Темная сторона

Нет, они были совсем не похожи. Они были настолько не похожи, что их невозможно было представить вместе. Очень долго они даже не знали о существовании друг друга, хотя и учились вместе с первого класса младшей школы. По крайней мере, они друг друга не помнили. Шеймус был умным маленьким мальчиком, который сидел на задней парте, уткнувшись в тетрадь, и явно занимался чем-то своим. Он не доставлял проблем, но был слишком уж вещью в себе, чтобы нравиться учителям. Подловить его они не могли. На любой внезапный вопрос Шеймус, который, казалось, был далеко от всего происходящего в классе, всегда отвечал безукоризненно, и делал это как-то так, что учитель чувствовал себя идиотом. Пока еще была жива мать, Шон ходил в школу более-менее регулярно, хотя и учился настолько плохо, что переходил из класса в класс только из-за успехов в футбольной команде. Ну, и еще потому, что никому особо не хотелось с ним возиться. Проще поставить удовлетворительную оценку, чем объясняться перед комиссиями, почему ты ничего не можешь вдолбить в головы мелким гаденышам. А их таких в классе была половина, если не больше, — детишек из крайне неблагополучных семей, существовавших в основном на пособия, у многих отцы или матери сидели в тюрьме. В начале 90-х годов Южный Бронкс являл собой постапокалиптическое зрелище, утопая в нищете, грязи и разрухе. Жизнь была где-то в других местах, – там, откуда приезжали и куда уносились поезда метро. А в Бронксе хозяйничали банды, горели брошенные автомобили, стены домов пестрели граффити, и редкая ночь обходилась без стрельбы. Те приличные семьи, которые не могли или не хотели уезжать, возили детей в школы других районов и защищали двери и окна решетками. В наспех выстроенных социальных многоэтажках, где жили эмигранты, все было проще, беречь там было нечего, а дети большей частью росли на улице, пополняя ряды подростковых банд. Родители Шона приехали из Корка, городка на юге Ирландии, когда мать его была на третьем месяце беременности, и, родившись, Шон автоматом получил американское гражданство. Мать и дед Доэрти приехали позже, когда Шеймусу было года два или три, и им пришлось сложнее. Им вообще было сложнее… Если отец Шона быстро нашел работу в рядах патрульных полицейских, — у охранителей порядка Бронкса было плоховато с кадрами и на работу брали практически всех, кто того желал, — то университетской преподавательнице из Белфаста, о который ходили слухи, что она вдова террориста ИРА, предлагать место никто не спешил. Для получения лицензии на преподавание Норе Доэрти понадобилось несколько лет, а до той поры она за гроши работала лаборанткой в химической лаборатории Нью-Йоркского политеха, каким-то образом умудряясь на эти деньги содержать отца и сына. Судьбоносная встреча Макшейна и Доэрти случилась однажды вечером, когда уроки давно закончилось, и в школе не было почти никого. Шон ошивался на спортивной площадке, дожидаясь девчонку, с которой встречался. Им было тогда лет по двенадцать, и, конечно, ничего между ними не было, кроме обжиманий и неумелых поцелуев, но оба считали, что влюблены и даже планировали совместное будущее в духе Бонни и Клайда. Девочка ходила на какие-то факультативы после уроков и задержалась дольше обычного. Шону надоело ждать ее на улице, он отправился выяснять, куда она пропала. И вошел в школу в самый подходящий момент, чтобы увидеть, как Шеймус Доэрти столкнул их одноклассника Майкла Уэста в лестничный пролет пятого этажа. Все произошло очень быстро. Короткий вскрик, тяжелое падение тела, и влажный хруст затылка, ударившегося о плиточный пол. Шон потом долго не мог забыть этот хруст. И то, как из-под головы Уэста расплывалась темная лужа крови. И то, как Доэрти смотрел на них сверху, опираясь на болтающуюся на одной петле, выломанную секцию ограждения. Шону сделалось так страшно, что он развернулся и убежал. И потом долго бродил по улицам, опасаясь возвращаться домой. Почему-то казалось, что отец все уже знает. И изобьет его до полусмерти. Хотя он, в общем-то, и не виноват. Но видел, значит, соучастник. А отец обычно предпочитал не разбираться, — вломить для профилактики никогда не казалось ему лишним. А еще Шон завидовал Доэрти. Убить человека было круто. Пацаны говорили, чтобы попасть в банду, нужно кого-то убить, доказать этим, что ты не сопляк, а настоящий мужик. Шон даже представить не мог, как он кого-нибудь убьет. А Доэрти вот смог, хотя на вид дохляк и задрот… Потом, — уже очень сильно потом, — Ива рассказала Шону, как было дело. Майкл Уэст был ее личным кошмаром на протяжении тех полутора лет, что она училась в их школе. Ива Виткова приехала в Штаты с матерью из какого-то захолустья в Восточной Европе. После падения коммунистического режима жилось там сложно, а главное – открылся железный занавес, из-за которого Америка воссияла во всем своем великолепии и многим виделась раем на земле. На родине мать Ивы работала в бухгалтерии на машиностроительном заводе, в Бронксе она сумела пристроиться посудомойкой в какую-то жуткую забегаловку. Думала, – временно, пока не обживется и не найдет что-то получше. Но как-то ничего не находилось. Мечты о красивой и благополучной жизни очень быстро истаяли, госпожа Виткова махнула на все рукой, начал пить. Она даже так и не выучила английский, и до конца дней ее Ива оставалась переводчиком своей матери во всех ситуациях, чуть более сложных, чем поход в магазин за пивом. Маленькая девочка со странным именем, брошенная практически на произвол судьбы в новом, совершенно непонятном для нее мире, Ива выглядела все время испуганной и вздрагивала от каждого звука. Прошло время, прежде чем она начала хоть как-то понимать английский, прежде чем она разобралась в устройстве школьной жизни и узнала, что ей, — надо же! — полагаются бесплатные обеды. До этого весь день до вечера она ходила голодной. Одетая в обноски из сэконд-хенда, мелкая и худенькая, только глаза на пол лица, Ива была идеальным объектом для издевательств. Как хорошо: язык знает плохо, пожаловаться не сможет. Сдачи не даст. Девчонки в классе ее либо принципиально игнорировали, демонстративно отходя в сторону и зажимая нос, — якобы от нее воняло, — либо делали мелкие гадости, вроде того, чтобы испачкать одежду или порвать тетради. Мальчишки не отличались большой фантазией и могли разве что пихнуть… Все, кроме Майкла Уэста. У этого с фантазией было все в порядке. Однажды обратив на Иву внимание, он преследовал ее пинками, тычками и еще кучей всяких обидных вещей, — вывернутой в грязь сумкой с учебниками, испорченным обедом в столовой, подброшенными, а потом прилюдно якобы найденными пакетиками с крэком или презервативами. Но, как это часто бывает, больше всего ранили слова. Простые, понятные всем. Даже тем, кто не знает английский. Ранили насмешки и презрение. Ива говорила потом, что жизнь ее в тот год казалась настолько беспросветной, что она подумывала о самоубийстве. Собиралась спрыгнуть с крыши дома или с моста перед поездом метро. Шон ничего этого не знал и не видел, на школьные дела ему было наплевать. Он и в школе появлялся только тогда, когда учитель химии, проклятущий мистер Грэнджер, вызывал на беседу отца и угрожал, что оставит Шона на второй год. Он, видите ли, считал своим долгом доложить о его неуспеваемости. Отец после этого впадал в ярость, и на следующий день учителя могли лицезреть Макшейна-младшего, мрачного и злого, передвигающегося с осторожностью и очень неловко. Отец умел бить так, чтобы не оставалось следов, остальное никого не беспокоило. Все знал и видел Шеймус. Однажды, когда Ива плакала в углу под лестницей, он подошел к ней и посмотрел своими черными глазищами так, как только он мог. — Я его убью, — прошептал он Иве на ухо. И Ива почему-то сразу же ему поверила. Прошло чуть больше недели. Шеймус все продумал и подготовил. Он вычислил, в какое именно время на лестнице, выходящей на задний школьный двор, никого не бывает. Он расшатал одну из секций ограждения на верхней площадке так, чтобы она сорвалась с петли от малейшего нажатия. Он приготовил и отложил бутерброды с арахисовым маслом, которые сам никогда не ел, чтобы после падения Уэста размазать их по полу, якобы тот поскользнулся. Заранее он подкинул Уэсту записку с местом и временем встречи от самой красивой девчонки в школе. Дальше оставалось только дождаться объект. И все получилось. Хотя и не столь безупречно, как хотелось бы. Шеймус думал, что Шон его сдаст… Несколько дней, пока школу переворачивали вверх дном сначала полицейские, потом одна за другой различные комиссии, он жил, как в аду, готовясь, что за ним придут. А когда понял, что этого не случится, то отблагодарил Шона тем, что устроил взрыв на уроке химии. Мистер Гренджер объявил тему следующего урока. Шеймус проник в его лабораторию и поколдовал над склянками. Так, что когда учитель показывал опыт, через пару минут она взорвалась. Нет, мистера Гренджера не разнесло на кусочки, но ожоги он получил и несколько дней провалялся в больнице. Шон, конечно, ни за что не догадался бы, кто это устроил, если бы Шеймус, проходя мимо, не шепнул ему на ухо: «Это тебе подарок». С тех пор они стали друзьями. Втроем. Шон, Шеймус и Ива. В основном они проводили время у Доэрти. У него было спокойно и безопасно. Всегда чисто. И в холодильнике имелись продукты, которые Шеймусу полагалось приготовить, чтобы в первую очередь накормить деда, потом себя и своих прожорливых друзей. Нора Доэрти постоянно пропадала на работе, а после училась на каких-то бесконечных курсах, необходимых для получения лицензии. Дети видели ее редко и только поздними вечерами, когда она приходила и без сил падала спать. Шеймус с товарищами были отданы на воспитание деду, человеку деятельному и неординарному, который страшно скучал, сидя безвылазно дома, и потому был рад обрушить всю свою энергию на детей. Некогда имя Джерарда Доэрти не сходило с полос Британской да и мировой прессы. Бывший профессор истории Квинса, он считался одним из идеологов и руководителей ИРА. Одно время даже скрывался и находился в розыске. Шон и Ива застали его уже развалиной, в инвалидном кресле с притороченным к ручке мочесборником, который дети по очереди ходили выливать. Но и в ту пору, у этого человека дух был силен и столь велика харизма, что для двух мальчиков и одной девочки на какое-то время он стал целой вселенной. Старому ирландцу удалось то, что не получалось у учителей. Дети слушали его с раскрытыми ртами. История, литература, философия. Ему было все равно, насколько дети понимали то, что он рассказывал, он считал, что они должны понимать. И они старались. Им было важно его одобрение. Местами его преподавание было специфическим. Несмотря на эмиграцию, борьба за независимость Ирландии, по-прежнему, была для Джерарда смыслом существования, и, не имея возможности как-то иначе участвовать в этом великом деле, он запудривал детям мозги так, что им хотелось все бросить, бежать на далекую родину и сражаться за ее свободу. Дед уже знал, как все будет. Шеймус может делать бомбы. Шон вполне годится для исполнения терактов. Ива… От Ивы, конечно, никакого толку, и вообще она не ирландка. Но готовить и ухаживать за ранеными тоже вполне способна, так что пригодится. Джерард учил Шеймуса химии и физике. Джерард научил Иву английскому быстрее и эффективнее социальных педагогов из школы. Джерард заставил Шона читать. Он их всех заставлял читать, презирая тупость и ограниченность мира, в котором они росли. Борцы за свободу Ирландии должны быть всесторонне образованы и уметь вести за собой! Матери Ивы было все равно, где пропадает ее дочь, она даже рада была, когда та ночевала у Доэрти, знала, что ей там хорошо, что за ней присмотрят и не обидят. Отец Шона страшно злился, ему не нравилась эта дружба, не нравились эти люди, он считал, что их место в тюрьме, — где должны сидеть все террористы, даже если они не могут встать с кресла-каталки. Однажды он поругался с Норой. Одетый в форму и с пистолетом на боку, Макшейн-старший специально дождался ее вечером возле дома. Прятавшийся за углом Шон думал, что отец убьет ее. Однако Нора Доэрти была не из тех женщин, кого можно просто так ударить. И за словом в карман она тоже не лезла. Шон впервые слышал, как кто-то говорит его отцу все, что о нем думает и где его видел, вместе с его жетоном и пистолетом. И душа его наполнялась ликованием. Но, после того случая, он старался не особо провоцировать отца и бывать дома, когда тот возвращается с дежурства. Прошло еще немного времени, и как-то внезапно Шон вырос. Однажды он перехватил занесенную для удара руку отца, и в тот момент им обоим вдруг стало понятно, что он легко может ее сломать. После этого их взаимное существование стало терпимым. Отец будто признал Шона равным и больше не то, что руку не поднимал, но и не орал. Порой даже он приглашал его себе в собутыльники и пытался изливать душу. Шону все это было не очень интересно. Общения с отцом он всячески старался избегать. Отец знал, что Шон член банды «Снежных Псов», но ничего не говорил об этом. Просто однажды, когда начались повсеместные рейды по ликвидации банд, и полиция устроила для «Псов» подставу с ограблением, он сказал сыну, что тому не стоит выходить из дома, если он не хочет попасть под пулю или оказаться за решеткой. Как раз в тот день к банде должен был присоединиться Шеймус. Доэрти, наконец, допустили до его первого дела, — он собрал бомбу, которую должен был взорвать в вестибюле банка, отвлекая внимание охраны. Как только Шон услышал о полицейской подставе, он рванулся из дома, чтобы предупредить своих, но отец, конечно, ожидал чего-то такого и не позволил ему, вырубив рукоятью пистолета по затылку. Винсент слушал эту историю потрясенно. — Вы похожи, — сказал он, — Все вы, трое… Какой-то чудовищный тройничок убийц. И четвертый — дедушка ваш. Он еще жив? — Нет. Он умер через несколько недель после того, как ранили Шеймуса. Инсульт. — Надеюсь, он хотя бы перед смертью понял, что сделал из вас. — Ничего он не сделал. Старик был идейный, у него имелись свои понятия о том, как человек должен прожить жизнь. И ради чего имеет смысл ее отдать. Может быть, нам с Шеймусом стоило родиться лет на двадцать раньше, в Ирландии. Но, увы… Знания, полученные от его деда мы могли применить только в Бронксе. — Кого ты убил, чтобы вступить в банду? — Никого. С этим вышло смешно. Мне велели украсть оружие у отца. Типа: раз твой отец коп, ты должен принести ствол. А я отца боялся до судорог. Мне было бы проще пулю в рот себе пустить из этого ствола. И я украл карабин у соседа. Дурацкий, раздолбанный охотничий карабин, из которого тот по ночам стрелял по кошкам. Дождался, когда сосед ушел, вскрыл замок, у нас там у всех замки можно было скрепкой открыть, и украл. Он у него на столе лежал, — представляешь? — приходи и бери. — И что? — Ржали надо мной так, что, я думал, под землю провалюсь от стыда. Но, в общем, карабин тоже сошел. Формально ствол я принес. Он даже потом как-то поучаствовал в деле. А у меня несколько лет было погоняло Карабин. — Представить боюсь, откуда погоняло у Ушастого.