколько часов точно. И мы сможем убраться отсюда. — Мне не плохо, Шон! Мне невероятно хорошо сейчас! Я, на хрен, только что вернулся к жизни. Я жив! Потрясающее чувство, и им я обязан тебе. Если ты поможешь мне встать, я смогу дойти до машины! — Ты едва не сдох и не дойдешь до машины, она черт знает где. — Тогда коли мне, что там у тебя есть, и давай выбираться отсюда. Куда угодно, только подальше. Еще один шприц из аптечки, и пасмурное небо над головой Винсента засияло огромными полыхающими звездами. Дышать стало совсем легко и свободно, в мышцы вернулась сила, можно было не просто идти, – можно было бежать, лететь! Винсент попытался подняться, но Шон остановил его. — Нельзя так. Несколько минут надо полежать. Лежи, слышишь? А я спущусь вниз и приберу там. Он куда-то исчез, и какое-то время Винсент честно лежал, глядя на то, как вокруг разливается волшебный свет. Он рождался где-то в глубине леса и сотнями крохотных светлячков кружился между деревьями. Удивительные ночи в Таиланде. Они полны какой-то непостижимой магии. Винсент внезапно понял, — то, что он принимал за кваканье лягушек, на самом деле осмысленная речь. Только не человеческая. Но он все равно сможет ее понять, если подойдет поближе. Винсент с трудом поднялся. Сначала на колени, потом в полный рост и пошел в сторону леса. Голова больше не кружилась, с каждым шагом идти становилось все легче. Он почти дошел до леса, когда словно из ниоткуда появился Шон. Одетый в чистые джинсы и футболку, умытый и причесанный, он выглядел странно и чужеродно. — Стой, — сказал он, — Подними руки. Винсент послушно выполнил команды. Шон стянул с него футболку, заставил наклониться и умыл водой из бутылки, вылив половину еще и на голову. Потом он вытер его, сунул испачканную одежду в пакет, и они пошли к машине. Вода смыла магию леса, лягушки снова стали лягушками, и дорогу освещали только лучи фонариков, но идти, по-прежнему, было легко, голова оставалась ясной. Рана на руке не болела и вообще, — никогда еще Винсент не чувствовал себя так хорошо. Что же это такое Шон ему вколол? Есть ли у него еще? Довольно скоро они дошли до машины, где Винсент переоделся, и они, наконец, поехали. Ночь перестала быть непроглядной, но никакой магии в этом уже не было, – занимался рассвет. — Сейчас поедем в Садао, — сказал Шон, выруливая с парковки, — сторож дал мне адрес гостиницы, которую держит его приятель. Там нас примут и не будут задавать вопросы. Нужно выспаться, прежде чем поедем домой. — Я не хочу спать, — отозвался Винсент. — Я пока тоже не хочу. Но адреналина и стимуляторов надолго не хватит. Примерно через час они добрались до города и в каком-то темном захолустном квартале сняли комнату. Убранство гостиницы было простеньким, рассчитанным на транзитников, которым по каким-то причинам необходимо провести в Садао ночь. Но здесь было все, что нужно, — две сдвинутые кровати, застеленные бельем, которое казалось чистым. Стол, кресло, маленькое окошко, которое, впрочем, не открывалось. И даже какой-то допотопный телевизор. Сняв кроссовки, Винсент упал на кровать поперек, раскинув руки. Шон стянул с него футболку, и осторожно отклеил грязные и местами подмокшие пластыри с его груди и живота. Вчерашние ранки уже подсохли и воспаленными не выглядели. А повязка на руке была аккуратной и, по сравнению со всем остальным, ослепительно чистой. — Все хорошо? – улыбнулся Винсент. — Все хорошо. Шон улегся с ним рядом, выдыхая, и только сейчас чувствуя, как его отпускает напряжение. Это было так внезапно, что возникло легкое чувство дезориентации. Винсент положил ладонь на его руку, и Шон повернулся к нему. — Что ты со мной сделал? У меня по венам словно жидкое пламя течет. — Ну, так… Армейские препараты это не фигня какая-нибудь, это чтобы ты раненый, контуженный, без рук и ног мог вскочить и рваться в бой. Винсент рассмеялся. — Зашибись! Слушай, а ведь это… Охренеть как круто – то, что мы сделали с тобой! Шон был согласен с тем, что это круто. Давно уже он не чувствовал такого кайфа от своих безумных приключений. Азарта от игры. Удовольствия от смешения злости и обожания, желания защитить и причинить боль. Тех ярких чувств, которые он испытал впервые когда-то очень давно, которые искал и не находил. Влюбленность и стремление убить всегда были частями единого целого, одно вытекало из другого, но, на сей раз, все было немного иначе. Не было желания убить. Напротив, одна только мысль об этом приводила в ужас. Его преследовали образы, – ручейки крови, текущие по коже, разбитые губы, кровоподтеки на лице и на теле, и то особенное обреченное выражение в глазах, какое появляется у людей, когда они измучены до предела и сдаются, и переходят на какую-то иную стадию восприятия самих себя и происходящего. …Ты будешь проклят за то, что сделал со мной. Я знаю… Я сумею сделать так… Все это было давно. И Шон уже не помнил точно, что происходило на самом деле, а что являлось плодом его фантазий. Все это время он думал только о том, как хочет все повторить, но теперь уже это казалось ему чудовищной глупостью. Ведь все закончилось бы так же разочаровывающее быстро, как тогда. Интереснее доводить до грани и испытывать на прочность, снова и снова. Самое удивительное, – что Винсент хотел того же. Осознанно или нет, но его неудержимо влекло к саморазрушению. Винсент выглядел как зомби, поднятый на поле боя колдуном. Бледный, с черными тенями вокруг глаз и ввалившимися щеками, и при этом словно горящий изнутри от бьющей через край энергии. Его мальчик, драгоценный и удивительный. Чувствуя прилив какой-то сокрушительной нежности, Шон коснулся его щеки, провел кончиками пальцев по виску и зарылся пальцами в спутанные волосы. Взгляды встретились, и дыхание перехватило, и Винсент забыл, что еще собирался сказать. Наслаждаясь лаской, он накрыл руку Шона своей. — Хочу тебя, — прошептал он. Шон приподнялся на локте и подвинулся к нему ближе. Перед его глазами еще мгновение был измученный, нечеловечески усталый и такой же преданный взгляд черных глаз, но он растаял и исчез, растопленный сияющим серебром, белым светом сверкающей на солнце снежной пустыни. Шон наклонился ниже и коснулся губами губ Винсента, горячих, запекшихся и жадных, тут же раскрывшихся ему навстречу. Винсент стянул с него футболку, проводя ладонями по спине, ему так давно хотелось этого, прикоснуться по-настоящему, потому что бесконечное пожирание взглядом на расстоянии и разочарование от не случившегося в какой-то момент становится просто невыносимым. И сейчас он собирался получить все, каждой клеточкой кожи, сразу и навсегда, без полутонов и полумер. Просунув между ними руку, он расстегнул пуговицу на джинсах Шона, стянул их вниз, и сжал пальцы на его уже твердом члене, удовлетворенно выдыхая. Шон тихо застонал, пальцы ласкали умело и нежно, и все остальное кроме этого перестало существовать. Он сам не заметил, как оказался опрокинут на кровать, и теперь уже Винсент сидел на нем сверху, ошеломительно, нечеловечески красивый, словно какое-то божество севера, неведомо как оказавшееся в этих широтах. Шон скользил ладонями по его коже, расчерченной еще не до конца зажившими шрамами, и словно крохотные электрические заряды били по кончикам пальцев, отзываясь горячей пульсацией в паху. Сдерживаться стало почти невозможно, Шон закусил губу и убрал руку Винсента от своего члена. — Не так быстро, — выдохнул он, — иди сюда. Винсент склонился над ним, опираясь на локти и приподнимая зад, позволяя ему ласкать себя. Сердце билось все сильнее, разгоняя по венам жидкое топливо, и ему казалось, что еще немного, и он сгорит, вспыхнет и рассыплется пеплом, потому что жалкая человеческая плоть просто не сможет перенести этого жара. Умирать сейчас не хотелось особенно сильно. Винсент двинулся еще немного вперед, и Шон понял его желание, передвигая руку дальше, пытаясь проникнуть внутрь. — Погоди, я сам, — проговорил Винсент. Приподнявшись и собрав слюну во рту, он засунул в себя пальцы, с удивлением понимая, что почти не испытывает ни боли, ни дискомфорта. Похоже, на стимуляторах сейчас все будет легко. Глубоко вздохнув, он насадился на член Шона, сначала осторожно, потом смелее, и начиная двигаться сразу сильно и резко, так как хочется, купаясь в волнах удовольствия, и уже не зная, стоит ли глушить сжигающее его пламя или нужно, наконец, сгореть к чертовой матери. Перед самой кульминацией, рука Шона снова сжалась на его члене, и было непонятно, кто из них кончил первым, просто в какой-то момент их словно кинуло друг на друга, и Винсент упал на Шона сверху, совершенно выдохшийся, мокрый от пота и счастливый. Некоторое время они лежали рядом, тяжело дыша, Винсент устроился у Шона на плече, положив ему на грудь перевязанную руку. Шон накрыл ее своей рукой, и Винсент смотрел на нее, испачканную спермой и с запекшейся под ногтями кровью… его спермой и его кровью… и думал о том, что в этом есть что-то охрененно эротичное, и, возможно, даже экзистенциально значимое. Но додумать эту мысль он не успел, потому что уже в следующий момент просто выключился, будто кто-то незаметно переключил тумблер. Они проспали почти до вечера, и оба проснулись разбитыми. Хотя Винсенту, конечно, было хуже. Он еле поднялся с кровати, его шатало, и выглядел он еще более похожим на ожившего мертвеца, чем ночью, — теперь даже взгляд потух. Шон отвел его в душ, и, благо в нем оказался свой отдельный водонагреватель, – что вообще-то было неслыханным роскошеством для гостиницы подобного типа, — смог сделать воду погорячее. Винсент фактически лежал на нем, положив голову ему на плечо, и отставив перевязанную руку в сторону, пока Шон, одной рукой прижимая его к себе, другой отмывал его от приключений вчерашнего дня. Заодно и сам помылся. После душа Винсенту стало немного лучше, и он уныло пожевал крекеры, купленные Шоном в «7-Eleven» на соседней улице. У хозяина гостиницы удалось выпросить чайник и пару заварочных пакетиков. Чай получился так себе, но лучше, чем ничего. После завтрака Винсент сказал, что, возможно, не умрет прямо сейчас, и они поехали домой. Провожая их, хозяин гостиницы имел вид задумчивый и уважительный, — рассказал ли ему что-то его друг, сторож музея китайских партизан, или ему хватило собственных наблюдений, но он явно думал о том, что иногда фаранги умеют развлекаться с фантазией. Большую часть дороги Винсент проспал. Иногда он так повисал на ремне безопасности, что Шон опасался, что везет труп, тогда он брал его руку и проверял пульс. Серьезных опасений пульс не внушал. Шон очень надеялся, что их не остановит полиция. Хотя с документами все было в порядке, он выбросил испачканную кровью одежду где-то на выезде из Садао, и вроде как придраться было не к чему, они с Винсентом являли собой очень странную парочку. Их бы запомнили. Это было совсем ни к чему. Поэтому он вел машину максимально аккуратно, стараясь не нарушать правила. К счастью, по темному времени суток на дороге было мало транспорта, главное, — не было телег и детей на велосипедах. Домой они приехали рано утром. Винсент почти выспался, а Шон уже просто падал головой на руль. Оба имели настолько неживой вид, что даже встревожили вышедшую их встречать Пхонпан. Тактичность не позволила девушке расспрашивать, но она заявила, что в этом году отдых явно не пошел на пользу ни хозяину, ни его другу. Шон ответил ей, что она в корне не права, и что ему надо всего лишь отоспаться, — потому что трое суток почти без сна в его преклонном возрасте это сложно. Пхонпан заметила, что это в любом возрасте сложно. Она приготовила завтрак и уехала домой. Завтракал Винсент в одиночестве, потому что Шон рухнул на кровать и тут же уснул. Получив, наконец, доступ ко всем своим вещам, Винсент смог нормально вымыться, побриться и переодеться. Хотя, конечно, нормально вымыться – это слишком сильно сказано, повязка на руке ужасно мешала и, в конце концов, он ее все-таки намочил и снял. Шон, проснувшись к обеду, обработал и перевязал его руку заново. День был жарким и душным, даже с моря совсем не веяло прохладой, поэтому пришлось сидеть дома под кондиционером, да, в общем-то, никуда и не хотелось. Сил хватало только на то, чтобы лежать и болтать ни о чем. Шон рассказывал о том, как прекрасна Камбоджа, и что Винсенту непременно нужно посетить могилу Пол Пота и тюрьму Туол Сленг в Пномпене. А так же отравленные диоксином джунгли Вьетнама на семнадцатой параллели. Винсент отвечал, что вполне может обойтись без всего этого и вообще он пацифист. И, если честно, не понимает, зачем Вьетнаму понадобилось так отчаянно сопротивляться Америке, которая принесла бы ему гораздо больший прогресс и процветание, нежели коммунистические идеи. Шон смеялся и советовал ему никогда не говорить об этом с вьетнамцами. — Я так смотрю, ты на стороне вьетнамцев? – удивился Винсент. — Конечно. — И в Афгане был на стороне талибов? — В Афгане – нет. — А почему так? — Не люблю их. И вообще, они меня подстрелили, видишь? — Так ты вторгся на их территорию. Почему бы им тебя не подстрелить? — Они первые начали. — То есть, ты пошел в армию из идейных соображений? — Я пошел в армию, потому что иначе сел бы или меня прикончили бы в бандитских разборках. Единственное хорошее, что сделал для меня мой отец, – воспользовался связями и вовремя пристроил в учебку. — А кто твой отец? — Он был копом. — Оу… А ты, несмотря на это, был членом банды? — Тебе кажется это странным? – Шон усмехнулся, — На самом деле, ничего странного для того района, в котором мы жили. Но детишкам богатеев этого не понять. Винсент грустно покачал головой. — О, да… Похоже, мы из разных социальных слоев. Это будет препятствием в нашей помолвке. Боюсь, мой отец не одобрит наш союз. Что же делать? — Твой отец – суровый тиран? — Совсем нет. Я его любимый маленький мальчик, очень долго был младшим ребенком в семье, пока на старости лет они с матерью не родили Кристен. Мне даже позволено не участвовать в семейном бизнесе. Для этого есть старший брат – надежда и опора. Я не люблю их огорчать. Но получается так, что все время это делаю. — Ясно. Мне следовало рассказать тебе свою биографию, прежде чем трахать. Винсент рассмеялся. — Не обольщайся, мой милый, это я тебя трахнул. И, знаешь, пожалуй, хочу сделать это еще раза два или три, пока не пришло время ехать в аэропорт. — Да ты никак ожил? — Я и не умирал. Несколько часов сна и я как новенький. Винсент улегся на Шона сверху и тот обнял его, прижал к себе сильнее, проводя ладонями вдоль спины. — Ты очень дорожишь своей работой? Бросай ее и переезжай в Нью-Йорк. — Я люблю свою работу, — пробормотал Винсен, целуя его, — У нашей конторы есть филиал в Нью-Йорке, я постараюсь перевестись. Может быть, не сразу. Нужно будет сдать дела, чего-то там еще… Не знаю, что, но не думаю, что возникнут проблемы. А до того, я буду к тебе приезжать. Сколько на машине из Ди Си до Большого Яблока? Часа четыре или пять? — Вроде того. — Ерунда… — Ну, конечно… Замучаешься ездить. — Если очень хочется – не замучаешься. А мне уже очень хочется. Интересно посмотреть, какой ты в цивилизованном мире. — Цивилизованный. — Не могу поверить. Шон просунул ладони под резинку его трусов. — Хватит болтать, ты трахаться хотел или что? Вместо этого Винсент скатился с кровати и отправился к сумке с вещами. — Достану смазку, — проговорил он, — Потому что, как в прошлый раз – это только на стимуляторах можно. И то временами искры из глаз. Он улыбнулся, видя озадаченное выражение на лице Шона. — Слушай, ты, в самом деле, никогда не трахался с парнями? И что даже в армии – ни разу? — Нет. Мы курили гашиш и трепались о бабах. А потом расползались по койкам и натирали мозоли на ладонях. — Ну, офигеть, сколько упущенных возможностей. Придется тебя научить. Винсент неспешно разделся, кинув футболку и трусы на кресло у окна. Ему нравилось, как Шон смотрит на него, нравилось, что под его взглядом эрекция становится все более заметной, это немного смущало, но и возбуждало еще сильнее. Ему нравилось думать, что он увезет с собой оставленные им порезы. Тонкие шрамики, сейчас розовые, которые потом станут белыми. Которых он сможет касаться и вспоминать. Ему нравилось знать, что безумные приключения в Таиланде лишь малая часть того, что у них с Шоном еще будет. Это так волновало, что по коже пробегали мурашки. Шон нарочно рассматривал Винсента откровенно и жадно, чтобы видеть, как плывет его взгляд и розовеют щеки, как он забывает о том, что хотел сказать. Как, словно соломенная шелуха под ветром, с него слетают эти показные бравада и цинизм, оставляя то, что настоящее – любопытство и открытость, и целое море совершенно сумасшедшей чувственности и обаяния. Интересно, осознает ли он, как незначителен в их отношениях секс сам по себе? И насколько глубоко они связаны? Возможно, еще нет… Не все сразу. Поэтому пусть сначала будет секс. Утром Шон отвез Винсента в аэропорт. Перед тем, как выйти из машины, Винсент забил в айфон номер его телефона. — Напишу тебе, как только прилечу. Я уже скучаю. Расставаться было совершенно невозможно, поэтому нужно было делать это быстро и так, – будто увидятся через час. Лишь на мгновение пальцы переплелись и губы встретились в поцелуе. Чувствуя, как что-то болезненно сжимается в груди, Винсент нервно улыбнулся и вышел из машины. Глядя на то, как закрываются за ним двери аэропорта, Шон не спешил уезжать. Он выкурил пару сигарет, думая о том, что Тай стремительно теряет краски и делать здесь становится совершенно нечего. Вернувшись в свой маленький домик на берегу бухты Эмеральд, он открыл ноутбук и забронировал билет на ближайший рейс в Штаты. Спустя сутки пришло смс. «Здесь дождь и холод. Хочу обратно». «Приезжай в Н-Й, придумаем что-нибудь интересное». «Ты когда домой?» «Купил билет на завтра. Без тебя в Тае делать нечего». «На следующий уикенд приеду! Придумывай интересное! :) ».