Темная сторона

— Винс, ты знаешь, что ты говнюк? Винсент поморщился. — Что тебе нужно, Селма? — Мама несколько раз просила тебя приехать. — Я был занят. Я сказал ей, что приеду, как только смогу. — Но так и не смог. Папе стало хуже. — Насколько хуже? — Настолько, Винс. Настолько, что врачи говорят, ему осталось несколько дней. Винсент почувствовал неприятную дезориентацию, словно внутри что-то оборвалось и полетело вниз, и земля самым натуральным образом поплыла под ногами. — Почему… Почему так внезапно? — проговорил он растеряно, глядя невидящими глазами в текст на экране компьютера, — Все ведь было еще… совсем недавно… Все было более-менее хорошо. Что значит, несколько дней? — Ему стало хуже. Да, именно, что внезапно, — жестко сказал Селма, — Вчера приехал Саймон. И мама… можешь представить себе, в каком она состоянии. — Я понял. Приеду сегодня вечером. Вот и все. Сколь не пытайся игнорировать страшное, оно никуда не денется, как коварный и злобный враг, подкараулит из-за угла и ударит вот так, — внезапно и жестоко. О болезни отца стало известно чуть больше года назад. Как рассказывала Селма, тот начал чувствовать себя странно: быстро уставал, тяжело просыпался по утрам, а вечером падал в кровать совершено без сил. Все это больше изумляло его, нежели пугало. Ларс Хельстад никогда ранее не болел, вообще, даже гриппом или простудой. Он мог спать по четыре часа в сутки и не терять бодрости и энергичности. Он не знал, что значит чувствовать себя плохо. И вдруг — начал слабеть, словно его внезапно догнала старость. Это было ему непривычно, это раздражало. Ларс старался не обращать внимания на недомогания и через силу вел обычный образ жизни. Когда он дважды в течение дня упал в обморок, после чего у него случилось обильное кровотечение из носа, жена и дочь заставили его обратиться к врачу. Диагноз был суров: острый миелоидный лейкоз в довольно запущенной стадии. Консилиум врачей назначил курс лечения, от которого, выслушав подробности, Ларс категорически отказался. Он был уверен, что результата не будет, поэтому нет смысла изводить себя медицинскими процедурами. Жена какое-то время уговаривала его лечиться, но Ларс был неумолим. Неожиданно его поддержали старшие дети. Селма заявила, что лечение мучительно, а прогнозы неутешительны, так пусть отец живет, сколько ему отмерено, не превращая свое существование в пытку. Саймон был с ней согласен. Он надолго заперся с отцом в кабинете, а когда вышел — бледный, сосредоточенный и какой-то торжественный, то сообщил, что понимает решение отца и сестры, и им нужно смириться и мужественно принять выпавшее на их долю испытание. В периоды тяжелого нервного напряжения Саймон всегда выражался особенно высокопарно. Если уж Саймон и даже Селма, фанатично любившая отца, встали на его строну, больше никто в семье не решился ему противоречить. Мама привыкла полностью полагаться на мужа и на старших детей, Винсент доверял отцу и уважал его выбор. Мнения Кристен никто не спрашивал. Пару месяцев после этого Винсент регулярно проводил уикенды у родителей. Каждый раз, приезжая после недельного отсутствия, он ожидал увидеть какие-то необратимые изменения во внешности отца, но тот оставался точно таким же, как всегда и уверял, что чувствует себя неплохо. Постепенно Винсент успокоился. Кончина отца отодвигалась в неопределенное будущее. И, может быть, на самом деле, все было не так уж страшно, как казалось поначалу. Несмотря на свои немного за семьдесят, Ларс Хельстад был силен и крепок. Болезни понадобится много времени, чтобы сломать эту скалу. И вдруг такое: осталось несколько дней. Если Селма преувеличивает, Винсент ее просто убьет. Однако нужно было что-то делать. Идти к начальнику отдела и просить отпуск? Как надолго? На несколько дней? На неделю? Он не успел все продумать, начальник отдела вызвал его сам и сообщил, что его хочет видеть директор ФБР. Винсент не стал спрашивать, по какому вопросу, – и так все было понятно. Отец и директор ФБР Джеймс Коми были знакомы. Их нельзя было назвать приятелями, но Винсент видел Коми на нескольких званых ужинах в их доме, еще когда был мальчишкой, а тот федеральным прокурором Нью-Йорка. Лично они не общались никогда, и Винсент даже не был уверен, знает ли Коми о том, что он работает в его ведомстве. Оказалось, знает. Коми выразил соболезнования. Просил передать слова поддержки миссис Хельстад. Призвал их всех быть сильными, мужественными и что-то там еще, что полагалось в таких случаях. Уходя от него, Винсент подумал, что ФБР порой действительно весьма оперативно получает информацию. Интересно, из какого источника она могла прийти на сей раз? Может быть, директору тоже позвонила Селма? После обретения отпуска в кабинете начальника отдела оставаться на рабочем месте не было никакого смысла. Да и вряд ли он мог быть сейчас продуктивен. Поэтому, получив еще по порции сочувствия от коллег, Винсент поехал домой к родителям. Их поместье располагалось в окрестностях Балтимора, и, при отсутствии пробок, дорога туда занимала около полутора часов. Ехать домой не хотелось еще больше, чем обычно. Винсент прекрасно мог вообразить, что ему предстоит: унылые длинные вечера с родственниками в полном составе. Высокомерный Саймон, который всегда знает все лучше всех и почему-то считает, что все должны его слушаться. Его глупая жена, которая будет бесконечно рассказывать о детях, их проблемах, достижениях, школьных успехах и прочем-прочем, от чего можно возненавидеть не только ее саму, но и племянников, которые этого не заслужили. Селма будет вести себя так, чтобы Винсент как следует прочувствовал, насколько он плохой сын. А мама будет плакать. И это самое ужасное, потому что ни помочь ей, ни утешить ее нечем. И на всех на них будет давить всеобъемлющее, сокрушающее, высасывающее тепло и свет ощущение безнадежности, пока они будут день за днем смотреть на то, как угасает человек, который очень много значит для каждого из них. Лучиком света в этом темном царстве может быть только Кристен. Взбалмошный, независимый подросток, с нетерпением ждущий того времени, когда, наконец, окончит школу и сможет уехать из дома. По возрасту Винсент был ближе к Саймону и Селме. Но с младшей сестрой ему было интереснее, в них обоих жил дух авантюризма и неуемным огнем горела жажда приключений. Кристен родилась за пару лет до того, как Винсент уехал учиться в Стенфорд, и росла единственным и обожаемым ребенком в доме, с родителями, которые могли бы быть ей бабушкой и дедушкой и старшей сестрой, которая годилась ей в матери. Винсент в то время был сильнее привязан к родственникам и проводил с семьей почти все праздники и каникулы. Кристен любила его самозабвенно, его приезды были для нее лучшим подарком. Потому что в это время дом оживал, и серая обыденность расцветала яркими красками. Как только Кристен немного подросла, они с Винсентом стали товарищами по играм и шалостям. Винсент научил Кристен верховой езде по пересеченной местности, нырять в бассейн с трамплина и не бояться высоты. Винсент возил ее в Нью-Йорк на концерты рок-звезд. Вместе с Винсентом была выкурена первая сигарета и выпит первый глоток виски. Они рубились в игровую приставку ночи напролет, играли в настольные игры и в покер на желание. С взрослением Кристен желания усложнялись. Сегодня ночью мы выберемся в окно на чердаке и будем спать на крыше. Давай купим в рыболовном магазине опарышей, а ты подсунешь их в постель Саймону и Сильвии. Хи-хи. Завтра ты перестанешь быть трусливой маленькой девочкой и будешь плавать в бассейне без круга. Либо выплывешь, либо утонешь. И нечего ныть. Да, я знаю, что я чудовищный брат. Ты разрешишь мне сесть за руль и поучишь вождению не на дорожках возле дома, а на настоящей дороге. Какое мне дело? Остановят, – будешь сам разбираться. Скажи отцу, что очень хочешь поехать со мной завтра в… м-м… зоопарк. Мне до смерти не хочется сидеть на совещании в «N.H.Corp.» О боже, нет, на самом деле, никакого зоопарка! Ты отвезешь меня в Нью-Йорк и сводишь в гей-бар. Почему невозможно?! Ладно, пусть это будет, когда мне исполнится восемнадцать. И я не забуду, учти! Я забыл про день рождения Селмы. Что ты купила для нее?.. О, годится! Давай! Ты маленькая, тебя она простит, а мне до смерти не забудет. Открытку для нее нарисуй! Знаешь, это будет лучше, чем если я нарисую открытку! У Ирмы завтра пижамная вечеринка. Купишь пиво и сигареты, а то нам не продадут. Если спалят? Скажу, что ты во всем виноват. Да, я знаю, что я чудовищная сестра. Селма говорила Винсенту, что он так и не вырос и психологически застрял на возрасте двенадцати лет. Винсент смеялся и отвечал, что ей самой следует быть менее взрослой. Какого черта убивать свою жизнь со стариками? Имея кучу денег и все возможности, полнейший идиотизм дожить до столь преклонных лет, толком даже не путешествовав, лишь сопровождать мамочку на шопинг по бутикам, а папочку в картинные галереи. Скучно-скучно! Не иметь друзей, не участвовать в разгулах и пьянках, и, возможно, даже оставаться девственницей! Это же удавиться можно! Селма злилась и называла его невоспитанным, безнравственным и безответственным. С уходом отца их милый, уютный мир неизбежно рухнет и рассыплется в прах. Из этого праха им придется как-то выкарабкиваться и все строить заново. Как это будет, Винсент не мог представить. О том, насколько все держится исключительно на отце, он знал, но никогда об этом всерьез не думал, даже год назад, когда узнал о его болезни. Что будет теперь? Мама, Селма, Кристен, – как они смогут существовать одни в доме, без него? Конечно, есть Саймон… И Саймон сумеет обо всех позаботиться. Должен суметь, ведь он с младенчества готовился быть во всем достойным помощником, а потом и преемником отца. Он серьезный, он ответственный и даже нравственный, и в последнее время он уже практически единолично управлял «N.H.Corp.». Прежде чем сесть за руль Винсент написал смс Шону. «Еду к родителям. Отец давно болен, а теперь, кажется, ему стало хуже». «Сочувствую. Держи в курсе, ок?» Конечно, ок. Но это значит, что они не увидятся какое-то время. Как бы Винсенту хотелось сейчас ехать не в сторону Балтимора, а в сторону Нью-Йорка. Но ради этого бессрочный отпуск точно не дали бы... Вспоминать о приключениях в Нью-Йорке было гораздо интереснее, чем думать о том, что ожидает дома. Они относились к другому миру и другой жизни, настоящей, притягательной и волнующей. Винсент все время думал о рассказанной ему Шоном афганской истории, пытался представить, как оно могло быть там и тогда, в раскаленном аду чужой враждебной страны, во всем этом беспросветном ужасе, отчаянии и безысходности. В дьявольском смешении ненависти и нежности. С двумя детьми, двадцати и семнадцати лет… Представить было невозможно. В свои двадцать лет Винсент учился в Стенфорде, ходил по вечеринкам, заводил необременительные романы, и негативные эмоции имел только из-за утреннего похмелья или страха перед грядущими экзаменами. После разговора на парковке они с Шоном пришли домой в каком-то совершенно жутком раздрае, и их с порога кинуло друг к другу, как к спасению, яростно, неконтролируемо и отчаянно. Словно секс был единственным способом загнать обратно глубоко, на самое дно души, осьминожьи щупальца тьмы. Невозможно было не улыбаться, вспоминая о разбросанной повсюду одежде и порванной рубашке, и о том, как они не успели дойти до спальни и занимались любовью на столе в гостиной, в процессе чего упали и разбились бутылка вина и бокал, из которого пила Ива. Все это они заметили только на следующее утро или, лучше сказать, на следующий день, потому что, когда все-таки добрались до кровати, уже рассветало. На память о той ночи у Винсента осталась прокушенная, распухшая губа и засос на шее в очень неудачном месте, – не прикроешь ни воротником рубашки, ни волосами. На подъездной дорожке рядом с домом стояла «скорая помощь» и две полицейские машины. В крайнем изумлении Винсент припарковался с ними рядом. Отцу стало хуже. Поэтому «скорая»… А копы-то зачем?! У входа в дом его остановил полицейский. — Вы кто? — Винсент Хельстад. А что, собственно, происходит? — Проходите, — буркнул полицейский, стараясь не смотреть ему в глаза. Да что же случилось-то?.. Дом выглядел чужим и разоренным, в холле бродили незнакомые люди: врачи, полицейские, вообще непонятно кто. Из кухни выбежала экономка со стаканом воды, какая-то взлохмаченная и с безумным невидящим взглядом. — Эмма! – окликнул ее Винсент. Она остановилась, посмотрела на него, как на привидение, и схватилась рукой за горло. — Что случилось?! Из малой гостиной доносились голоса, и скопление людей там было особенно плотным. Винсент отправился туда. И за спинами полицейских увидел маму и Селму. Они сидели на диване, бок о бок, держась за руки, совершенно неподвижные, застывшие. Чувствуя, как его затапливает ужас, Винсент шагнул к ним, отодвигая кого-то со своего пути. Перед ним расступились, пропуская. Увидев его, Селма резко поднялась и сделала шаг навстречу. — Саймон застрелился, — сказала она неживым, металлическим голосом. Винсент открыл рот, но так и не смог ничего сказать. Они с сестрой смотрели друг на друга несколько мгновений, и потом вдруг, словно не выдержала плотина, у Селмы задрожали губы, она прижала сжатые в кулаки руки к груди и начала падать. Винсент подхватил ее и прижал к себе, чувствуя, как она дрожит в его объятиях. Через плечо сестры он смотрел на маму. Та никак не реагировала на происходящее, смотрела куда-то вниз задумчиво и отстраненно, слегка нахмурив лоб, будто обдумывала что-то важное. — Что ты сказала? – пробормотал Винсент, — Саймон – что? Что он сделал?.. Вошла экономка со стаканом воды, посмотрела на них и, всхлипнув, выбежала вон. — Послушайте, — тихо сказала девушка в полицейской форме, обращаясь к коллегам, — Мы уже узнали все, что могли. Нужно как-то… заканчивать. Миссис Хельстад необходимо успокоительное. И мисс Хельстад тоже. Селма резко отодвинулась от Винсента, обернулась к ней. Глаза ее горели, на щеках полыхали красные пятна, но губы были плотно сжаты. — Да, пожалуйста, — отчеканила она, — Мы будем благодарны, если сейчас вы оставите нас. И за возможность для мамы немного отдохнуть. Мне – ничего не нужно. Тут снова все пришло в движение. Маму уложили на диван, медсестра сделала ей укол, Селма накрыла ее пледом и вытолкала всех за дверь. — Эмма! – сказала она экономке, все еще стоявшей в прихожей со стаканом воды, — Побудь с миссис Хельстад, пока она не уснет. И, бога ради, прекрати плакать! Эмма прижала ладонь к дрожащим губам и кивнула. Из кабинета отца вынесли носилки с упакованным в черный мешок телом. Это что, Саймон?.. Винсенту хотелось кинуться к нему и расстегнуть молнию, чтобы убедиться… Убедиться, что это какой-то дикий розыгрыш и бред! С чего Саймону стреляться?! Но он не смог сдвинуться с места. Увидеть брата мертвым, с простреленной, изуродованной головой, было выше его сил. Следом за врачами из кабинета вышел Джек Барнс и прикрыл за собой дверь. — Я поеду с ними, — тихо сказал он Селме, — Узнаю все, что нам следует делать дальше. — Спасибо, Джек, — проговорила Селма, застывшим взглядом провожая носилки, которые уже выносили за порог. Перед уходом Барнс заглянул в кухню и велел девушке, помогавшей Эмме по хозяйству, убрать в кабинете. Та слегка позеленела от такой перспективы, но не посмела перечить. Через несколько минут в доме воцарилась глухая, ватная тишина, и это почему-то казалось еще более неправильным и страшным, чем царившие до этого шум и суета. Винсент и Селма, словно потерянные, стояли в холле. Осознать произошедшее было невозможно. И совершенно непонятно было, как теперь жить. И что теперь делать. — Сел, объяснишь ты мне, что произошло? – прервал молчание Винсент, — Мы говорили с тобой три часа назад, – все было в порядке! — Объясню, — Селма с трудом перевела дыхание, будто эти несколько минут вовсе не дышала, — Сейчас мне нужно… Она оглянулась, нахмурившись. Нужно что-то сделать. Отдать еще какие-то распоряжения, что-то организовать и обеспечить. Кому-то позвонить. В голове все путалось, мысли скакали, никак не складываясь во что-то связное. А в ушах все еще звучал выстрел. Негромкий, нестрашный, будто хлопок прогоревшего автомобильного глушителя. Селма заглянула в гостиную. Мама спала, укрытая пледом, рядом с ней, сложив руки на коленях, неподвижно, словно изваяние, сидела Эмма. — У отца медсестра, — пробормотала Селма, — Кристен в своей комнате, и сейчас мне не стоит, точно не стоит ее видеть. Ох, надо как-то сказать обо всем Сильвии, — она зажмурилась на миг, — Вот черт! Винсент следил за суетливыми движениями сестры, едва сдерживаясь, чтобы не заорать или не ударить ее. Встряхнуть, как следует, чтобы привести в чувство, чтобы она, наконец, прекратила это издевательство и рассказала, какого черта происходит! Селма кинула на него быстрый взгляд и отвернулась. Горло сжало спазмом. От боли. От жалости… Она привыкла воспринимать Винсента мальчишкой. Поверхностным, сияющим и легким, порхающим по жизни, как мотылек. Он и был таким, — все еще оставался мальчишкой, несмотря на свои уже слегка за тридцать. Селма злилась на него иногда, но, на самом деле, больше делала вид, что злится. То, что Винсент счастлив и свободен и может себе позволить жить так, как хочет, странным образом ее утешало. Будто придавало смысл ее собственной жизни и ее выбору. И тяжкой миссии отца. И тому, что Саймону вскоре предстояло принять на себя… Селма опустилась на банкетку и закрыла глаза, опираясь затылком о стену. — Это я виновата, – проговорила она, — Саймон пришел ко мне с вопросом. Так неожиданно. И я не смогла от него скрыть. Пока я думала, что сказать, он все понял. Я не думала, что он поступит так с нами. Никто не мог такого предположить. Ни я, ни папа… Господи, что же теперь делать? Селма бормотала какой-то бред. Винсент напряженно слушал ее. Скрыть… Все понял… В голове прыгали разные дурацкие предположения. Мы разорены. «N.H.Corp.» банкрот. Отец проиграл «N.H.Corp.» в казино. Отец связался с мафией, чтобы спасти семью от разорения, после того, как проиграл «N.H.Corp.» в казино. Теперь мафия угрожает всех убить, и Саймон предпочел застрелиться самостоятельно. А может, отец перед смертью решил отдать «N.H.Corp.» Селме, а Саймона отстранил от дел и лишил наследства… Ох, черт. — Я все еще не понимаю, что происходит, — устало сказал он. — Нам нужно много рассказать тебе, — вздохнула Селма, — Не знаю, с чего начать. Может быть, папа лучше сможет. Если он вообще в состоянии говорить. Последние пару дней у него жуткие боли и морфин не помогает. Винсент молча развернулся и отправился наверх, в комнату отца. В самом деле, к чему дожидаться чего-то внятного от Селмы, когда можно поговорить с отцом. Тот не будет блеять и бормотать непонятное, объяснит все коротко и ясно, как всегда. Каждый шаг по лестнице давался с огромным трудом, будто к ногам привязали гири. «Как всегда» больше не существует. И страшно даже представить, что чувствует сейчас отец, умирающий, слабый, терзаемый болью. Так внезапно и страшно лишившийся любимого сына, которым всегда гордился. Нет, Саймон не мог просто взять и убить себя. Что бы ни произошло! Кто-то подстроил это самоубийство. Кто? Зачем? Селма догнала его уже на пороге, взяла за руку и крепко сжала. — Я прошу тебя, отнесись серьезно ко всему, что папа скажет. Постарайся поверить ему, хорошо? Спальня отца превратилась в больничную палату, Винсент еще не видел ее такой. Особая кровать, навороченная, как космический корабль, с кучей режимов и датчиков и противопролежневым матрасом. Повсюду провода и приборы, фиксирующие жизненные функции. Полная тумбочка лекарств. И почти неуловимый гнилостный запах смерти. Отец лежал на спине, вытянувшись и слегка запрокинув голову, плотно сжав губы, напряженный, как струна. Его кожа имела желтоватый оттенок и обтягивала череп, словно пергамент. Не знай Винсент, кто лежит на этой кровати, ни за что не узнал бы его. Когда он в последний раз видел отца, тот выглядел слегка похудевшим и усталым, но и только. Теперь он походил на живой труп, на носферату. Винсент замер перед кроватью, испуганный, шокированный, не в силах сделать последний шаг, прикоснуться, позвать… Ларс открыл глаза, неожиданно живые, яркие, и какие-то ослепительно голубые. — Оставьте нас, пожалуйста, — попросила медсестру Селма, вошедшая в комнату следом за братом. — Папа, это я виновата… — сказала она, когда они остались одни. — Перестань, — голос отца был сухим и ломким, но звучал твердо. Оставалось только гадать, каких усилий это требовало от него, — Получилось, как получилось. Не думал я, что Саймон окажется слабаком. Мне казалось, что он готов. Отец смотрел на Винсента сияющим взглядом, невозможно пронзительным и лучезарным на изможденном лице покойника. Выглядело это странно. Морфий что ли так действовал? Удивительная реакция… — Ты уверен, что Саймон… сам? – спросил его Винсент. Отец едва заметно поморщился. — На это у него мужества хватило. Он стиснул зубы то ли от злости, то ли пережидая очередной приступ боли. Это тоже было странно и неприятно, и очень на него не похоже. Ларс не выглядел растерянным и убитым горем, казалось, внутри него все клокотало от ярости, и только физическая слабость не позволяла крушить все вокруг. — Ты сможешь ему рассказать? – несчастным голосом спросила Селма. — Я должен рассказать, и думаю, что он должен мне позволить, — отец как-то особенно подчеркнул интонацией это «он» и значительно посмотрел на дочь. Потом снова перевел взгляд на Винсента. — Теперь, когда Саймона нет, ты старший мужчина в семье и должен будешь принять на себя его миссию. Слушай очень внимательно, мне тяжело говорить. Вопросы задашь, когда я закончу. Винсент и так примерно понимал, что за «миссию» он будет должен на себя принять. Сейчас отец скажет, что ему придется взвалить на себя «N.H.Corp.». Винсент бросил быстрый взгляд на сестру. Что за патетика и трагизм? Почему компанией не может заняться Селма? Она не дура, она вполне потянет эту «миссию». И вообще, – что ей еще делать-то? Селма смотрела на него с сочувствием, и в глазах ее стояли слезы. — Все началось много лет назад, в середине XIX века, еще в Норвегии, — сказал отец, — Наш предок, Йонас Хельстад, заключил договор с существом из другого мира. Это не ангел, не демон, нечто другое. Мы называем его йотуном, ледяным великаном, но, на самом деле, форму он может принять любую, в зависимости от обстоятельств. У семьи были трудности, и Йонас был готов на многие жертвы для ее спасения. На любые жертвы. В момент отчаяния йотун нашел его и предложил сделку. Это существо сумело сбежать из своего мира в наш, здесь ему было приятнее и комфортней. Но в своей истиной форме оно способно существовать только в холоде, сильном холоде, когда мороз превышает десять градусов. Это редкость даже для севера Норвегии. Как только стало бы чуть теплее, ему пришлось бы вернуться. Или его нашли бы и вернули насильно, наказав за непослушание. Спрятаться йотун мог только в теле человека. Человека, пустившего его в себя добровольно. За этот… симбиоз ледяной великан обещал нашему предку все, что тот сможет пожелать. Процветание семье. Здоровых детей… Свою часть договора йотун всегда выполнял исправно. Ты должен был почувствовать это на себе. Дети в нашей семье всегда рождались здоровыми, сильными, мальчики не болели, не умирали ни в детстве, ни в более зрелом возрасте. С ними не случалось плохого. Ни ран на войне, ни несчастных случаев. Никогда. Ничего… К девочкам это не относилось в той же мере. Так уж вышло, что в те времена, когда заключался договор, они не имели такой ценности, как мальчики. В том, что семья достигла процветания, ты тоже не сомневаешься, я полагаю. И все это потому, что мы тоже неукоснительно соблюдаем договор. Йотун переселяется из одряхлевшего тела главы семьи в его старшего наследника. Так было всегда, из поколения в поколение. Глава семьи исполняет условия договора ради благополучия всех. Отказаться нельзя, неустойка слишком велика для того, чтобы мы могли ее уплатить. Разрыв договора означает смерть для всех отпрысков Йонаса Хельстада. Для всех его потомков. Сколько их, – вообразить невозможно. Только у Йонаса было пятеро сыновей… Винсент слушал отца в крайнем изумлении. Отец нес какую-то чушь, Винсент не понимал, к чему и зачем. Он сжимал руки в кулаки так, чтобы ногти больно впивались в ладони. Нужно проснуться. Придти в себя. Начать соображать. Отец умирает, у него интоксикация, могут быть видения и помрачение рассудка. А Селма почему молчит? Поддерживает отца, чтобы не расстраивать? Но какого черта она привела его сюда, чтобы он все это слушал?! — Иногда йотуну требуются жертвы, — продолжал отец, бессильно закрывая глаза, — Не слишком часто. Один раз в три или четыре года. Не потому, что он жаждет крови или хочет убивать. Он вынужден это делать для поддержания сил. И он все делает сам. Почти все. Нам не нужно участвовать. Мы только свидетели. Но это нелегко. Принять. Осознать. Мальчикам не рассказывают об этой части договора до тех пор, пока не произойдет переход. Потом уже нет выбора. Йотун не позволит сопротивляться, тем более не позволит себя убить. Саймон, к сожалению, узнал правду раньше времени… Интересно, думал Винсент, когда отец и Селма успели сойти с ума? И почему он раньше этого не заметил? Или это он сошел с ума, и сейчас ему только кажется, что он дома, а на самом деле давно уже в психушке, в палате с мягкими стенами, упакованный в смирительную рубашку? Отец молчал какое-то время, собираясь с силами. Потом снова посмотрел на Винсента своим невероятным синим взглядом. — Теперь вопросы. Вопросы?! — Да идите вы на хер, — сказал Винсент с чувством, — Вы оба. С вашим йотуном. Ледяным. С вашими блядскими мифами и сказками. Я теперь понимаю, почему Саймон застрелился. Вы ему морочили голову с детства? Так ведь? Ты морочил голову! – он с ненавистью посмотрел на отца, — Ему! Селме! Зачем, чертов ты ублюдок?! Как ты мог?! Несколько мгновений они с отцом сверлили друг друга взглядами, потом Винсент развернулся и отправился к двери. Его душили злоба и обида. — Вернись! – догнал его голос отца. Жесткий и властный. Голос, которого Винсент не слышал давно, с самого детства, когда маленький и упрямый устраивал дурацкие бунты против родительской воли. Он замер на пороге. — Вернись. Винсент обернулся к отцу, посмотрел на несчастную, уже не сдерживающую слез сестру. — Зачем? Вы что, в самом деле, ждете, что я в это все поверю? — Подойди сюда! – велел отец. Селма охнула и упала на стул, закрывая лицо руками. — Подойди! – скрежеща зубами, повторил отец. Синее сияние теперь полностью заливало его глаза, все равно как лампочки горели внутри. Это было жутко, непонятно, ничем не объяснимо. «Что это?» — хотел спросить Винсент, но в горле пересохло и сердце сжалось. Было слишком страшно, чтобы он мог подойти ближе. Но и взгляд оторвать от глаз отца он тоже не мог. Так, должно быть, человек смотрит в лицо своей смерти, не имея сил бежать, сопротивляться, парализованный ужасом. Тело отца дрогнуло и вдруг стало изменяться. Напряженные иссохшие пальцы удлинились и покрылись прозрачной, будто сделанной изо льда, чешуей. Огромные, острые когти скользнули по простыне, распарывая ткань. Винсент, не замечая сам, отступал от него шаг за шагом, пока не натолкнулся на стену. — Если ты не веришь моим словам, верь глазам своим! – зло выдохнул отец. Потом он мучительно захрипел, тело его выгнулось дугой и обмякло, обычные человеческие руки, худые и слабые, упали на растерзанную простыню. Панически запищал какой-то прибор в изголовье кровати. Селма подошла и выключила его. Потом достала из тумбочки свежую простыню и накрыла ею отца вместо разорванной. Ласково погладила его руку, чуть сжимая пальцы. Коснулась губами лба. Винсент так и остался у двери, ему подходить к отцу было страшно. — Он умер? — Он не может умереть, пока йотун не покинет его тело, не перейдет в другое, — вздохнула Селма, — Он будет жить. Будет мучиться. С каждым днем все сильнее. Ритуал был назначен на завтра. Саймон должен был заменить отца. Теперь это предстоит тебе. Винсент вытер холодный пот со лба. Горькая желчь поднималась от желудка к горлу. Винсент кинулся в примыкавшую к отцовской спальне уборную, и его мучительно вывернуло в унитаз. Потом был звонок Сильвии, ее приезд, слезы, истерика и укол успокоительного. Еще спустя какое-то время вернулся Барнс, рассказавший, что Саймон будет находиться в криминальном морге до окончания расследования, после чего его позволят похоронить. Как будет протекать расследование, он не знает, но завтра к ним снова пожалуют полицейские и, скорее всего, будут говорить с Сильвией. Нужно, чтобы она была к этому готова. Уже глубокой ночью, когда домашние спали, а прислуга была отпущена по домам, Селма и Винсент сидели в кухне и пили водку с тоником. И обоим казалось, что они находятся в безвременье, в мутном и зыбком мыльном пузыре, вне прошлого и будущего, вне проблем и необходимости принимать решения, справляться с болью, жертвовать, умирать. И как же им хотелось находиться там вечно, и чтобы утро следующего дня не наступило никогда. — У нас с самого начала все пошло не так, как обычно… — рассказывала Селма, — Из-за меня. Из-за того, что я видела то, что не должны видеть люди. Я не знаю, почему так произошло. Это просто дар от природы или во всем виновато родство с ледяным великаном. Я не знаю наверняка, никто не знает, — но он ведь всегда присутствует в теле мужчины в момент зачатия детей, возможно, от него нам всем переходила какая-то магия, какая-то часть его сущности. Я всегда видела, что что-то не так, сначала с дедом. Потом, после его смерти, – с отцом. Это сложно описать… Как будто под внешней оболочкой родного человека скрывается что-то еще, чужое и страшное. Дед был таким всегда, сколько его помню. Я боялась его. А папа… очень долго был просто собой. Когда дед умер, я так надеялась, что жуткая тварь внутри него умрет тоже. А на следующее утро я увидела отца, и теперь тварь сидела в нем… Мир рухнул. Я думала, что умру от ужаса. — Ты никогда не рассказывала. Никому… — Не рассказывала. Пока была маленькой, считала, что все так и должно быть. Потом, когда стала взрослее, решила, что я сумасшедшая. Думала, если скажу кому-то, меня упекут в психушку. Винсент хорошо помнил деда, ему было около десяти, когда тот умер. Дед был суров и неласков, Винсент тоже побаивался его, хотя и не видел внутри него ничего странного или страшного. Что касается отца… Винсент не помнил, чтобы после смерти деда он изменился. — В то время я еще училась и дома бывала редко. Я жила в кампусе, и это был обычный, простой и понятный мир. А когда приезжала домой, то будто возвращалась в родную страшную сказку. Я обнимала маму, тебя. Обнимала отца и того, кто был внутри него. Здоровалась со всеми. Временами мне хотелось поговорить с отцом о том, что я вижу. Когда я без сна лежала в кровати в кампусе, далеко от дома, думала: ну какого же черта? Я же нормальная. Не сумасшедшая, не шизофреничка. У меня нет видений, в моей голове не звучат посторонние голоса. Мое безумие заключается только в том, что я вижу что-то странное внутри отца. Но когда я приезжала домой, у меня не хватало духа заговорить об этом. И уже не потому, что отец мог счесть меня безумной. Я боялась узнать правду. Но мне все равно пришлось… Ты помнишь Дейзи? Дочку Барнса? — О Господи… Конечно, помню! — Это было вскоре после того, как я получила диплом и вернулась домой. Той ночью, когда Дейзи пропала, отец вернулся поздно, и я увидела… Никогда не смогу забыть об этом, Винс, никогда… Его руки были в крови. Не по-настоящему. А там — внутри. Под кожей. Где были руки того существа. Ледяные чешуйчатые пальцы с длинными когтями были испачканы красным. Я сначала не поняла, что все это значит. Отец был сам не свой, бледный, взлохмаченный, как будто больной. Я подошла и увидела, что его лицо испачкано землей. Я вынула засохший листик из его волос. А он посмотрел на меня так жутко. Они оба посмотрели. Тот, что внутри — тоже. Его взгляд отсвечивал багровым, а не синим, как обычно. Отец, вероятно, увидел ужас на моем лице, он оттолкнул меня и убежал в кабинет. Я какое-то время стояла в ступоре, а потом отважилась пойти к нему. Отец плакал, вцепившись пальцами в волосы, казалось, он хочет сорвать с себя скальп, содрать кожу. Ему было так плохо. И он рассказал мне все. И сказал, что не сможет вынести все это еще раз. — Постой, так это папа убил Дейзи?.. — выдохнул Винсент, сам не веря в то, что смог произнести такие слова. — Не папа. Йотун. Он разозлился… Это было первое убийство, папа долго тянул, никак не мог собраться с силами, чтобы пойти и найти кого-то. Тогда ледяной великан решил преподать ему урок. В качестве напоминания: если ты вздумаешь нарушать договор, будут умирать близкие тебе люди, те, кого ты любишь. Больше папа не сопротивлялся ему. И он смог – пережить, вынести, привыкнуть. Ради нас. Все это не могло быть правдой. Винсент пытался вспомнить то, что было пятнадцать лет назад, в тот проклятый день, когда они узнали о смерти Дейзи. Осунувшееся посеревшее лицо Джека. Боль и скорбь в глазах отца, его старания сделать хоть что-то, чтобы облегчить боль старого друга. Винсент так часто думал об этом, он так хотел найти убийцу… — Я не могу в это поверить, — сказал он сестре. — Не верь, — неожиданно легко согласилась та, — Гораздо лучше не верить и не знать. Я вообще не должна тебе ничего рассказывать, это против правил. А, как мы уже убедились сегодня, правила лучше не нарушать. — Это нечестно. — Ну, ты уж определись, пожалуйста, чего хочешь, — усмехнулась Селма. — Я хочу быть сейчас далеко отсюда, — вздохнул Винсент, наливая себе и сестре еще водки, — Как можно дальше и никогда не возвращаться. — Ты удивишься, но и я тоже. — Я удивляюсь, как ты не сошла с ума, оставаясь здесь все время. — Я не могла бросить отца, хотя иногда находиться в этом доме действительно было пыткой. Но оставить папу одного было бы жестоко. Я знаю, ему помогало то, что рядом есть человек, который все знает, от которого можно ничего не скрывать. Поговорить обо всем. Если бы только можно было, Винс, я бы взяла это на себя. Позволила бы йотуну вселиться в меня, я и так живу с ним всю жизнь… Но ему не нужны девчонки. — И как проходит перемещение? — Ничего особенного. Наследник умирающего просто заявляет, что готов принять в себя ледяного великана. После этого тот выходит из старого тела и вселяется в новое. Ты не сопротивляешься, протягиваешь ему руку, он прикасается и… как будто бы все. Я никогда не видела, как это происходит. — Ледяной великан – какое-то сказочное название. — Не все ли равно? В семье его всегда называли так. Нашли что-то похожее в скандинавской мифологии, а может быть, Йонас знал больше, чем мы. Какое имя это существо носило там у себя в Нильфхейме или где там… мы не знаем. — Он, может быть, скрывает истинное имя, потому что, зная его, можно его уничтожить? — Он же не демон, Винс. — Откуда ты знаешь, кто он? — при воспоминании о том, что явило себя из тела отца, Винсент содрогнулся, — Это все равно как Чужой. Паразит, который живет внутри тебя, и которому ты подчиняешься. — Не совсем так. Почти все время он никак не проявляет себя. — Всего лишь вынуждает стать убийцей. — Можно относиться к этому проще. — Проще?! Ты сама понимаешь, что говоришь?.. Селма пожала плечами, выжала в стакан с коктейлем дольку лимона и выпила залпом. — Ты делаешь что-то и мучаешься или делаешь и не мучаешься. Вот и все. — Ну да, действительно. Я даже знаю, с кем бы ты нашла общий язык… Господи, за что мне это? – Винсент устало потер лицо ладонями, — Если убийства происходят раз в четыре года, на совести отца, помимо Дейзи, должно быть еще четыре или пять трупов. Я не помню, чтобы в окрестностях были громкие дела на эту тему. — В окрестностях их и не было. А так… Люди пропадают. Но когда тела не находят, расследованию не за что зацепиться. Обычно все происходит не так, как с Дейзи. Ты видел руки ледяного великана, они могут вырыть очень глубокую яму за считанные минуты. И закопать тело так, что никто и никогда не найдет. И следов не останется. Разве что какое-то время земля будет покрыта инеем. Пока не оттает и на ней не вырастет новая трава. — Как Саймон узнал обо всем этом? — Ему рассказала Кристен. А вот откуда она узнала, – один Бог ведает. Вероятно, подслушала… Это дьявол, а не ребенок, от нее совершенно невозможно что-то скрыть. Хотя мы с отцом старались быть очень осторожными. И ведь она никак не давала понять, что знает! Саймон, как и все до него, думал, что примет в себя некую мистическую силу, оберегающую семью: ангела, благодать. Это всегда называли как-то так. Чтобы не напугать раньше времени. А Кристен возьми и ляпни: а знаешь ли ты, что на самом деле в твоем теле будет сидеть демон, и тебе придется убивать по его желанию? Саймон, вероятно, не поверил ей и разозлился. А она отправила его ко мне. Типа Селма тоже все знает, в отличие от тебя. Иди и спроси у нее, интересно, что она тебе ответит. Саймон застал меня врасплох. И, видимо, по лицу моему понял, что Кристен не соврала… В общем, он не стал меня слушать, ушел в кабинет. Я его не дергала, подумала: может быть, так будет лучше, честнее и правильнее, если он будет знать. Пусть смирится с этой мыслью. Ведь выбора нет. — Выбор всегда есть. — О, да, отличный выбор. Помахать всем ручкой и свалить. И бросить все на младшего брата. Или ты хочешь сказать, что у тебя он тоже есть? Ты ведь знаешь, что будет, если ты поступишь так же, как он? Знаешь, кто будет следующим? Следующий – Эван, старший сын Саймона. И ему двенадцать. У тебя хватит совести бросить все на него? — Я так думаю, что потомков Йонаса наберется с маленький город. А может, даже не маленький… Какого черта за все отдуваемся именно мы? — Отдувается старший сын старшего сына. Обычно проблем с этим не было, никто не сваливал, не оставив взрослого наследника. — Сел, мы должны как-то это прекратить. — Как? — Я пока не знаю, но должен быть способ. — Ты не первый, кто искал его. Нет такого способа. Или мы выполняем условия договора, или ледяной великан убивает нас всех. У тебя были счастливые тридцать лет жизни, Винс. Радуйся, что они были, не всем так повезло. Рассветало. Новый день безжалостно вторгался в их жизнь. — Уснуть не смогу… — сказала Селма, поднимаясь, — Пойду приму душ. Ты как? — Не знаю. Никак. — Сегодня в доме опять будет толпа людей с дурацкими расспросами. Проснутся мама и Сильвия, и я не знаю, что с ними делать. Ужасно боюсь за маму, ужасно… Винс? — Что? — И нужно отпустить папу… Винсент смотрел на дно стакана, где плескался последний глоток водки. Почему-то алкоголь совсем не действовал, голова оставалась убийственно ясной. — Винс, ты слышишь? — Селма, да ради бога! — Нужно делать то, что необходимо, иначе это никогда не кончится. — Я понял. Это никогда не кончится. Теперь никогда уже не кончится. Его существование превратится в кошмар до семидесяти с чем-то лет, пока монстр не сочтет, что его оболочка достаточно износилась и не решит переползти в другую. Не может быть, чтобы ничего нельзя было придумать. В церковь пойти? Найти экзорциста? Винсент взял телефон, чтобы поискать в сети что-нибудь про ледяных великанов и увидел смс от Шона, пришедшее еще несколько часов назад, около полуночи. «Как дома?» Да все зашибись… «Ты не поверишь. Хотя, именно ты, может быть, и поверишь. О таком невозможно написать. Я расскажу тебе при встрече». Будет ли вообще эта встреча? Завтра Селма заставит его принять Чужого. И это будет уже не он, а всего лишь оболочка для монстра. Или, как советует Селма, можно относиться ко всему проще. Привет, дорогой, теперь я тоже чудовище, из нас с тобой выйдет отличная парочка убийц. Винсент вбил в поисковик «йотун» и некоторое время рассматривал картинки изображавшие монстров, огромного роста, бородатых и рогатых, крайне свирепого вида. В фильме по комиксам «Марвел» армия Асгарда лихо сражалась с ледяными великанами, вышвыривая их куда-то за пределы планеты, красиво, эпично. Может быть, попробовать как-то связаться с Тором?.. Крис Хемсворт красавчик… Все это ужасно смешно, — верить в то, что герои мифов и легенд могут быть среди нас. Видеть духов умерших, трахаться с ними, получать от них дары. Жить в страшной сказке, где внутри твоего родственника таится монстр. Было бы смешно, если бы из-за этого не умирали люди. Верь глазам своим?.. Да черта с два! Это все какая-то мистификация! Но если так, чего ты боишься? Согласись принять монстра и посмотри, что из этого выйдет. Не хочешь? Значит, веришь? Был уже седьмой час утра, и Винсент отправился в свою комнату, чтобы принять душ и переодеться. Из-за бессонной ночи и всего, что ей предшествовало, он чувствовал себя безмерно усталым. Что же делать? Поговорить еще раз с отцом? С Селмой? С Кристен?.. Как делают герои фильмов-ужасов в таких случаях? Идут в библиотеку и закапываются в книги, в конце концов, находя в них какие-то откровения. Современные герои – копаются в интернете. Так проще, идти никуда не надо… Винсент с сомнением посмотрел на закрытый ноутбук. Думать обо всем этом не хотелось. Вообще не хотелось ни о чем думать. Пошло оно все к черту! Винсент разделся, залез в постель и сразу же уснул. И спал бы, наверное, до обеда или даже до вечера, если бы не явилась Селма. Неотвратимая, как ангел возмездия. — Винс, звонили из полиции, они скоро будут здесь. Хорошо – предупредили, милые люди. Мама и Сильвия уже встали. Винсент смотрел на сестру расфокусированным мутным взглядом. Голова была словно ватой набита, и смысл слов доходил до него с трудом и не в полной мере. — Я спать хочу, Сел… — пробормотал он, — Еще часок, ладно? Потом делайте со мной, что хотите… — Девять часов утра! Эмма уже приготовила завтрак. Мы ждем тебя внизу. Слышишь, Винсент? И разбуди Кристен. Пусть тоже выходит. Никто ее не убьет. Селма ушла, и Винсент собрался спать дальше, но почему-то больше не спалось. Спасительный сонный дурман рассеивался, и вместо него неотвратимо наваливалась тоска. Мама, Сильвия, полиция, похороны Саймона. И ледяной великан… Все это здесь и никуда не делось. Может быть, тоже застрелиться? Или хотя бы напиться. В хлам. До беспамятства. Винсент умылся, оделся в домашние джинсы и футболку, поверх которой пришлось еще надеть рубашку с длинным рукавом, чтобы не был виден шрам на руке. Он отправился в конец коридора, где была комната младшей сестры. На стук никто не отозвался, и Винсент приоткрыл дверь. — Крис? Комната оказалась пуста. Шкаф был открыт, на не разобранной кровати и на полу валялись какие-то вещи. А на столе лежала записка, написанная неровным размашистым почерком. «Я ухожу. И не смейте меня искать. Ненавижу вас всех и, надеюсь, что больше никогда не увижу!»