Темная сторона

Селма была похожа на брата и сестру. Они все были похожи, будто сделанные по одному лекалу. Судя по фотографии с траурной лентой, стоящей на каминной полке в гостиной, Саймон тоже являлся одной из вариаций на тему. Казалось, природа училась на детях Ларса Хельстада, как из одного и того же набора запчастей собрать четырех разных людей, постепенно совершенствуясь. Саймон получился самой неудачной моделью, – слишком бесцветный, слишком резкие черты лица. А Кристен вышла самой хорошенькой. Хотя, конечно, трудно сравнивать людей сорока и пятнадцати лет, юное создание всегда окажется в выигрыше. Анна пыталась понять, на кого они похожи, — на мать или на отца. Но и это оказалось непросто. Удивительным образом супруги Хельстад выглядели одинаковыми. Оба светловолосые, светлоглазые, совершенно классический нордический фенотип. — Ваша мама тоже из Норвегии? – спросила Анна, оборачиваясь к Селме. — Мамины предки приехали из Германии. Семья владела мебельной фабрикой в Мюнхене. После смерти отца, прадед оставил все младшему брату и отправился покорять Америку. Открыл здесь филиал, расширил производство и преуспел. — Очень интересно было бы взглянуть на ваше генеалогическое древо. — Его никто не составлял. Но я понимаю, о чем вы. Не все наши предки выходцы из Скандинавии и Германии. Бабушка со стороны отца была еврейкой. У жены Саймона в роду есть французы. Не думаю, чтобы происхождение имело значение… — А Италия? Греция? Ирландия? Россия? — Насколько я знаю, нет. Вы видите в этом какую-то систему? — Не знаю, имеет ли это значение или просто совпадение, но вы нигде не пересекались с другими сильными божествами. Можно не исповедовать культ, можно не помнить и не верить, более того, можно быть истовым христианином, но в крови по-прежнему живет сила древних богов, которых почитали наши предки, — Анна помолчала, пристально глядя на Селму, и по позвоночнику пробежал волнующий холодок. Так обыкновенно и буднично прозвучали ее слова. Так спокойно и без удивления приняла их Селма. Будто это само собой разумелось. Будто боги действительно жили здесь. Будто не обрывалась связь времен, и все, во что они с Алексом верили, на что надеялись, к чему так жаждали прикоснуться, на самом деле, существовало всегда. Только раньше они не могли это найти, как ни пытались. Но вот случилось чудо, – и они здесь, в этом совершенно обычном доме, где живет древняя магия. А эта измученная женщина была ее хранительницей всю свою жизнь. — Вы, в самом деле, его видите? – спросила Анна, и слова ее невольно прозвучали с какой-то жалобной надеждой. По лицу Селмы скользнула тень. — Ледяного великана? Всегда видела, — вздохнула она, — Но сейчас кто угодно может. — То есть? – удивилась Анна. — Хотите, взгляните сами, тогда поймете. Селма обернулась к креслам у кофейного столика, в которых расположились Винсент с Кристен и приехавшие с ними гости. Она все еще не вполне понимала, как к этому относиться. Злиться ли на брата за то, что он вовлек посторонних людей в их семейные дела, раскрыл им тайну. Ужасаться ли тому, что все, что много лет шло своим чередом, теперь разрушено и уже точно не будет, как прежде. Или следует радоваться переменам. Тому, что может быть, кто-то сумеет – или хотя бы попытается! — освободить их всех от проклятия и ее саму хотя бы от части проблем. Не будет требовать от нее принятия решений. Что-то возьмет на себя. Все к лучшему? Или станет только хуже? Ведь это только кажется, что хуже быть уже не может… Может… Когда-то Селма во всем полагалась на отца и на Саймона. Имея прочную опору под ногами, проще и спокойнее было нести груз семейной тайны и верить в величие своей миссии. Но потом обе опоры рухнули в одночасье. То, что Селма считала незыблемым, оказалось иллюзий. И нести ответственность за живых и за мертвых выпало ей. Селма старалась выглядеть сильной и уверенной в себе, но сама-то понимала, что не справляется. Это папа мог сказать, как следует поступать, и все его слушались. А она ни для кого не авторитет. Без папы и Саймона их всех завертело в хаосе, и она не могла помочь никому, – ни маме, ни брату с сестрой… В последние годы Селма все больше жалела, что не вышла замуж. Да, она не встретила никого, кто хоть сколько-то походил бы на отца. Да, она не перестала чувствовать снисходительное презрение ко всем знакомым особям мужского пола. Но нужно было пересилить себя, нужно было смириться с несовершенством этого мира и научиться с ним существовать. Отец пытался убедить ее в этом, однако Селма всегда с негодованием отвергала его попытки выдать ее замуж. В конце концов, отец смирился. Наверное, даже с облегчением. Но вот теперь она осталась совершенно одна. Нет, девственницей Селма не была, что бы ни думал Винсент. Но все ее отношения получились какими-то дурацкими, их и отношениями-то назвать было сложно. На последнем курсе университета на вечеринке у соседки по комнате Селма трахнулась с парнем практически на спор, в качестве доказательства того, что она вполне себе тоже «может». Они были пьяны, им было весело, соитие вышло неловким и каким-то ненастоящим. Наутро Селма пыталась вспомнить, действительно ли что-то было, и она распрощалась с девственностью. В итоге решила считать, что спор она выиграла, а остальное – неважно. Спустя пару лет в ее жизни появился Гэвин, глава благотворительной организации, занимавшейся помощью нелегальным эмигрантам, в работе которой в то время Селма активно принимала участие. Их объединило общее дело, которым оба были очень увлечены, они сдружились, и в один прекрасный момент дружба как-то случайно дополнилась сексом. Это было приятное времяпровождение и ничего более. Гэвин был счастливо женат, Селму это вполне устраивало, серьезных отношений никто из них не планировал. Секс от случая к случаю на диване в приемной или в кабинете на столе приятно разнообразил их рабочие будни. И закончился он так же необременительно, как и начался, — когда наскучил. А вскоре закончилась и их совместная работа, когда головной офис решил закрыть филиал в Балтиморе. Гэвин с семьей уехал куда-то на восточное побережье, и Селма потеряла с ним контакт. Наверное, ей следовало принять ухаживания кого-нибудь из друзей семьи. Даже сейчас найти супруга было вполне возможно, но мысль о том, как она сможет посвятить постороннего человека в их проблемы, приводила Селму в смятение. Все слишком сложно, слишком запутано. А так, как раньше, чтобы иметь тайны от членов семьи, – теперь не получится. Ничего уже не получится. Ей и любовника уже не завести. Она никогда не умела это делать так лихо и запросто, как обаятельный красавчик Винсент. Даже в лучшие свои годы. Да и не встречались ей такие мужики, от одного взгляда на которых понимаешь, что пойдешь за ним, куда он скажет, и будешь делать то, что скажет… Винсенту повезло, а все, что остается ей — это немножко зависти и немножко сожаления. Ей уже под сорок, ее время прошло, у нее никогда не будет никого похожего. Шон вел себя подчеркнуто вежливо, и в отличие от специалистов по мифологии, в основном молчал. Но было понятно, что в этой странной компании именно он принимает решения. По тому, как все они смотрели на него. Будто ждали чего-то. Словно почувствовав ее взгляд, Шон поднялся, поставив на столик чашечку с кофе. — Селма, я могу сейчас увидеть вашего отца? — Можете. — И мы можем присоединиться? – спросила Анна. — Я думаю, можно пойти всем, — сказала Селма, — Отец уже несколько дней не приходил в сознание. Мне кажется, его уже… там нет. И выглядит он очень странно. Вы поймете, когда увидите. Я стараюсь поменьше людей допускать сейчас к нему. Только сиделку, которая с нами уже несколько месяцев. И личного врача. Они не спрашивают и не удивляются, может быть, привыкли, потому что видели изменения изо дня в день. А может быть, они сочли, что лучше не спрашивать. Не нужно было обладать какими-то особенными способностями, чтобы понимать, что с Ларсом Хельстадом что-то не так. От него уже ничего не осталось. Его плоть истончилась и стала почти прозрачной, и, казалось, просвечивала синим. — Врач удивляется, за счет чего он живет. Но он живет. Селма подняла взгляд на датчики у изголовья отцовской кровати, мерно отсчитывающие сердечный ритм. — Он не ест и не пьет, питается внутривенно, все органы почти отказали. Работает только сердце. Затаив дыхание, Шон подошел к умирающему ближе. Он видел синий свет, сочащийся из-под воскового цвета кожи, и не хотел верить глазам своим. Потому что это приводило его в отчаяние. Там внутри определенно что-то было. Кто-то был. Кто-то живой, подвижный. Выглядело это настолько странно, что взгляд не мог сфокусироваться. Глаза не понимали, что им видеть, либо одно, либо другое, – но не все сразу. Существо, созданное из желеобразной, будто наполненной кристалликами льда массы, находилось внутри другого, созданного из плоти и крови, теплого. Как вообще возможен такой симбиоз? Чудовище, казалось, дремало, но когда Шон склонился над телом умирающего, оно встрепенулось и открыло глаза. От неожиданности Шон отшатнулся. Ледяной великан смотрел на него удивительными, сияющими хрустальной синевой глазами. Это были глаза ангела, завораживающие и пугающие до оцепенения. Требовалось изрядное усилие воли, чтобы не вогнать в один из этих глаз нож. Шон, может быть, и попытался бы, — что если ему удалось бы добить Ларса Хельстада, и, лишившись оболочки, чудовище сгинуло бы в Йотунхейм? Но он промедлил, и тех нескольких секунд, что они с йотуном смотрели друг другу в глаза, Шону хватило, чтобы понять, что ничего не получится. В почти разрушенной человеческой оболочке йотун нисколько не ослабел. Древнее, бессмертное, безжалостное существо было неизмеримо сильнее человека и могло бы убить его одним движением, разрезать надвое острым когтем, который прятался внутри расслабленно лежащей на простыне руки. Оно являлось хозяином этого тела, оно повелевало и управляло. Оно сокрушало и размалывало в пыль жалкую человеческую волю, так же, должно быть, как человек мог бы сокрушить волю животного, сумей он вселиться в его тело. Совершенно невозможно было отдать ему Винсента… До последнего не разрывая контакта глаз, Шон склонился ниже, к самому уху умирающего. Почти прикоснувшись щекой к его щеке, он почувствовал исходящий из-под иссохшей пергаментной кожи жуткий вымораживающий холод. — Возьми меня, — прошептал он. — Ты мне не нужен, — едва слышно прошелестели губы Ларса Хельстада, — Ты чужой. — Ты связан договором? — Он связан договором. Я не могу больше поддерживать в нем жизнь. Все должно случиться сегодня или я буду считать, что договор расторгнут. Они умрут. — Не сегодня. Завтра. Когда все уедут на похороны Саймона. — Я не собираюсь ждать до завтра. — Ты подождешь. Думаю, тебе не очень хочется возвращаться в Йотунхейм, верно? Монстр скрежетнул зубами. — Хорошо. Завтра. Завтра – последний срок. Никто не слышал, о чем они говорили. Этнографы, Винсент и Кристен стояли у двери, не осмеливаясь подойти ближе. Никто, кроме Селмы и Шона не видел чудовище, но все видели странное голубое свечение над телом умирающего, видели синий свет, льющийся из его внезапно открывшихся глаз. Если у кого-то и были сомнения, то после этого их не осталось. Ларса Хельстада внутри этого тела уже не было, Шон говорил с йотуном. После того, как чудовище закрыло глаза, и это невероятное синее сияние скрылось под его сомкнутыми веками, Анна первая отважилась приблизиться. Ей было так страшно, что подгибались колени, и она не решилась подойти слишком близко, оставив Шона между собой и неподвижно лежащим на кровати телом. Вслед за ней очень тихо подошел Алекс. Остальные приближаться не стали. Наследникам Ларса Хельстада не было необходимости что-то видеть. Кристен намертво вцепилась в руку Винсента, будто его могли отобрать у нее прямо сейчас. Винсент смотрел на Шона, пытаясь по выражению его лица прочитать свой приговор. А Селма смотрела куда-то в сторону безучастным взглядом. Шон кивком головы указал им на выход. И все так поспешно покинули комнату, будто боялись, что на них могут напасть. И только вернувшись в гостиную, смогли перевести дух. — Ты говорил с ним, — удивленно глядя на Шона, сказала Селма. — А ты – нет? — Я никогда не пыталась. Я не знала, что он сможет… захочет… — Может быть, он и не стал бы. Но он в отчаянном положении. Ему нужно переселяться. — Что ты сказал ему? — На следующий день после похорон. Селма медленно кивнула. — Хорошо… У нас есть еще два дня. Я боялась каждую минуту, что он может уйти и разорвать договор. Что произошло бы тогда? Мы все просто упали бы замертво? — Об этом я не стал его спрашивать. Мне не показалось, что он расположен вести пространный дружеский диалог. — Поразительно! Вы говорили с йотуном! Это же поистине поразительно! — воскликнул Алекс. Он обернулся к жене. — Анна, ты понимаешь, что произошло сейчас?! Анна ничего не отвечала. Она все еще не могла оправиться от страха, и была не в состоянии разделить этот исследовательский азарт. — Это чудо! — продолжил Алекс, — Но, Господи Иисусе, что же нам с ним делать?! Анна зажмурилась на миг: бежать, бежать отсюда как можно дальше. И постараться забыть. — У меня в голове полнейший сумбур, — проговорила она, — Мы должны что-то придумать. Но что?.. Мы слишком мало знаем. Нам нужно постараться найти кого-то, кто знает больше… Посоветоваться? С кем? Она растеряно посмотрела на Алекса. Тот покачал головой. — Советоваться всегда приходили к нам, дорогая. Нет таких знаний, за которыми мы могли бы к кому-то пойти. И нет времени закапываться в источники. — Свежий взгляд? Новые идеи? Может быть, написать Ингрид? Слейпниру? Анна обернулась к Селме. — У вас ведь есть вай-фай? — Конечно. — Нам нужно немного времени. — До вечера, — сказал Шон, — Пишите, кому хотите. Но никаких имен и описаний уголовно наказуемых деяний. — Это само собой разумеется, — обиделась Анна. И они с Алексом удалились в отведенную им комнату. Селма занялась подготовкой к похоронам. Она удивительным образом была спокойна и собрана, будто бы снова все было под контролем и шло как надо. Она звонила по телефону, отдавала распоряжения, о чем-то договаривалась, думая про себя, что, когда все закончится, а скорее всего, несмотря на панические попытки срочно «что-то придумать», все закончится неизбежностью пройти ритуал, было бы хорошо и правильно, если бы Винсент оставил свою работу в ФБР и вернулся домой. Они должны быть все вместе, сплотиться и жить дальше, неся свое бремя. Так проще и правильнее. Начинается новая эпоха, когда все члены семьи причастны тайне и помогают друг другу. Разве что маме лучше, по-прежнему, оставаться в неведении. Если бы еще Шон мог поселиться с ними… Осталось только придумать, в качестве кого?.. Вот это был бы самый идеальный расклад! Но даже если Винсент не захочет жить дома, – пусть уезжает. Подконтрольный ледяному великану он не сможет делать глупости. И если Шон будет с ним рядом, она, Селма, будет спокойна. Не так, как если бы они все жили дома, конечно. Но все-таки. Кристен не знала, к чему себя приложить. Она ничего не могла, от нее ничего не зависело. Винсент увел Шона: «пойдем, я покажу тебе твою комнату». Она не могла отправиться за ними хвостом, и пришлось идти к себе. Оглядев комнату, Кристен села на кровать и разревелась от безнадежности всего и жалости к себе. Здесь все оставалось, как прежде, – даже вещи, которые она разбросала, спешно собираясь к побегу из дома. Кристен ругала Эмму, когда во время уборки та что-то перекладывала, и домработница старалась весь ее творческий бардак оставлять там, где он был. Вся прошлая жизнь Кристен застыла на том ужасном моменте отчаяния, когда она покидала ее, как думала — навсегда. Но пришлось вернуться. И только теперь девочка поняла, как сильно изменилась за эти несколько дней. Видеть все вокруг прежним ей было невыносимо. Хоть снова беги из дома, куда глаза глядят. Винсент и Шон наверняка обсуждали что-то важное, и Кристен многое отдала бы, чтобы узнать, что именно. Она надеялась, что они не будут обдумывать на полном серьезе возможность убийства Винсента. Это как-то уж слишком… Но Шон выглядел непонятно, когда она говорила с ним об этом. Будто он такого не исключал. Если бы только знать, что он задумал. Почему он отказался дать ей обещание? Чисто из вредности? Он ведь не может хотеть смерти Винсента! Он должен быть на ее стороне! Утерев слезы, Кристен прошла по коридору мимо гостевых комнат. За обеими дверями было тихо. И под окном не подслушаешь, – второй этаж, если никто не будет говорить на повышенных тонах, ничего не услышишь. Горестно вздохнув, девочка свернула в соседнее крыло и дошла до комнаты мамы. Дверь была приоткрыта. Кристен заглянула и с удивлением увидела, что мама не спит. Мама сидела в кресле у окна и смотрела куда-то вдаль. Кристен замерла на пороге, не зная то ли зайти, то ли сбежать. Мама выглядела странно, будто спала с открытыми глазами. Она посмотрела на нее, казалось, не узнавая. — Мам? – холодея, прошептала Кристен. Мама поманила ее жестом. Облегченно вздохнув, Кристен подошла и, как в детстве, устроилась у нее на коленях, обнимая. Винсент и Шон сидели на диване, плечом к плечу, и некоторое время молчали, пытаясь как-то уложить внутри себя изменившуюся картину мира. Это было невозможно, и Винсент где-то даже этому радовался. Сейчас следовало выключить воображение и просто принимать происходящее, как данность. После посещения отца, после разговора Шона с йотуном, ему все виделось совершенно определенным и ясным, и размышлять уже было не над чем. — Они ничего не придумают, — сказал он, — Конечно, будут пытаться и изображать бурную деятельность. Но им так же, как и нам с тобой, понятно, что ничего другого невозможно, кроме того, что они придумали вчера в кафе. — Херня все, что они придумали, — отозвался Шон, — Может ничего не получиться. Даже наверняка – не получится. А ты умрешь. — Выбора все равно нет, придется попробовать. Шон обернулся к нему, печально посмотрел в глаза. — Что ты делаешь со мной, Винсент? Винсент поспешно отвел взгляд. — Неужели ты не понимаешь, что так и должно быть? – проговорил он, — Именно для этого мы встретились. Никто никогда не уговаривал тебя убить себя. Я понимаю, что ты не хочешь... Ты привык сам решать, с кем и когда это сделать... Но ты можешь для меня поступиться этим правилом? Мне больше некого просить. И никто не сможет, как ты, — сделать все быстро и безболезненно. Ты же понимаешь, что я не смогу жить с этим существом внутри. Так или иначе, я уже мертв… Что мне сделать, чтобы уговорить тебя? С трудом переводя дыхание, — почему-то дышать было больно, — Винсент заставил себя повернуться к Шону. Он боялся не выдержать его взгляд, боялся увидеть в нем крушение мира, отчаяние и апокалипсис, но Шон смотрел на него спокойно, будто они обсуждали меню на ужин или решали, какой фильм посмотреть перед сном. — Ничего, – сказал он, — Я сделаю все, что ты хочешь. Винсент, который уже готов был продолжить свою убедительную речь, от неожиданности захлебнулся воздухом, как выброшенная на берег рыба. Он вдруг почувствовал головокружительную звенящую пустоту, словно легкие наполнились гелием. Казалось, он мог бы сейчас взлететь. Винсент вздохнул и улыбнулся, откидываясь на спинку дивана. Спасибо, спасибо, спасибо, что тебе это будет легко. Если тебе будет легко, то и мне – тоже. — Спасибо… — прошептал он. Перспектива стать оболочкой для монстра наполняла его таким ужасом, что теперь даже страшно не было. Решение принято, не о чем больше думать. Один миг, – и его не станет. И все кончится. И не придется мучиться всю жизнь. А о том, как не хочется умирать, как не хочется прощаться, – он не будет думать. Просто не будет думать. Он не будет перебирать свою жизнь минута за минутой. Не будет рефлексировать, сожалеть, воображать себе неосуществившееся будущее. Он не один такой, кому пришлось умереть молодым. Многие умирают бессмысленно – от нелепой случайности или от болезни. А он может управлять процессом. И он сам выбрал оружие. И его смерть будет не напрасной, она спасет чьи-то жизни. Он будет думать об этом, и ни о чем другом. — Нужно как-то убедить Алекса с Анной… — проговорил он. — Угу, – ответил Шон, — Поговорю с ними вечером. У меня еще есть надежда, что они найдут другой способ решить проблему. Ну, а если нет, – им придется посвятить меня Одину. Все произойдет завтра во время похорон Саймона. Нужно, чтобы в доме не оставалось… — Шон задумался, подбирая слово. — Гражданских, — улыбнувшись, договорил за него Винсент. — Именно. Только мы с тобой, Алекс и Анна. Больше никого. Во-первых, здесь может быть опасно. Во-вторых, твои сестры, скорее всего, захотят нам помешать. Они ничего не должны знать. Поэтому, пока все будут на кладбище слушать надгробные речи, ты незаметно сбежишь и приедешь сюда. У нас должно быть как минимум пара часов. — Как же я могу сбежать с церемонии? — Придумаешь что-нибудь. — Хорошо, я постараюсь. Хотя Винсент старался не думать об этом и вести себя, как обычно, как-то само собой получилось, что он выпал из мира живых, будто его отгородила от него невидимая стена. Все что происходило вокруг, больше его не касалось, и было ему неинтересно. Внутренним взором Винсент обратился в себя, общался с окружающими через силу и радовался тому, что все заняты и никому до него нет дела. Должно быть, верно говорят, что человек рождается и умирает в одиночестве, даже если окружен в этот момент толпой родственников. Переходить за грань всегда приходится одному. Это было странное чувство, и оно нравилось Винсенту. Оно позволяло не испытывать боли и страха, погрузив его в состояние внутреннего онемения. Винсент надеялся, что не потеряет его до самого конца. Тем не менее, ночью он спал плохо, лежал с закрытыми глазами или просто смотрел в потолок. Хотелось ни о чем не думать, но в голову лезло разное. Воспоминания из детства и юности. Смерть Дейзи. Уютные домашние праздники, когда все еще были живы, счастливы и думали, что так будет всегда. Студенческие вечеринки. Первые влюбленности. Незамутненная радость бытия и поиски новых впечатлений. Всего этого было так много… Так мало… Винсент зажмурился от внезапно затопившей его тоски. Ну вот, только не это, пожалуйста, только не это… Очень хотелось выбраться из постели и отправиться в комнату Шона. Просто смотреть на него, касаться его, не быть одному. Свое одиночество мы с тобой могли бы разделить на двоих. На пороге вечности – я и ты, моя смерть. Что ты делаешь сейчас? Неужели, просто спишь? Но нет, идти к нему было никак нельзя. Это значило бы расклеиться окончательно. А с Шоном всегда не очень понятно, — о чем он думает, что чувствует. Злится на него? Разочарован? Обижен? Предвкушает интересный финал сказки о Красной Шапочке? Что бы там ни было, главное чтобы он не передумал. Вдруг, почувствовав его слабость, Шон откажется следовать их прекрасному плану? Вдруг, увидев его, Винсент и сам от него откажется? Нет уж, лучше продолжать оставаться мертвецом. А быть мертвым это значит не мучится и не сожалеть. И не являться живым посреди ночи. Выбравшись из постели, Винсент открыл окно и уселся на подоконник с сигаретой. Ночь была теплой и оглушительно стрекотала цикадами. От земли тянуло сыростью и сладким запахом трав. Винсент вспоминал Таиланд. Удушающую жару раскаленных на солнце улочек Патонга. Непроницаемую черную глубину моря. Сковывающий холод, ужас, смешанный с восторгом. Испуганный взгляд Шона за маской ныряльщика. Его бледное лицо и ввалившиеся глаза, и трясущиеся от холода синие губы, когда завернувшись в одеяла, они пытались согреться в каюте, еще не веря, что смогли спастись. Улыбаясь, Винсент вспоминал его перепачканное кровью лицо и сияющие глаза, его удивление и недоверчивую радость от того, что вот так неожиданно он нашел кого-то, кто готов играть с ним вместе в его чудовищные извращенные игры. Так бывает? Да, еще и не то бывает… Винсент вспоминал мокрые джунгли и облака тумана вокруг висящих на растяжке лампочек, огромные звезды над лесом и вопли лягушек, и самое странное в его жизни признание в любви, когда, мучительно возвращаясь с того света, он пытался справиться с выкручивающей внутренности болью и заново научиться дышать. Это ведь было оно, правда?.. Однажды он уже умирал на руках Шона. И тогда ему совсем не было страшно. Может быть, потому что он точно знал, что Шон не позволит ему умереть. А может быть просто… Просто не было страшно… Просто с ним не страшно.