Темная сторона

Норвегия. Начало XIX столетия. Гроб для Ларса помогал сколотить Мартин. Из всех слуг, которые когда-то наполняли большой дом, осталась лишь старая Инга. Из всех арендаторов земли и рыбаков, которые когда-то приходили с поклоном в праздничные дни, навещали разоренную семью только Мартин и его брат Одд, да старый Пер. Их верность была такой простой и чистой, их сострадание таким искренним, что Йонасу Хельстаду не было стыдно перед ними за нищету своей нынешней жизни. За свою глупость, из-за которой он потерял состояние и положение. За свое горе. За неловкость когда-то холеных, а теперь покрасневших от холода и воды, огрубевших от тяжелой работы рук. Ларс, красивый, здоровый двенадцатилетний Ларс, последний ребенок, который у них с Марит остался, последний потомок некогда богатой и почтенной семьи Хельстад, катался на коньках и провалился под лед. Этого не должно было случиться. Зима стояла лютая, лед крепкий, говорили, – озеро промерзает едва ли не до дна. Когда-то на этом льду танцевали десятки пар, когда Хельстады были богаты и устраивали в своем доме балы, в том числе, – балы на коньках, в которых участвовала только молодежь, демонстрировавшая ловкость и грацию… Рука к руке, сам Йонас скользил со своей возлюбленной Марит: как сияли ее глаза над пышным собольим мехом шубки, как красиво выбивались из-под белоснежной горностаевой шапочки золотые прядки волос, каким нежным румянцем полыхали ее щеки! А под коньками – крепкий лед, надежный лед. И сегодня он был надежный. Казался надежным. Но почему-то вдруг треснул, разошелся, и Ларс просто не успел остановиться, он летел, раскинув руки, в единственной оставшейся ему радости, – кататься на коньках! – теперь, когда даже лошадь у них осталась только для полевых работ. Ларс влетел в черную, смертельно холодную воду. Его выловили лишь через час, благодаря умению и отваге бывших арендаторов, желавших хоть чем-то помочь доброму и несчастному господину Хельстаду. Хотя бы вернуть Йонасу тело его сына целым, а не таким, каким оно всплыло бы по весне. Ларс лежал, как живой. Только очень, очень белый, с посиневшими губами и пальцами. Ларс не должен был умереть. Потому что теперь непонятно, как жить. Для чего жить. Надо ли жить. Похоронить мальчика – надо. А жить? И как справится с этим Марит? Как она бежала к озеру! Как металась по берегу, со странными, чаячьими вскриками! И тщетно Ловиза, молодая жена Одда, раскрасневшаяся от мороза и слез, пыталась укутать ее шалью и шубой, – Марит не замечала холода, ее руки никак не удавалось поймать в рукава. А потом, когда мальчика достали, она выбежала на лед, схватила его, прижала к себе и унесла в дом. Такая хрупкая, такая слабенькая, а он – рослый мальчик в отяжелевшей от воды одежде. Но как не чувствовала Марит холода, так не чувствовала она и тяжести. И сидела со своим мертвым сыном на кухне у очага, молча, стиснув его в объятиях. Сутки сидела. Никак не хотела отдавать. Пришлось силой забирать, – надо было похоронить… Когда Ларса у нее забрали, Марит упала на пол. Йонас ждал, что вот теперь горе прорвется рыданиями. Он боялся ее слез, но именно сейчас он их хотел, жаждал, это было бы нормально, если бы она зарыдала. Но Марит лежала молча, как неживая. Он уложил ее на кровать. Спали теперь супруги Хельстад не в господской спальне, а в соседней с кухней комнате, куда доходило тепло от печи. Недалеко пришлось нести Марит… Что он еще мог сделать? Марит лежала молча, неподвижная, с закрытыми глазами. Йонас оставил с ней старую Ингу и ушел делать гроб для сына. Марит, красавица Марит, белокожая, светловолосая, изящная, будто фарфоровая статуэтка. Как шел к ее нежной коже жемчуг, в честь которого дали ей имя! Как шел ей белый и серебристый атлас, синий и лиловый бархат! И даже черный бархат, который она носила, когда умирали их первые дети, когда у них еще были средства на траур и на пристойное изъявление своего горя. Йонас с Марит поженились, когда им было по девятнадцать лет, и в этом году они должны были праздновать двадцать лет супружества. Но праздника не будет. Тринадцать детей родила ему Марит, – остался один. И сегодня его опустят в холодную тьму семейного склепа. Там, где стояло всего девять гробов их предков, захороненных с тех пор, как был выстроен склеп, и где все теперь было заполнено маленькими детскими гробами. Первые семь гробов Йонас заказывал и гробовщика. Они были красивые. Особенно гроб для маленькой Фригг, у Йонаса она была любимицей, шесть лет прожила, шесть лет его радовала. Из тринадцати детей лишь пять преодолели опасный возраст, когда у детей вырастают зубы и малыши особенно подверженных болезням. Лишь пять. Но и их тоже пришлось опустить в темноту склепа. Фригг унесла лихорадка. Ее сестру Селму, тихую десятилетнюю Селму, мечтавшую стать монахиней, — скоротечная чахотка. Восьмилетний шалун Томас вылез на крышу и сорвался. У четырехлетнего Свена однажды разболелся живот. Они надеялись, – обычное недомогание, поили льняным маслом… Но живот вздулся, и три дня мальчик промучился в жару, крича от боли, и когда он, наконец, умер, – это было почти облегчение, так он страдал, бедный малыш. К Свену они даже не могли позвать доктора, уже не было денег, чтобы ему заплатить. Инга сходила за лесной ведьмой, но та сказала, что помочь уже ничем не может, поздно даже для зелья, которое могло бы унять боль и позволить ребенку отойти спокойно. А теперь вот Ларс. Сильный, здоровый, всегда веселый, с легкостью обучавшийся всему, что должен был уметь фермер, хотя по рождению ему полагались учителя танцев и фехтования, иностранных языков и географии. Все у них было. Все потеряли. И все – по вине Йонаса. Легко тратил. Легко давал взаймы. Легко давал друзьям на предприятия, благодаря которым друзья могли бы разбогатеть. Много давал на благотворительность. А когда управляющий предупредил, что дела уже не так хороши, как при прошлых поколениях, Йонас пытался восстановить положение, но все, во что он вкладывал деньги, неизменно оказывалось провальным делом. И вот теперь у него остался лишь этот старый дом и старый склеп, и немного земли, и немного скотины, и живет он, как фермер, и больно даже вспомнить, что когда-то они были богаты и счастливы. А потом счастье уходило по капле – с каждым умершим ребенком. И за завесой этого несчастья незаметно подступало разорение. Арендаторы помнили его доброту и щедрость. Любили его и жалели. Перед Мартином ему было не стыдно за свое убожество и свои неловкие руки, которые даже гроб для сына аккуратно сколотить не могут, доски как следует напилить… Вот перед теми, кто когда-то считался равным ему, кто танцевал и пировал в его доме во время зимних праздников, отмечал с ними именины всех членов семьи, когда-то такой большой, такой почтенной, такой богатой, — перед ними было стыдно. Но с ними Йонас давно не встречался. Когда гроб был готов, когда в него уложили перинку, набитую соломой, когда Ловиса расчесала светлые локоны мальчика и уложила вокруг его головы веночек из бумажных роз, — приехал священник, отец Уле. Он знал, конечно, что здесь ему не заплатят даже дюжиной яиц, но исполнил свой долг, как следовало. Привез с собой свечи, которые должны были гореть у изголовья покойного. Гроб поставили в вымороженной зале, где со стен смотрели портреты предков, потускневшие, вспузырившиеся от воздействия влаги и холода. Здесь Ларса тление не коснется. Священник даже не снял шубу. Стихарь надел прямо поверх. «Бог поймет, Бог простит». Йонас пошел за Марит и Идой, каждый шаг был тяжелым, словно ноги заковали в лед, и, пока шел, – думал: а сам он сможет простить Бога? Он же был добрым христианином, он соблюдал все заповеди, так почему с ним так обошелся Бог? Почему не помог, не защитил? Почему отнял все? У священника спрашивать об этом не было смысла. Он слова найдет… Но это будут пресные слова, на которые душа не отзовется. Йонас уже когда-то говорил об этом со священником. Когда еще только разорился, когда живы были Селма, Свен и Ларс. Как можно верить в милосердие такого Бога? Как можно вообще в чем-то ему доверять? Йонас был честен, а его обманули все. И Бог тоже. Он не удивился, когда Марит отказалась встать с постели и присутствовать при отпевании сына. — Я потом приду с ним посидеть. Потом. Когда чужих в доме не будет. А ты иди. Ты должен, — тихо, ласково сказала она. Иду она тоже отпустила. Марит, красавица Марит, святая душа. Несмотря на все пережитые страдания, несмотря на все утраты, слезы, боль, несмотря на тринадцать родов, несмотря на то, какую убогую и грубую пищу приходилось ей есть теперь, Марит все еще была красива. И казалась молодой. Словно время не имело над ней разрушающей власти. Йонас поцеловал ее и ушел, он должен был присутствовать на отпевании. То последнее, что он мог сделать для Ларса и для всех, кто оставался верен семье Хельстад: стоять у гроба, выглядеть мужественным и смиренным. Хотя, на самом деле, он был сломлен, и душа его бунтовала против всей этой несправедливости, которая с ними творилась. Йонас почти не удивился, когда, вернувшись в спальню, он обнаружил, что Марит там нет. Почти не испугался. И почти не сомневался в том, что потерял ее навсегда. Что она не просто ушла, а пошла искать смерть. Только где и какую? Он, прежде всего, метнулся на второй этаж, в одну из вымороженных комнат: из окна открывался прекрасный вид на озеро. Уже совсем стемнело, но лед, припорошенный снегом, словно светился под луной, и Йонас ожидал увидеть среди этого свечения темную фигурку Марит, распластавшуюся на льду. Но там ее не было. Он потерял много времени, пока искал ее. Он созвал всех, и бдеть у гроба Ларса остался один лишь отец Уле. Торжественный покой был нарушен. Старый дом скрипел, хлопали двери, отовсюду доносились голоса, все искали «молодую госпожу», — хотя давно уже не было никакой другой госпожи в этом доме, Марит оставалась для всех молодой. Но найти ее суждено было Йонасу. Он сам не знал, почему решил подняться на чердак. Сквозь дыры в крыше лился голубоватый лунный свет, кружились снежинки, и Марит тоже кружилась, вытянувшись во весь рост, но все равно не доставая ногами до пола. Она обмотала шею шелковым шарфом, когда-то красивым, покрытым тончайшей вышивкой, к сожалению, – очень прочным, а другой конец его обвязала вокруг балки. Марит была такой легкой, что потемневшая, трухлявая балка выдержала ее вес, когда она оттолкнулась от стула, отшвырнула его в сторону и повисла… Ларс подхватил вращающееся в воздухе тело, приподнял, хотел крикнуть, позвать на помощь, чтобы кто-то залез на балку и перерезал шарф, чтобы снять Марит. Может быть, ее еще можно спасти. Она вращалась, значит, она не так давно оттолкнула стул и… Лицо ее потемнело, губы посинели, глаза были полуоткрыты и налиты кровью, она была страшной сейчас, такой страшной! Но это была его Марит и, может быть, ее еще можно спасти? Только бы кто-то помог ее снять, возможно, еще не все кончено, возможно… Он хотел крикнуть, но не смог. Отчего-то воздух сделался таким стылым, что Ларс мог только сдавленно хрипеть. Никогда еще он не ощущал такого холода, такого кошмарного, запредельного холода! Он даже не думал, что такой холод может существовать. Что можно чувствовать такой холод – и продолжать жить. Но он стоял и держал Марит так, чтобы шарф не тянул ее за шею. Он не отпустил ее, даже когда в полосу лунного света вступил этот… В том, что перед ним – не человек, Йонас не усомнился ни на миг. Это существо было очень высоким и очень худым. Оно казалось полупрозрачным, как лед. Голубые отблески пробегали по его коже. Его лицо было прекрасно и ужасно, – узкое, все состоящее из острых линий и выступов, с высокими скулами, огромными светящимися ярко-синими, нечеловечески синими глазами, с широким ртом, полным зубов, загнутых назад, как у хищной рыбы. А когда существо подняло руку, – тонкую, как ветка, – Йонас увидел блеск длинных когтей. На вид они были, как стеклянные, но он не усомнился в их бритвенной остроте. Одним движением существо перерезало шарф. Марит всей тяжестью, – а ведь казалась невесома! – легла на Йонаса. У него не было сил даже согнуть ноги в коленях. Опустить ее. Да и не хотел он разжимать объятия, когда перед ним стоял вот этот… Кто знает, – вдруг на самом деле демоны выглядят так? Нет рогов и копыт, есть только бесконечный холод и пугающая красота. Быть может, этот демон пришел за душой самоубийцы? Но Йонас не отдаст ее. Ни живую, ни мертвую, – он ее не отдаст. Он попытался разлепить губы и произнести это вслух, и почувствовал, как лопнула кожа, потекла кровь: губы смерзлись. Ледяное чудовище приблизилось, – и стало еще холоднее. И вдруг оно заговорило. Заговорило изнутри головы Йонаса. «Она почти мертва, но я могу вернуть ей жизнь. Могу разжечь ту искру, которая в ней осталась. Я охладил ее, и то главное, что в ней есть, — ее голова, она не умерла. Но умрет, если я уйду и оставлю ее с тобой. Ты даже не заметишь, как она умрет. Для тебя и для ваших лекарей она уже мертва. А я еще чувствую жизнь. Как семя в земле. Я могу прорастить ее снова. Сейчас. Хочешь?» — Что ты желаешь в уплату? Мою душу? Ее душу? – почти беззвучно просипел Йонас. Чудовище растянуло безгубый рот в улыбке. «Мне не нужны души. Я из другой сказки. Мне нужны теплые тела и горячая кровь. Я предлагаю тебе договор. Ты добровольно примешь меня в свое тело. Ты добровольно будешь охотиться для меня, когда мне понадобится кровь. Ты добровольно воспитаешь наследника и преемника, чье тело примет меня, когда твое станет слишком старым…» — У нас не осталось детей. «У вас будут дети. Много здоровых детей. Твои сыновья не будут умирать от детских болезней. Твои сыновья будут защищены от любой беды. И сыновья сыновей. И все твои потомки, – все мужчины, в которых будет течь твоя кровь, будут здоровыми, неуязвимыми. Они будут жить очень долго. И конечно, будут богаты. Ты вернешь себе больше, чем потерял». — Ты предлагаешь мне, как Бог – Иову… «Ваш бог ничего не предлагал Иову. Он играл его судьбой, как глиняным мячиком. Но сходство есть, ты прав. Я не могу вернуть детей, которые умерли. Но я дам тебе и ей новых детей. Я дам тебе новое богатство и новую счастливую жизнь. Я дам тебе все, что можно пожелать. В обмен на возможность жить в твоем теле и охотиться». — Зачем тебе это? «Мне холодно. Мне голодно. Я хочу жить в этом мягком и теплом мире. Я не хочу возвращаться. Ты не поймешь. И я не должен объяснять. Время идет. Да или нет? Если ты отказываешься, – я просто уйду… Я найду другого». — Марит будет жить? У нас будут дети? Мы снова будем богаты? И я не попаду в Ад? «Я ничего не знаю про ваш Ад. Остальное – да, да, да». Йонас нашел в себе силы согнуть колени и положил Марит на пол. Посмотрел на ее потемневшее лицо, на налитые кровью глаза. Потом на того, кто стоял перед ним. Обнаженный. Словно сложенный из ледяных иголок. И даже его мужское естество… У него было мужское естество! Йонас содрогнулся при мысли о женщине, которая приняла бы в себя этот острый ледяной клин. И еще раз подумал: быть может, перед ним – Дьявол? Он может принимать любые обличья. Он соблазняет. И его мужское естество – ледяное и причиняет боль ведьмам, которые с ним совокупляются. Но даже если это Дьявол… Какая разница? Что дала Йонасу и Марит их добродетель? Что дал им Бог? Зачем хранить ему верность? Почему бы не сказать «да»? Ведь если Дьявол исполнит то, что обещает, Марит оживет. А если обманет и начнет насмешничать, – Йонас все равно же не собирался жить без Марит. И не имеет значения… Не имеет значения… — Да. Я согласен. Но сначала оживи ее. Ледяное чудовище склонилось к Марит и коснулось пальцем ее лба. Темный цвет начал сходить с ее лица, сменяясь бледностью. Волосы покрыл иней, но зато кровь отхлынула из глаз и веки сомкнулись. А потом она вздохнула. И еще раз. И задышала медленно, как во сне. «Все. Она будет жить. Оставь ее спать здесь, на холоде, хотя бы до утра. Холод целебен для нее сейчас. Потом заберешь. А сейчас – твоя очередь». — Я готов, — сказал Йонас. «Разденься. Мне нужно твое обнаженное тело. И будет больно. Но ты не умрешь. Ты станешь сильнее…» Йонас разделся. Он вообще-то был стеснителен. Даже в супружеской спальне он раздевался, затушив свечу. Но сейчас он был готов на все. Он смотрел на Марит. Она была бледна, но жива. Она дышала. Она спала. Йонас смотрел на Марит, когда ледяное чудовище шагнуло к нему и обняло его. Смотрел, когда ледяные лезвия разрезали его тело и вошли внутрь. Когда холод растекся в его костях, в его крови, в его утробе, в его мозгу. Он смотрел на Марит… Он кричал от боли, но у него не было голоса, и изо рта рвался лишь хрип. Этот хрип ее не разбудил. Потом Йонас упал. Какое-то время он пролежал без чувств. Не долго: он очнулся, – а лунный свет все еще лился сквозь дырявую крышу. «Оденься». Теперь голос внутри звучал гораздо, гораздо ближе, этот голос был частью его. И Йонас чувствовал, что смотрит по сторонам не только своими глазами. Это было ужасно, но, вместе с тем, – он так давно не чувствовал себя таким сильным, таким бодрым. И таким голодным. «Наша первая охота. Сегодня. Нам обоим нужна горячая кровь. И плоть. Мы с тобой иногда должны есть и пить. Сначала вскрыть горло и пить кровь. Потом вскрыть утробу и есть. Сердце, печень, селезенка – лучшее, что есть у человека. А потом грызть кости. Костный мозг. Он насыщает, он чудесно насыщает…» Ужас и омерзение. Яростный голод. Радость и ликование. Сомнение лишь одно: неужели надо оставить здесь Марит? «Да. Холод полезен ей. Тогда она восстановится полностью. Выбирай, на кого мы будем охотиться. Я предпочитаю еще и развлечься, но сегодня я не буду просить у тебя юную деву. Сегодня мне нужна только пища. Да и тебе трудно будет начать с того, кого ты будешь считать невинным созданием. Выбери, кого мы сможем съесть. Только быстрее. Быстрее!» Йонас одевался и думал, кого бы они могли съесть. Все до единого слуги и арендаторы были его людьми. Они его поддержали в беде. Они были его… Друзьями? Нет. Но они были его людьми, и их он не отдаст этой твари и своему голоду. До тех, кто его предал, не добраться быстро. Чужой в доме лишь один. Отец Уле. Священник. Служитель слабого Бога, позволявшего умирать детям. Бога, не способного оживить Марит. Сколько бы он не молился, – Марит бы оставалась мертвой. Он мог бы предложить Йонасу смириться. Смириться, как и положено христианину… Йонас опустился на колени перед Марит и погладил ее по заиндевевшим волосам. Раздался скрип ступеней и на чердак поднялся Одд. А Йонас и забыл обо всех тех, кто искал Марит… Сколько же времени прошло? Неужели они искали так долго? Или он сговорился с ледяным чудовищем так быстро? — Одд, Марит повесилась, — сказал Йонас. Голос его звучал сипло, но это было нормально, естественно. – Я не хочу, чтобы отец Уле знал. Не хочу, чтобы хоть кто-то знал. Пусть она полежит тут. Когда Уле уедет, я отнесу ее вниз. И мы с тобой скажем, что бедная моя Марит легла спать в детской, там, где сложены все игрушки наших малюток, где она весной часто сиживала, и что она заснула там навсегда. Я хочу, чтобы ее похоронили с Ларсом и с нашими детьми, а не на неосвященной земле. Она не заслужила разлуки. Она просто не вынесла мучений. Одд, ты поддержишь меня? Мою ложь? — Конечно. Бедная госпожа… — Хорошо. Оставим ее. Здесь холодно даже для крыс. Ее тела ничто не коснется ночью, а утром, когда проснутся птицы, мы заберем ее. Сейчас иди к жене. И скажи, что Марит спит в детской. И что я не хочу переносить ее, пока в доме священник. И сделай так, чтобы все угомонились, хорошо? Я не хочу, чтобы отец Уле начал любопытствовать. — А если он спросит? — Я пойду к нему сейчас и скажу, что мы нашли ее. Она не в себе и больна. Мы уложили ее спать и лучше ему к ней не приходить, у нее жар. Я с ним поговорю, а ты поговори с остальными. Я хочу, чтобы Марит лежала здесь. А нас с отцом Уле никто не тревожил. — Я все сделаю, господин Йонас. Они спустились вместе. И Йонас пошел в залу, где горели свечи, и где отец Уле читал псалтырь у изголовья гроба. Йонас лишь раз взглянул на Ларса. На его прекрасное, спокойное лицо. А потом подошел к священнику, схватил его за горло и сжал. Слегка. Не до смерти. Тот, который был в нем, знал, как нужно удерживать жизнь. Одной рукой прижимая к себе отца Уле, другой Йонас сорвал ставни с окна и выпрыгнул вместе со своей добычей на улицу. Мело все сильнее, но это было хорошо, – следы заметет. Йонас радовался своей ловкости и силе. Он долго нес горячее тело священника и вдыхал его запах, – такой вкусный! – пока не дошел до деревьев, где бросил отца Уле в глубокий снег. Йонас с улыбкой разделся и отбросил одежду в сторону: чтобы не замарать. Йонас с улыбкой смотрел, как из его пальцев выросли прозрачные ледяные когти. Острые, как бритва. Йонас… Или это был не Йонас? Сейчас он не мог понять, где его чувства, а где – того, другого… Но наслаждение, когда он разрезал священнику шею слева и припал ртом к горячей струе, было огромным. И общим – у них двоих, соединенных в одном теле. Потом он вспорол нутро священника, вырвал сердце и съел, кусая, как яблоко. Вырвал теплую печень и съел ее жадно, – она была мягкой и нежной, как масло. Вырвал селезенку. Потом он грыз кости. Йонас весь перемазался в крови. Но насытившись, он стал таким сильным, что с легкостью выкопал яму в твердой, как железо, земле. Неглубокую яму. Пусть до останков доберутся звери. Забросал грязью и снегом. Омылся снегом. Вымыл волосы. Только потом надел одежду на тело, от которого на морозе шел пар. Побежал к дому, – полный сил, радости, надежд. Утром он снес Марит вниз, в их убогую спаленку возле кухни. Она продолжала спать, но порозовела. А когда она проснулась, он овладел ею. У них так давно не было близости, и Марит не хотела, но она не смела отказать мужу, она никогда не отказывала ему в том, что было его правом. В тот же раз семя Йонаса проросло в ее чреве новой жизнью. И он узнал об этом раньше, чем Марит. Потому что ему подсказал тот, кто теперь жил в его теле. И все действительно переменилось. Один из давних должников вернул деньги. Отстраивать дом Йонас не стал: он все потратил на переезд. Этого хотел от него тот, кто теперь управлял его жизнью. Уехать за океан. Начать новую жизнь в далекой стране, где они смогут стать богаче и счастливее, чем когда-либо могли бы стать здесь, в Норвегии. Йонас предложил своим людям ехать с ним, – почти все согласились. Лишь несколько стариков остались, утверждая, что им не нравятся перемены, произошедшие с их славным молодым господином, они не хотят покидать землю предков, им ничего не нужно, кроме покоя, а как раз покой Йонас им обещать не мог. Лгать он не хотел. Он сомневался, что там, куда они плывут, их ждет покой. Одд тоже поехал с ними. Одд, посеревший от ужаса при виде ожившей Марит. Открывший было рот, чтобы спросить… Но так ничего и не спросивший у Йонаса. Одд, смотревший на Йонаса пристально, пронзительно, иногда – со страхом, но иногда – с благоговением. Он первый заявил, что поддерживает молодого господина и готов переехать со всей семьей. Когда они отъезжали на телегах, нагруженных всем, что было необходимо в пути к морю и по морю, и в первые месяцы на новой земле, из леса вышла ведьма. Местные называли ее троллихой, но Йонас знал, что это просто старая женщина, повредившаяся умом, но овладевшая искусством врачевать животных и людей. Животных ей удавалось исцелить почти всегда, людей – реже. Ведьма куталась в рванье, лицо у нее было сальное и чумазое, в волосах – какие-то ветки, снизанные засушенные ягоды рябины и обрывок красной ленты. Несколько лет назад, когда умирал Свен, Йонас хотел позвать ведьму, потому что сам почти обезумел, глядя, как страдает малыш. Но Марит запретила. Она сказала – это грех. Если им суждено потерять Свена – пусть будет так. Но она не позволит ведьме коснуться его, будь она просто безумная грязная баба, – и тогда от ее лечения не может быть толку! – или настоящая нечисть, и тогда неизвестно, чем им всем придется платить за исцеление Свена. Йонас тайком послал за ведьмой Ингу. И, пока Марит молилась в своей комнате, ведьма пришла к малышу, но помочь не смогла. И платить им не пришлось ничем. Кажется, она искренне сожалела о том, что не смогла спасти мальчика. Кем бы она ни была, – ведьмой, троллихой или сумасшедшей, – она жалела ребенка. Она не была злой. Йонас теперь хорошо знал, что такое – истинное Зло, так что понимал: ведьма скорее на стороне того, что люди называют Добром. Ведьма редко выходила из леса, даже захворавшую скотину и людей несли в лес, в ее жилье. Разве что корова или конь совсем не могли сдвинуться с места или человеку было невыносимо больно, так что переносить его было невозможно. Тогда она могла прийти, да и то – в сумерках. Сейчас же было раннее утро, а она вышла. Встала у колодца и мрачно смотрела на отъезжающих. Йонас с изумлением понял, что все те, кто решил остаться, сгрудились у нее за спиной. И что ведьма совершает руками какие-то странные движения. — Что она делает? – спросил он у Мартина. — Защитные заклинания творит. Странное дело… — От кого защищается? — Да вроде как от нас защищает тех, кто остается. Быть может, ведьма видела, что Йонас уже не один в своем теле? А значит, ведьма была настоящей ведьмой? Или даже троллихой? Йонас усмехнулся и посмотрел на Марит, которую устроили полулежа на подушках. — Тебе удобно? Он хотел купить дорожную карету, но Марит отказалась: лишняя трата, у них не будет времени продавать, да и ломаются кареты на весенних дорогах чаще, чем добротные телеги. — Мне очень хорошо, Йонас. Я счастлива, — Марит улыбнулась и посмотрела вверх, на небо, и голубизна его отразилась в ее глазах. Они отплыли с первыми же кораблями, в самом конце весенних штормов. Йонасу хотелось оказаться на новой земле как можно раньше, чтобы до зимы было больше времени для обустройства. Марит легко перенесла путь, хоть и была беременна. Их первенец в новой жизни родился на новой земле. Они назвали его Ларс. В честь последнего сына, потерянного в старой жизни. После Ларса у них родились Пер, Кнут, Мартин и Одд – в честь лучшего друга и лучшего помощника. Ни одной дочери… Но Йонас жил долго. Он успел увидеть своих внучек. Он разбогател. Он быстро, легко и чудесно разбогател. И все его люди, те, кто последовал за ним, тоже разбогатели, словно часть его благодати, снизошедшей на него в самую страшную ночь в его жизни, коснулась и их. Правда, его людям случалось болеть. И их дети умирали. Или погибали. Все, как у обычных людей. Не так, как у потомков Йонаса. Мальчиков словно ангел прикрывал крыльями. Девочки… Девочки, в сущности, тоже были благополучны. Они не умирали в младенчестве. Не умирали в родах. Лишь одна его внучка погибла: упала с лошади и сломала себе шею. А вот дети его людей умирали. И их женщины погибали в родах. А мужчины – от болезней, от стрел индейцев, от когтей росомахи… Но если другие в Америке не могли устроиться легко и быстро – его люди могли. И они были ему верны. И они его обожали. Благодать, да. Иначе они это не называли. Они не знали, сколько раз он ходил в лес, ловил и убивал. Он предпочитал индейцев. Потом купил себе чернокожих невольников. Сладко было взять юную, совсем юную, с твердыми грудками, с девственным, испуганно сжатым, тесным лоном. Сначала овладеть ею, как мужчина. Наслаждаться ее криками, ее ужасом, ее болью, – а им всегда было больно! Потом пить кровь. Есть сердце и печень. Высасывать кости. Юные девушки доставались ему редко, это было лакомство. Чаще он брал того, кого проще всего было взять. Индейцы пытались охотиться на него. Но он убил всех охотников. И тогда племя ушло. Остались невольники. Они знали. Они боялись. Они пытались колдовать против него, но их боги были слабы – или у них не было хорошего колдуна. Один раз в лесу он столкнулся с другим людоедом. Это был бывший индеец, в которого вселилось что-то… Это что-то охотилось на людей. Они посмотрели друг на друга – и разошлись. Позже Йонас узнал, что индейцы называли таких людоедов «вендиго». Вендиго тоже покинул землю Йонаса. В день свадьбы своей внучки Сигн, Йонас стоял у окна кабинета и смотрел на нарядный сад. На нарядную Сигн в окружении сестер и подруг. Сигн была похожа на Марит. На Марит, которую он похоронил одиннадцать лет назад и по которой до сих пор скучал. Но он уже научился думать о ней без боли. Йонас был абсолютно счастлив в это мгновение. И вдруг тот, кто сидел в нем, тот, кто не разговаривал с ним уже давно, вдруг подал голос: «Двадцать три. Двадцать три человека мы убили и съели. Но твоему преемнику придется уже реже охотиться. Мы с тобой срастались благодаря их крови. Но твоему преемнику придется легче: он примет меня, уже омытого кровью – и твоей, и кровью тех, кого мы ели. Твой час пришел, Йонас. Ты слишком стар. Ты слабеешь. Ты теряешь ловкость. И тебя уже точит болезнь. Это неизбежно – для того, кто носит в себе лед. Тебе будет очень больно умирать, но ты не умрешь, пока твой преемник добровольно не примет меня. Хорошо, что ты его подготовил. Это должен был быть твой старший сын, но я так привык к тебе и позволил тебе так долго жить… Твой сын слишком стар. Зато твой старший внук в лучшем возрасте. Двадцать четыре года. Сильный, красивый, страстный. Любит охотиться. Пока – на животных. Но ему понравится охота на людей». Йонас знал, что этот момент придет. Он надеялся встретить его с честью, но… — Неужели – уже? Я еще не так слаб… «Ты очень слаб. Ты старик. Вся твоя сила – она не твоя, она моя. Я привязался к тебе, Йонас. Ты же мой первый. С остальными я не буду возиться так долго. Как только появятся признаки старения, – я буду их сбрасывать, как изношенную одежду. И брать следующего. Молодого. Разве что кто-то понравится мне так, что я захочу побыть с ним подольше… Но ты этого уже не узнаешь». Йонас содрогнулся. Ледяной демон никогда не говорил так о его потомках. Как изношенная одежда… А потом другая мысль, еще ужаснее, ужалила его. — Я отправлюсь в Ад? – Йонасу стало страшно. Очень страшно. «Я не знаю. Я еще тогда сказал, – я ничего не знаю про ваши души. Они меня не интересуют. Меня интересует одно: ты выбираешь боль – или мы сделаем это быстро?» Йонас зажмурился. Стиснул кулаки. Выбрать боль… Расплатиться болью за преступления. Возможно, тогда он не пойдет в Ад. Его вынудили! Он так страдал… Он потерял все… Он не виноват… Выбрать боль… Заслужить чистилище… И когда-нибудь встретиться с Марит! Нет. Он не хотел боли. Он привык к тому, что его телу хорошо. Он позвонил в колокольчик и послал лакея за Ларсом и Ойвиндом. За своим старшим сыном и старшим внуком. Когда-то он рассказал Ларсу об источнике из благополучия. Только об охоте не говорил. Так посоветовал ему ледяной демон, который жил в нем. «Я предпочитаю сам рассказывать им про охоту». Ларс жил в смиренной готовности принять свою участь – ради семьи, которую он обожал. Но он был уже очень зрелым мужчиной. Старше, чем был Йонас, когда в него вошел ледяной демон. А ледяной демон с тех пор не раз говорил, что Йонаса он выбрал потому, что тот наверняка бы согласился. Но иначе предпочел бы более молодое тело. И Йонас рассказал обо всем Ойвинду. В присутствии Ларса. — Я не знаю, кого из вас он выберет. Согласно договору, это должен быть старший сын. И лишь в случае его смерти – старший сын старшего сына. Но это должен быть молодой мужчина. — Если он, этот… Если он эльф, он будет следовать своему слову, — сказал Ларс. — Вопрос в том, которому из своих слов. Он же сказал, что хочет быть молодым, — сказал Ойвинд. Сейчас они вошли, – счастливые, нарядные, с бутоньерками на парадных фраках, – и тут же, по взгляду Йонаса, поняли, что пришла беда. — Сын мой, внук мой, сегодня я должен умереть. А один из вас должен принять нашего хранителя. Ради благополучия рода. Ради процветания поколений. — Я готов, — они оба произнесли эти слова, Ойвинд лишь ненадолго опередил Ларса. «Ойвинд. Пусть он разденется. И ты раздевайся. А Ларс может уйти. Он мне не нужен. Ты можешь попрощаться. Но не очень долго. И только с этими двумя. Сегодня на празднике я уже хочу быть молодым». Йонас попрощался с сыном и внуком. Поблагодарил Ойвинда за жертву. Попросил Ларса скрывать его, Йонаса, кончину до завтрашнего утра, чтобы не портить Сигн свадьбу. — Скажешь, что я слишком шустро готовился и переутомился, мне надо поспать. Поставь лакея у моего кабинета. Никого не пускайте. Мне нужен отдых. А утром… Думаю, утром обнаружить мою смерть будет не так страшно. Ларс ушел. Йонас и Ойвинд разделись. «Мне интересно, что будет, когда очередной твой потомок окажется мягкосердечным, и охота станет для него не радостью, а мукой. Когда-нибудь будет и такой. Мне интересно, что он сделает, когда узнает, что не сможет отказаться от нашего договора, потому что, лишившись моей милости и моей магии, тот час же погибнут все, кого он любит. Погибнут все твои потомки, Йонас. Не помню, упоминал ли я об этом… Он будет страдать, но продолжит подчиняться мне? Или предпочтет смерть для всех? Люди радуют меня своим многообразием. Иногда они ведут себя совсем не так, как от них ждешь. Выступают против здравого смысла. Хорошо, что ты не таков. И мой новый партнер, – он еще лучше тебя. Мы с ним чудесно проведем несколько десятилетий. Хотя с тобой тоже было хорошо, Йонас. Я рад, что выбрал тебя. Ты же так и не догадался, что это я сделал тебя Иовом? Я был твоим проклятием? Я разорил тебя… Я проходил ночью среди твоих полей – и они умирали. Я входил в твои хлева – и животные заболевали. Я прикасался к твоим детям – и они были обречены. Это я коснулся льда, когда твой последний сын катался на коньках, – и лед повиновался мне, лед расступился! Я не был уверен, чтоб получу тебя, но сама по себе игра была веселой. Я люблю играть со смертными, Йонас. Мне было с тобой хорошо…» Йонас оцепенел. Секунды уходили, последние секунды, а ему столько надо было понять, обдумать, вспомнить, выстроить логическую цепочку… Но времени не было, совсем не было! Как не было и причин не верить ледяному демону. Это он уничтожил все. А потом погубил душу Йонаса. И погубит души его потомков. И ничего, ничего нельзя сделать, ничего… И даже тогда, когда Йонас стоял с Марит на руках на чердаке, – даже тогда ничего нельзя было сделать. Он не сказал бы: «Нет». Потому что был выбор между смертью и неведомым. И он выбрал неведомое. Он еще мог успеть раскаяться. Но он не раскаивался. Он только сожалел о том, что когда-то эта тварь выбрала именно его. Йонас думал, он успеет подготовиться к смерти, но не успел. Оказалось, что это невозможно: подготовиться к мгновению, когда все твое существо режут в клочья десятки, сотни ледяных лезвий. Он умер от боли. Наверное, она не была долгой в представлении ледяного демона. Не такой долгой, как страдание болезни. Но даже если в мире прошла минута, – Йонас целую вечность умирал, разрезаемый на куски ледяными лезвиями. Из сада доносился смех. Скрипачи настраивали скрипки. Благоухали магнолии. Ойвинд поднялся с пола, посмотрел на обнаженное, как-то разом сморщившееся, постаревшее тело деда. Одел сначала его, – ведь трупы быстро коченеют, теряют гибкость, – и уложил на диван. Оделся сам. Пошел к двери, но вернулся. Выпустил ледяные когти и провел вдоль тела Йонаса. Вот так. Теперь он, как ледышка. А то на такой жаре к утру он бы начал разлагаться, и в глазах у него уже кишели бы опарыши. Теперь же ни одна муха даже не влетит в эту комнату. Утром дед будет свеженький, как будто помер пару часов назад. Ойвинд вышел и приказал чернокожему лакею стеречь и ни в коем случае не тревожить господина. — У деда плохое настроение из-за того, что он не потанцует на свадьбе Сигн. А ты же знаешь, какой он, когда зол, — Ойвинд подмигнул лакею, с наслаждением отмечая, как посерело от ужаса лицо чернокожего. Отлично. Просто отлично. Сколько тут вокруг вкусного страха. И сладкого счастья. Сколько любви, – он мог просто купаться в ней! Он обожал это чувство. Любящие семьи. Друзья. Братья по оружию. Да, когда-нибудь надо поучаствовать в войне и насладиться чувством боевого братства. Всем лучшим, что могут дать люди. И всем худшим… Люди. Как это странно: все считали, что эти слабые, глупые, краткоживущие существа сильны в одном, – быстро плодятся. Но оказалось, от них можно получить столько хорошего. Их любовь не слабее, чем у альвов и ванов. Их ненависть не менее яростна. Они так же умеют наслаждаться болью, как йотуны. Они мало живут и уязвимы, но магия может их подпитать. Бессмертными им не стать, но и не нужно. Главное не бессмертие. Главное – то, что они способны испытывать. И делать. Во имя любви и дружбы. Ради детей. Ради того, что они считают отчизной. Ради мести… Из зависти… Тем, кого они называют богами, впору иногда позавидовать им! Ойвинд рассмеялся. И почти тут же столкнулся с отцом. — Ойвинд, как?.. Как там?.. Ларс совсем не умел сдерживать эмоции. Он выглядел серым. Несчастным. Больным. — Дедушка спокойно скончался. Я поставил на страже черномазого и запугал его как следует. А тело заморозил. Так что можешь не тревожиться ни о чем. — Я не могу… — Надо. Будь сильным. Все мужчины нашего рода должны быть сильными. И тогда благодать пребудет с нами до конца времен. Ларс судорожно сглотнул. — Ойвинд? — Что, отец? — В тебе… В тебе остался Ойвинд? Хоть немного? — Большая часть меня сейчас – Ойвинд. Но наш благодетель не дремлет, как обычно. Он наслаждается. — Чем? — Праздником, конечно. Этим чудесным летним днем. А еще… Ойвинд внезапно оборвал речь и Ларс уточнил: — Чем еще? — Ему нравится музыка, — солнечно улыбнулся Ойвинд. На самом деле, он думал об охоте. Уже этой ночью ему нужно будет скрепить их соединение кровью и плотью. И, хотя дед брал индейцев и черных, он возьмет белую девчонку. Он уже приглядел ее. Не родня. И даже не родня тех, кто приплыл с его дедом. Сирота, ее удочерила одна из теток, у которой рождались только сыновья, а она хотела девочку. Семнадцать лет, свежа и ароматна, как яблоко. Волосы цвета спелой пшеницы. Кожа под платьем, где ее не касалось солнце, должно быть, как сливки. И волосы везде светлые… Такого лакомства у него еще не было. У его благодетеля. Ойвинд тоже ее хотел, хотя убивать человека ему придется впервые. Но он предвкушал наслаждение. Он унесет ее в лес и всласть попирует. А потом вернется, чтобы утром с подобающей печалью обнаружить кончину деда. Но пока этот день длится и переходит в вечер, – он будет с ней танцевать, чтобы касаться ее руки, чтобы любоваться ее улыбкой, сиянием ее глаз, ее румянцем, вдыхать ее аромат. Как чудесно пахнут люди, когда они молоды! Особенно девушки. Как же ее зову-то? Сара. Да, Сара. Тетка взяла ее двухлетней и уже с именем. Сара. Какая хорошая у него будет нынче охота…