Темная сторона

Винсент вышел из спальни в начале десятого на запах кофе. Спал он странно, будто тоже «под транками», провалился в черную зловонную яму и не помнил, что ему снилось, но ощущения были какими-то гадкими, поэтому он предпочел больше не засыпать. Кристен, по-прежнему, крепко спала, но уже не выглядела неживой, она перевернулась на бок и завернулась в одеяло, ресницы ее дрожали, ей явно что-то снилось, и хотелось верить, что не кошмар. Осторожно, чтобы не разбудить, Винсент коснулся губами ее лба. Шон развернул на кухне бурную деятельность. Стол был заставлен пакетами из службы доставки. На сковороде жарился бекон, и кофе пах просто умопомрачительно. Винсент заглянул в пакет, нашел упаковку с маффинами и извлек один. — Ты вообще спал? — спросил он, усаживаясь на край стола. Шон как будто и не раздевался со вчерашнего вечера. Он был одет в ту же футболку и в те же джинсы. Винсент подумал, что он совершенно потрясающе смотрится со спины, и за его манипуляциями у плиты можно смотреть бесконечно. Если, конечно, силы воли хватит, — просто смотреть. — Спал, — отозвался Шон, — Немного. Как-то не спалось. Он обернулся к Винсенту. — Кофе? — Угу... Винсент подошел и сделал глоток из его чашки, запивая маффин. — М-м, вкусно! — Яичницу будешь? — Давай. — Как там Белоснежка? Винсент застонал и поперхнулся кофе. — Ох, прекрати! — выдохнул он, откашлявшись, — Я боюсь твоих сказочных ассоциаций! И твоих фантазий на тему! Шон весело фыркнул. — Однотипных? — Достаточно однотипных, чтобы быть пугающими до дрожи! — Мне казалось, это интересно: ты называешь персонаж, — я придумываю сказку. Ладно, согласен, все мои сказки одинаковые и фантазией не блещут. Шон сделал грустное лицо. — Еще скажи, что мои слова тебя задели, — удивился Винсент. — Конечно. Еще как. Обидеть художника, знаешь, очень просто. И внушить ему комплексы, что он бездарен и повторяется. А, между прочим, нормальный маньяк должен повторяться. Это называется «почерк». — Шон, все это не смешно. Винсент смотрел на него в замешательстве, не вполне понимая, как реагировать. Слова Шона можно было счесть шуткой, но они не звучали, как шутка, и у него был странно одухотворенный взгляд, и движения казались какими-то дерганными. — Все утро думал об этом, — Шон разбил в сковородку несколько яиц и уменьшил нагрев конфорки, — Хорошо, допустим, Белоснежка свое отыграла. И это была отличная игра, мне понравилось. Но есть более простая и просто-таки классическая история. О Красной Шапочке... Он отвернулся от плиты и тоже глотнул кофе из чашки. — Смотри, Красная Шапочка доверяет Волку. Она не считает его чудовищем, она даже и Волком-то его не считает. Она, может быть, вообще с ним давно знакома, это ее добрый, милый и обходительный сосед. А ночами она спит и не знает, что в полнолуние сосед становится меховым и клыкастым. Может быть, даже не полностью меховым, а как луп-гару. Тело человека, голова волка... Винсент смотрел на него с ужасом, — смотрел в глаза, видя, как они темнеют, как разгораются азартом, как расширяется зрачок, почти перекрывая радужку. И ему показалось, что оттуда, из глубины, на него со злым любопытством смотрит не Шон, а кто-то другой, что-то другое, чужое и страшное, то, что знает так же хорошо, как и Винсент, эта сказка на самом деле не сказка. — Казалось бы, все просто, — продолжал Шон развивать свою мысль, — Но интересно, кто такой в этой истории Охотник. И нужна ли ему волчья шкура и победа добра над злом. В его примитивном понимании, что такое хорошо и плохо? А может быть, он захочет присоединиться к пиршеству Волка и Красной Шапочки и съест бабушку с ними вместе? Потому что, не забываем, на дворе четырнадцатый век, зима, голод. А бабушка все равно уже стала похлебкой, так что, почему бы и нет, в конце концов... Что думаешь? Чью роль ты бы выбрал, Винсент? Охотник, Волк или Красная Шапочка? — Перестань, — прошептал Винсент немеющими губами, — Пожалуйста, перестань. Шон смотрел на него удивленно, не понимая, что его так потрясло. — В эту сказку уже сыграли. Давно. Семнадцать лет назад. Красная Шапочка мертва. Охотник и Волк съели похлебку. Потому что ты прав: зима, холод, и бабушке уже все равно. Ты бы нашел общий язык с моей сестрой. С моей другой сестрой, — с Селмой. И выбора у меня нет. Я, как это ни парадоксально, в этой сказке должен быть Волком. Чувствуя, как глаза наполняются слезами, Винсент шагнул к Шону и обнял так крепко, насколько хватило сил. — Когда играешь так, как ты любишь, неизвестно, во что это может вылиться, — пробормотал он, пытаясь совладать с голосом, — Это тебе и нравится, правда? Непредсказуемость... Господи, ну как так получается, что в одном человеке сочетается самое хорошее и самое ужасное, что только может быть?! Шон замер на миг, будто хотел что-то сказать, но передумал, и просто обнял его в ответ. Яичница получилась суховатой, но они все равно ее съели, поделив пополам. Шон ни о чем не спрашивал, но Винсент и так понимал, что он ждет от него объяснений. Все это время он думал, с чего начать и как рассказать всю эту жуткую и бредовую историю их семьи, чтобы она выглядела хоть сколько-то правдоподобно. В итоге Винсент начал с того, что поверить в такое все равно невозможно, но — ты хотел знать, поэтому слушай. Шон слушал с таким интересом, и смотрел с таким счастливым изумлением, словно ребенок, воочию увидевший Санта Клауса и убедившийся, что чудеса в этом мире бывают. Он в это, в общем-то, верил, но верить и знать — это ведь не одно и то же! Винсент даже почувствовал вдохновение и рассказ его, поначалу унылый, расцветился яркими красками и леденящими душу подробностями. — Я как будто в кошмарном сне. Понимаю, что нужно что-то делать, как-то со всем этим разбираться, а я думаю только о том, чтобы проснуться, — закончил он. Шон ничего не ответил, поглощенный собственными мыслями. Казалось, каждое мгновение в его голове происходят маленькие новые открытия, одно другого вдохновеннее и интересней. — Я ведь чувствовал что-то такое! — наконец, проговорил он, — Видел в тебе! С самого начала, еще когда ты только появился у меня на катере! Только не мог понять, что именно. И в Кристен, кстати, это тоже есть. Нечто нечеловеческое! — Ой, перестань, пожалуйста, нагнетать мистицизм, — поморщился Винсент. Он боялся, что именно так все и будет. И теперь этот сияющий взгляд и эта неуместная радость здорово его раздражали. — Как я могу не нагнетать? Ведь это значит, я не настолько болен на голову, как некоторые думают! Ведь это меняет все! Черт! Если они, в самом деле, есть. Духи... Существа из каких-то других миров... Да мало ли кто еще! — Инопланетяне, — вздохнул Винсент. — Может, и они тоже. — Не хочу тебя огорчать, но я думаю, это именно что мистификация. Я не понимаю, как это сделано и для чего. Но все может быть объяснено рационально, если думать именно в эту сторону и не вестись на мистическую лабуду. Но к тебе это не по адресу, конечно... — Ты же видел монстра, — удивился Шон. — Видел... Но чем больше проходит времени, тем сильнее я сомневаюсь. Это могла быть какая-то инсценировка. Или наркотики. Хотя я ничего не ел и не пил перед этим... Черт, Шон, я не знаю! Но рациональное объяснение должно быть! Шон молчал какое-то время, напряженно жуя маффин. — Я хочу увидеть твоего отца. Это можно как-то устроить? — Можно... Но если я вернусь домой, мне придется пройти гребаный ритуал. Селма меня заставит. Будет давить на жалость, на совесть... пока я не сдамся. — Если ты считаешь его мистификацией, то чего боишься? — Боюсь того, чего не понимаю. Эта история тянется бог знает сколько лет. Не знаю, как насчет более древних времен, — все может быть выдумкой. Но мой дед и мой отец совершенно определенно проходили ритуал и становились убийцами. Против воли. Почему? Селма видела монстра внутри них, — почему? — Может быть, потому что он там есть? Не понимаю, почему тебе так трудно в это поверить? Потрясающая упертость, ты не веришь даже собственным глазам, потому что привык считать, что чего-то «не бывает»! Девочка-тьма дарит мне драгоценные камни, каждый раз утром я нахожу один у себя в руке. Откуда они берутся? — Этому тоже может быть рациональное объяснение. — Какое? — Ты находишь эти камни заранее, перед тем, как везти кого-то в джунгли. Может быть, в местной лавке покупаешь, не знаю... И вычеркиваешь сей факт из памяти, потому что помнить об этом тебе не надо. Потому что у тебя есть история в голове, которую ты играешь. Потому что так тебе интереснее. — У меня нет провалов памяти. Дней, часов, минут, в которые я не помнил бы, что делал. — Естественно. Ты их не хочешь видеть. Тебя устраивает все, как есть. Ты и твоя больная голова существуете в абсолютном консенсусе! — Ну, отлично! И, по-твоему, я должен убедить себя этот консенсус разорвать и придумать себе несуществующие провалы памяти?! — Ты спросил, какое может быть рациональное объяснение. Я привел пример, только и всего! В кухню, покачиваясь, вошла Кристен. Она двигалась, как сомнамбула, и даже, кажется, не могла по-настоящему открыть глаза. — Очень хочется спать, но есть тоже хочется. У вас тут вкусно пахнет... А еще вы так орете! Винсент поднялся ей навстречу. — Извини, что разбудили. Что ты будешь? Яичница, бекон, тосты? — Все буду. — Как ты себя чувствуешь? — Никак. В голове туман. Вспоминаю о чем-нибудь ужасном и — никаких эмоций. Такой кайф... Винсент усадил ее за стол. — Начинай с тостов. Кофе сейчас налью... Двух яиц хватит? — обернулся он от плиты. — Наверное. — Кристен, ты знаешь про монстра? — спросил ее Шон. Кристен, которая устроила голову на локте и, похоже, собиралась продолжить спать за столом, с усилием открыла глаза. Посмотрела на него удивленно. — Знаю, конечно. — Откуда? Девочка фыркнула. — Нужно быть глухим, слепым и безмозглым, чтобы ничего не видеть и не знать, — она подняла глаза к потолку, — Прости мама, прости Винсент. Но это так. Винсент посмотрел на нее с укором, но Кристен в это время укладывала на хлеб кусочки ветчины, поэтому все пропустила. — Мне никогда ничего не рассказывали, — сказал Винсент. — Мне тоже, — ответила Кристен, — Ко мне всегда относились так, будто я какое-то домашнее животное или вообще пустое место. Стоит попасться кому-то на пути, только и слышишь: иди в свою комнату, займись чем-нибудь полезным, ты сделала все домашние задания? Ладно, это не важно... Когда тебя не воспринимают всерьез и уверены, что твой интеллект не выше, чем у насекомого, это даже удобно. Отец и Селма всегда вели себя странно и даже не пытались это скрывать. Как два заговорщика, постоянно запирались в отцовском кабинете, причем с такими лицами, что сразу становилось понятно, они там что-то замышляют. Под дверью подслушать, о чем они говорят, было невозможно, а вот под окном — запросто. Особенно летом. — И что ты узнала? — Много интересного. Такого, что порой волосы шевелились на голове, и приходилось пальцы кусать, чтобы не завизжать и не убежать, куда глаза глядят, только бы подальше. Жить в фильме ужасов это так себе удовольствие. — Твоя жизнь не была бы похожа на фильм ужасов, если бы ты не лезла, куда не просят, — проворчал Винсент, ставя перед ней чашку кофе. — Согласна, — грустно кивнула Кристен, делая глоток, — Или хотя бы помалкивала, когда не спрашивают. Тогда Саймон остался бы жив, и все шло бы по плану. Они посмотрели друг на друга, и Винсент отвел взгляд, испугавшись серьезных, больных глаз сестры. Это она так выросла за одну ночь? Или — давно уже, только он не замечал? — Ты видела его когда-нибудь? Ледяного великана внутри отца? — спросил он, садясь с ней рядом. — Нет. Только Селма его видела. — Почему же ты поверила во все это? — Если бы они мне рассказывали страшные сказки, — может быть, и не поверила бы. Но они обсуждали все между собой. На полном серьезе. Иногда папа плакал. Селма утешала его... Они о многом говорили. О том, что Саймон не знает, что ему предстоит, думает, наивный глупец, что какую-то светлую силу в себя примет, а на самом деле такой кошмар. О том, что наивными глупцами были все, пока не проходили ритуал, потому что правду никто заранее не рассказывает, во избежание проблем. О том, как это ужасно, когда понимаешь, что с тобой произошло. И поделать уже ничего не можешь. Потому что, хотя и кажется, что ты — это все еще ты, но, на самом деле, ты марионетка того, кто сидит у тебя внутри. И будешь делать то, что он захочет. По сути, семья просто приносит тебя в жертву. Ради общего блага. Винсент подавленно молчал. — Я сделала вид, что интересуюсь историей семьи, — продолжала Кристен, — Хотя, почему сделала вид, мне и правда было интересно. Я смотрела семейные альбомы. Видела фотографии... Чтобы сопоставить факты, не нужно быть семи пядей во лбу. С тех времен, когда появилась семейная хроника, ни один мужчина в нашей семье не умирал насильственной смертью. Даже во время войн, ни в Первую мировую, ни во Вторую никто не погиб. Хотя многие воевали. Никто не болел. Никто не попадал под машину. Ни одного несчастного случая. Когда составляешь сводную таблицу, становится по-настоящему жутковато. При этом девчонки и болели и умирали, как и положено. — Почему ты не рассказала мне обо всем? — Как это ты себе представляешь? Знаешь, Винс, в папе живет монстр?.. Ну, а потом — зачем? Тебя это все никак не касалось. Ты мог вообще всю жизнь об этом не узнать. Жил бы себе счастливо, делал все, что хотел. Расплачиваться за всех должен был Саймон, а потом Эван. После этого, старший сын Эвана. Из-за меня все пошло наперекосяк. — Может быть, ты знаешь, как это прекратить? — Я об этом думала... — Кристен вздохнула, — Никак невозможно это прекратить. Это семейное проклятие и ничего не поделаешь. Но ты не бойся. Я буду с тобой. Как Селма была с папой. Всегда буду рядом. И он, — она посмотрела на Шона, — Тоже будет. Ему плевать, если ты станешь убийцей. Мне тоже. Вместе мы справимся. Только тебе придется жениться и нарожать детей, — монстру нужен наследник. Шон закрыл лицо ладонью, чтобы скрыть душивший его смех. Винсент резко поднялся. — Да вы рехнулись! — воскликнул он, — Что значит — наплевать? Мне — не плевать! Я этого не хочу! — А что? — вяло удивилась Кристен, — Выбора все равно нет. — Подождите, — сказал Шон, — А что, за Винсом не Эван разве будет наследником? Кристен задумалась. — Может и Эван... — Ну вот, по крайней мере, от женитьбы и детей мы избавились. Винсент сурово смотрел в его смеющиеся глаза. — Все это совсем не повод для веселья. — Не повод, ты прав. И я тоже не хочу, чтобы в тебе сидел какой-то монстр. — И что мы будем делать? — Не имею представления, — Шон отправился к плите и налил себе еще кофе, — Никаких идей вообще. Нам нужно найти людей, которые во всем этом разбираются. Если мир духов существует, — давай все-таки предположим на мгновение, что так оно и есть, — не может быть, чтобы только мы об этом знали. Нужно поговорить с Шеймусом. — А при чем тут Шеймус? — Он умеет находить людей даже самых редких специальностей. — Почему он станет это делать, вместо того, чтобы вызвать «неотложку»? — Попробуем его убедить.