Темная сторона

Они пришли вместе. Хантер пропустил девушку вперед и потом зашел сам, аккуратно закрыв дверь, так чтобы защелкнулся хлипкий замочек. Девушка прошла в комнату, с удивлением огляделась по сторонам. Нет, она видела, что это за район, и не ожидала от отеля роскоши, но она не могла понять, – почему именно здесь, зачем Хантеру это нужно. Какое-то убожество на окраине города, грязноватый дешевый номер. Она, впрочем, не задавала вопросов, она привыкла подчиняться ему во всем. Всем его желаниям, даже самым странным. Поэтому она просто обернулась и спросила: — Я иду в ванную? Хантер кивнул и передал ей пакет. — Переоденься. Пока в ванной шумела вода, он прошел по комнате, скользя взглядом по невзрачной обстановке: стол, на нем лампа, рядом два продавленных кресла, торшер с покосившимся абажуром, широкая низкая кровать. Место для одноразовых встреч. Здесь никто не спрашивает имен. Здесь нет камер, ни на «ресепшене», ни у входа. И оплата всегда наличными. Когда девушка вышла, у Хантера перехватило дыхание от восторга. Воздушное голубое платьице с пышной юбкой восхитительно смотрелось на точеной фигурке. Чулочки и туфельки, и огромный бант в волосах. Все именно так, как он и представлял себе. Видя, как разгорается огонь в его глазах, девушка тряхнула волосами, разбрасывая по плечам темные пряди. — Кто это? Горничная? Или школьница? Или просто девочка из хорошей семьи? Хантер покачал головой. — Алиса. — Алиса в Стране Чудес?! Девушка удивленно повернулась к зеркалу и покрутилась перед ним, отчего юбка взлетела, на миг приоткрыв край чулок, подвязанных голубыми в тон платью ленточками. — Нет, не так… Хантер опустился перед ней на колени и жестом попросил приподнять подол юбки. Он сам завязал банты на подвязках, так чтобы они выглядели безупречно, и не удержался, медленно провел ладонью по кружевному краю там, где он соприкасается с кожей, с мягкой нежной кожей, шелковой, теплой… Алиса тихо ахнула, и Хантера тоже немного повело, во рту сделалось сухо. — Выпьешь со мной? Хантер стоял на коленях, глядя на девушку снизу вверх. — Что будем пить? Рука Алисы скользнула по его волосам, он поймал ее и поцеловал кончики пальцев, прежде чем подняться. — Виски. Если не возражаешь. Он вытащил из сумки фляжку, открутил крышку и протянул ей. Девушка весело фыркнула. — Алиса из Страны Чудес пьет виски из горлышка. Тебе не кажется, что в этом есть какой-то диссонанс? — Мне нравится диссонанс, — сказал Хантер, глядя на нее с улыбкой. Алиса улыбнулась в ответ и сделала глоток. — Ух… Крепкий. — Настоящий ирландский виски. Пей. — Без закуски… Меня сейчас развезет. — Это ничего. — А ты? Алиса еще раз глотнула и передала фляжку ему. Хантер тоже приложился к горлышку. Теплая волна прокатилась по пищеводу к желудку. А ведь он тоже ничего не ел с утра. Хотя от нескольких глотков, он, конечно, не опьянеет. Он играет трезвым. А Алиса играет лучше, если выпьет. Ей двадцать лет. И она студентка какой-то школы то ли культуры, то ли дизайна, учится чему-то невнятному. В тот вечер, когда они познакомились, она пыталась рассказывать ему об этом, но Хантер не особенно слушал. Он любовался тем, как падают на ее щеки темные локоны, на то, как сияют ее глаза, – все ярче. На то, как вспыхивает румянец на ее светлой коже и сильнее начинает биться жилка на шее. Девушка плыла под его взглядом, растворялась медленно и томно, как кусочек сахара в теплой воде. И когда она решалась посмотреть ему в глаза, он видел на дне ее зрачков ту жаркую тьму, которая никогда не обманывала его. Ты моя, ты пойдешь за мной. «Я твоя, делай со мной все, что хочешь…» — шептала она чуть позже на влажных от пота простынях, и тьма в ее глазах разгоралась сильнее, демоны жадно жрали ее душу, высасывали, как спелый персик. Ей нравились их игры, на память о них у нее осталось несколько шрамов над ключицами и вдоль запястий. — Сегодня у нас будет новая игра. Алиса еще раз пригубила виски и отдала фляжку Хантеру. Прижалась тесно, обняв за талию и положив голову ему на грудь. — Мне понравится. Хантер поднял ее на руки и отнес на кровать, чувствуя, как начинает сильнее биться ее сердце, слыша, как учащается дыхание. Она действительно думает, что ей понравится эта новая игра. Что ж, может быть и так. Он наклонился над девушкой, касаясь губами нежной кожи под самым ухом. — Доверяешь мне? — Конечно. — Почему? Хантер приподнялся на локте, чтобы взглянуть ей в глаза. Алиса смотрела на него удивленно, — не знала, что ответить. Невозможно объяснить причины доверия, правда, детка? Иногда бывает трудно понять, почему ты доверяешь человеку с ножом в руке, который сильнее тебя настолько, что ты не сможешь сопротивляться, даже если очень захочешь, и не доверяешь своей матери, которая всегда учила тебя быть осторожной. Я знаю, что это, я знаю, как это бывает, когда делаешь не то, что должен, а то, что хочется, и плевать на то, чем все закончится. Демоны всегда голодны. Они постоянно требуют свое. Остро отточенное лезвие скользит по шелку, и ткань с шелестом расползается. На коже остаются порезы, совсем тонкие, едва заметные. Выступающие капельки крови скатываются по ткани, — красное и голубое, красиво. Алиса застонала от удовольствия, отдаваясь ножу, она не боялась, что Хантер может поранить ее сильнее, чем нужно, может быть, уверенная в его мастерстве, а может быть, ей было все равно. Лезвие режет ткань на груди. Лезвие режет испятнанные красным бантики на подвязках. Тело девушки кажется ослепительно белым в окровавленных лентах голубого шелка и кружев. Запах сводит с ума, — запах ее кожи и ее крови. Хантер вдыхал его жадно, скользя губами вниз, целуя, облизывая. Утопая в удушающем омуте нежности, он раздвинул девушке бедра и зарылся лицом в горячую и влажную плоть, раскрывающуюся под его губами. Алиса застонала громче, подаваясь ему навстречу. Она хочет большего. Он тоже хочет большего. Глубокие точные разрезы, — и кровь фонтанчиками ударила из перерезанных вен. Мгновенный выплеск адреналина, ужас и восторг. Мушки перед глазами, ослепительные искорки тьмы. Головокружение, уносящее куда-то за грань мира. И нежные губы, ласкающие, удерживающие от того, чтобы полет сорвался в падение. Хантеру нравилась эта покорность и беззащитность, это бесстрашие. То, как Алиса смотрела на него, откинув голову, подставляясь. Кровь текла по ее коже ручейками, сливающимися в полноводные реки, темно-красная по ослепительно белому. Девушка вскрикнула, содрогаясь в оргазме, и с довольным стоном закрыла глаза, становясь совсем податливой и мягкой. Разогнавшееся сердце замедляло ритм, кровь текла слабее. Хантер оторвался от нее и, приподнявшись, сжал рукой ее запястья, крепко, как в тиски. Алиса всхлипнула от боли и распахнула глаза, но не успела ничего сказать, другой рукой Хантер заклеил ей рот куском монтажной ленты. Глубокий надрез под ребрами, так что лезвие почти полностью погрузилось в тело. Еще один надрез поперек. Огромная, кровавая буква «Т». Края чудовищной раны разошлись, открывая пульсирующие внутренности. Девушка пыталась вырваться и от этого рана раскрывалась еще шире. Ей было больно. И Хантеру тоже было больно. Невыносимо больно, будто лезвие резало его собственный живот. Запах крови такой сильный, что вышибает дух. Вонь из порезанной кишки заставляет на миг отшатнуться. Пальцы тонут в ране, глубже, еще глубже… Бархатная нежность… Они оба привязаны к стульям. Друг напротив друга. Похожие, как братья. Впрочем, — они все похожи, особенно если заросли бородой. Эти пока не заросли, слишком молоды, хотя бородки уже проклевываются, неаккуратные, клочковатые. Один из них умрет, другой выживет. Я смотрю сначала на одного, потом на другого, потому что мне выбирать. Они стараются не бояться, смотрят нагло и с вызовом, бравируют друг перед другом, а еще, наверняка, думают о том, что за достойную смерть получат какие-то бонусы от Аллаха. Но достойной смерти не будет, об этом уж я позабочусь. Должно быть, мы трое почти ровесники. Нет, не трое… четверо. К стенке жмется студент-афганец, переводчик. И он единственный выглядит так, будто вот-вот хлопнется в обморок. Я оборачиваюсь к нему. — Скажи им, что сейчас я убью одного из них. А второй будет смотреть и запоминать. А потом – расскажет все, что видел, Азмараю. Студентик судорожно кивает и что-то лопочет на своем языке, я вижу, что мои пленники напряглись, переглянулись. — Все, ты можешь идти, — говорю я переводчику, когда он закончил. Парень рванулся к двери. — Погоди… Еще одно. Скажи, что выживший должен будет рассказать Азмараю, что все то же самое я сделаю с его сыном. Если он не уйдет. Это уже немного сверх поставленной мне задачи, но в тот момент я решаю импровизировать. После всего, что произошло с Ашрафи, командиры смотрят на меня с плохо скрываемым ужасом. Я их секретное оружие. Граната с выдернутой чекой. Они могут направить мой полет, но в целом мало что контролируют, да и не особо хотят. Самое главное условие нашего соглашения: я делаю то, что считаю нужным, они ничего не видят и не знают. Переводчик произносит еще одну фразу и шмыгает за дверь. Пленники смотрят с беспокойством. Им интересно теперь, кого я выберу. Короткая детская считалочка решает проблему. Я опускаюсь на колени перед одним из них. Я смотрю ему в глаза. Он презрительно ухмыляется, хотя я вижу, как он побледнел. Это заметно даже на смуглой коже. Он говорит что-то отрывистое и резкое, и я вижу, как он собирает слюну, чтобы плюнуть мне в лицо. Я не даю ему это сделать, коротко и сильно бью по носу. Кость хрустнула, парень шипит от боли. Не кричит. Но он еще закричит. У нас прекрасная выучка и сумасшедшая огневая мощь. Но они нас все равно презирают, они считают нас слабыми и абсолютно уверены, что нам их не победить, не сломить, потому что мы думаем и чувствуем иначе, чем они, мы не любим убивать, и не умеем делать больно по-настоящему. Я умею. Я могу сыграть в эту игру по их правилам. Я достаю из нагрудного кармашка шприц и колю парню героин. И, похоже, вот это действительно пугает их по-настоящему. Они-то хорошо знают, для чего пленникам колют наркотики. Для чего талибы это делают. Потому что натовцы в такие игры не играют. Обычно – не играют. Если резать медленно и аккуратно, это может продлиться долго. Я умею работать с точностью хирурга. Я научился этому у Джонни Кастерса, нашего полевого врача. Я помогал ему с ранеными, он препарировал для меня трупы. Мне было важно знать, как устроен человек, где именно вены и артерии подходят близко к поверхности кожи. Где больше всего нервных окончаний и как причинить настоящую боль. Кастерса все это не очень радовало – учить меня таким странным вещам, но его попросили, и он не смог отказать. В конце концов, именно к нему на стол попадали мальчишки, убитые бандитами. Меня учили убивать и причинять боль на курсах морпехов, но это было не то, это было проще и примитивней: твоя сила и ловкость – против чужой силы и ловкости. Джонни учил меня искусству. Парень орет от боли, когда я делаю первый надрез, — под ребрами, поперек живота. Сначала разрезаю кожу, потом чуть глубже, аккуратно вскрываю жировую прослойку. Если поврежу внутренние органы, он быстро умрет, а я этого не хочу. Когда я делаю второй надрез, от ребер, вниз до промежности, он почти теряет сознание, и его колотит так, что мне это мешает. Наверное, я дал ему слишком маленькую дозу наркотика, но мне хотелось, чтобы он понимал, что происходит, чтобы чувствовал боль. Так нужно… Кишки с влажным шлепком вываливаются нам под ноги, их хозяин смотрит на них с недоверием и удивлением. Я слышу, как за моей спиной воет второй мой пленник, не понимаю ничего – только два слова «Аллах» и «Иблис». Вой сменяется рычанием и давящимися звуками, теперь к смраду бойни примешивается вонь от рвоты. Я засовываю руку в рану и аккуратно подбираюсь к сердцу. Несколько секунд оно бьется у меня в руке. Несколько секунд я смотрю в мутнеющие глаза моего врага. И сжимаю пальцы. Так началась моя война. Моя личная война с Азмараем. Он был хитрым и храбрым. Несмотря на все наши предосторожности, — осведомителей, разведку, смены маршрутов, времени, скорости передвижений, Азмарай находил караваны и нападал на патрули, и убивал всех безжалостно. Поймать его было невозможно, никто из информаторов не соглашался дать о нем хоть сколько-то достоверную информацию. Азмарай совершал налет и уходил в горы, а там искать его было бесполезно. Тогда командиры придумали план, очень простой и незамысловатый: разозлить Азмарая, спровоцировать на непродуманные действия, на глупость. Нам удалось взять его ребят, у одного из них я выпустил кишки, а другому велел передать Азмараю от меня привет и предложение уйти с моей территории. Азмарай не ушел. Он напал на блок-пост и вырезал всех, кто там был. Он меня не испугался, возможно, решил, что мои слова – пустая угроза. Я выяснил о нем все, и он тоже, наверняка, знал обо мне не мало. Он был мужчиной, я, по его разумению, был еще мальчишкой, — его старший сын был всего лишь на пару лет младше меня. Командир патрульной группы, сержант... Я вообще не должен был иметь ни права, ни возможностей посылать кому-то вызов. Тем более, посылать вызов такому, как он. Но мне дали карт-бланш. Позволили делать то, что я считаю нужным. Вот только если не будет результата… Наверное, я сяду, как военный преступник. Или просто вылечу из армии. Это, конечно, в том случае, если я вообще выживу. Но Азмарай уж очень всем надоел. Начальство в Вашингтоне ждет результатов. И кому какая, на хрен, разница, каким образом мы здесь их достигнем? Мы нашли его сына, хотя на это потребовалось почти полгода, — он воевал далеко от этих мест и прятался хорошо. Его отдали мне, и я сделал с ним все то, что обещал. В точности. После чего тело отослали Азмараю. Это сработало. Азмарай начал охоту на меня. Он назначил за мою голову награду, довольно большую, что, наверное, должно было польстить мальчишке вроде меня. Оно и польстило, буду честным. Осведомители принесли эту новость практически в тот же день: сотня тысяч долларов за Спин Иблиса. Так я узнал, какое прозвище они мне придумали. Спин Иблис – Белый Дьявол. Красиво… И хочется соответствовать. А кто не тщеславен в двадцать четыре года? Ненависть заставляла Азмарая вести себя менее осторожно, он хотел убивать, он хотел убить нас всех за своего мальчика, за своего первенца. Он лез на рожон. Он позволил загнать себя в ловушку и перебить половину своего отряда, а потом мы нашли его логово в горах и взяли почти всех. Только немногим удалось уйти и ему самому в том числе. И, признаюсь, я испытал облегчение, когда не нашел его. Я ждал его ход… Я ждал, чем закончится наша война, кто из нас выиграет, кто проиграет. Мне было интересно. Возвращаться из Афгана живым я не собирался, но и поддаваться не хотелось. Игра должна быть честной. И он все же проиграл. Азмарай сделал то, что от него ожидали, устроил засаду на мою патрульную группу, хотя должен был знать, что я наживка, и за мной присматривают всегда. Он сделал расчет на внезапность и на силу удара, у него было много людей, а нас в патруле — всего пятеро. И, надо сказать, что хотя помощь пришла быстро, в считанные минуты, мне повезло, что со мной в тот раз были не новобранцы, а уже воспитанные войной ребята, мои ребята. Они не растерялись и дали нужный отпор. Никто из них не пострадал. Я получил пулю в грудь. А Азмарая взяли. Взяли живым… Он точно не помнил, что ему снилось. Кажется, что-то афганское, после этих снов всегда был мерзкий привкус во рту, —дерьма пополам с песком. Впрочем, возможно, сны и не причем, воняло в комнате так, что слезились глаза. Шон повернул голову вбок и понял, что лежит рядом с трупом. Хотелось курить, чтобы отбить мерзкий запах во рту, но за ночь кровь, которой он был покрыт с ног до головы ровным слоем, слиплась в неприятную корку, и Шон решил, что, прежде всего, стоило бы вымыться. И только после того, как он вышел из ванной и оделся, Шон открыл окно, впуская в комнату свежий воздух. Он уселся на подоконник и с наслаждением затянулся. Никогда еще он не делал этого в Нью-Йорке. Никогда еще он не делал с ними такого… Выкурив сигарету, Шон сделал несколько кадров на одноразовый телефон. Нет, ничего особенно жуткого: порез на руке, порезы над ключицами, на бедрах. Голубые ленточки подвязок, испятнанные кровью. Искромсанное кружево чулок. Шон аккуратно завернул тело в несколько простыней и потом в целлофан, которым был застелен матрас. Крови было много, но вся она впиталась в ткань, ни на пол, ни на стены не должно быть попасть ни капли. Ночью Шон увезет мертвую Алису подальше от города и спрячет так, что никто и никогда ее не найдет, а потом отправит фотографии тому, для кого они предназначались.