Темная сторона

Возвращение с того света давалось нелегко. Винсент то приходил в себя, то снова ускользал в забытье и не вполне понимал, жив он или умер, потому что видел перед собой то живых, то мертвых, а то и вовсе мифических созданий. Одурманенный лекарствами, он никогда еще не проводил время более насыщенно и интересно. Он умел летать. Он путешествовал по разным мирам, удивительным и прекрасным, наполненным яркими красками, а однажды совершенно отчетливо осознал себя шарообразным разумным существом, живущим в идеальном мире геометрических фигур. Нигде и никогда он не чувствовал себя настолько счастливым и настолько на своем месте. И возвращаясь в себя-человека, в мир, где больно и плохо, Винсент страстно хотел обратно. Однако ему мешали. Волшебные эликсиры все реже разливались по венам, и в далеко не лучшем из миров Винсент оставался все дольше. В конце концов, — остался окончательно, поверив людям, которые каждый раз так упорно его сюда вытаскивали, что именно здесь его место и он один из них. Бронхит при ножевом ранении грудной клетки — это так себе удовольствие. Винсент почти не почувствовал боли при ударе. Зато потом каждый приступ кашля будто заново вгонял в его сердце нож. Без анестезии. Без возможности уплыть в спасительную тьму. С ним все время кто-то находился рядом. Либо врачи, либо мама или сестры. Винсент предпочитал врачей. В их присутствии можно было не притворяться, что тебе не так уж больно, ты бодр, весел и вообще тебе становится гораздо лучше день ото дня. Кристен явно нечем было заняться, она приходила часто, сидела молча, с трагическим лицом и глазами, полными слез, держала брата за руку. Винсент старался поменьше говорить, потому что каждое слово могло обернуться убийственным приступом кашля, и никак не мог собраться с силами, чтобы спросить, что ее так угнетает? И почему бы ей не поехать в школу? Мама все время предавалась воспоминаниям из счастливого прошлого: рассказывала истории о путешествиях, о милых детских шалостях Винсента и Кристен, о каких-то светских раутах и давно забытых знакомых, и все время призывала его к общению возгласами: «А помнишь?!» Винсент пытался выразить мимикой, что помнит все. Даже намеком мама не упоминала ничего из произошедших недавно событий, хотя, как сказала Селма, она знала теперь и о ледяном великане и обо всем прочем, что было с ним связано. Селма рассказала ей, как только мама вернулась с похорон старшего сына и обнаружила, что муж ее умер, и младший сын тоже едва не отправился к праотцам, да еще неизвестно, — выкарабкается ли. Селма в тот момент не смогла придумать никакого внятного объяснения тому, что случилось, поэтому просто выложила все, как есть. Кратко, тезисно, без цветистых подробностей. К ее удивлению, мама восприняла ее рассказ очень спокойно. Будто получила объяснение, которое вполне ее устроило. Даже вопросов не задавала. Селма списала это на шок. Но и многими днями позже, когда стало понятно, что Винсент поправится, и жизнь, более или менее, начала возвращаться в обычную колею, мама не заводила разговоров о магическом и сюрреалистичном. Что, наверное, было странно. Но Селма не хотела об этом думать и, тем более, как-то поднимать неприятную тему. И без того слишком много дел требовали участия. Похороны папы. Общение с полицией. Неудобные вопросы на тему: куда пропал Винсент. И чем же это таким он болен? Бесконечные звонки из "N.H.Corp.", в одночасье лишившейся и владельца и исполнительного директора. А так же невыносимое поведение Кристен, которая относительно нормально существовала на транквилизаторах, а без оных — рыдала, срывалась в истерику по поводу и без повода или просто лежала в своей комнате на кровати, прижав колени к груди и глядя в стену. Приглашенный для Кристен психолог советовала много мудрого и полезного: в частности, сменить обстановку и уехать куда-нибудь к морю и пальмам, получать положительные эмоции. Селма отвечала, что сделать это сейчас, к сожалению, не представляется возможным. И что она сама с удовольствием уехала бы к морю и пальмам, а еще села бы на транквилизаторы или устроила — хотя бы раз! — полноценную качественную истерику. Но она не может и этого себе позволить. Потому что кто-то в этом доме должен оставаться здоров, спокоен и разумен. Селма почти не спала, пила литрами кофе, попробовала начать курить, но никакой радости от этого не испытала, поэтому бросила, и каждое утро начинала с мантры: я должна продержаться еще один день. Только один. Только сегодня. Селма обычно приходила к брату вечерами, ненадолго, и кратко рассказывала ему о том, что было по-настоящему важно. О том, что акции "N.H.Corp." начали падать в цене. О том, что вокруг нее, как женихи вокруг жены Одиссея, вьются друзья и знакомые отца, давая множество противоречивых советов, как удержаться на плаву, и навязывая своих "надежных людей" в управление компанией. И лишь неимоверным усилием воли она удерживается, чтобы всех их не послать матерно. — К счастью, мне удалось уговорить маму выключить телефон, а то им хватило бы наглости и к ней лезть со своими советами, — вздыхала Селма, — Мама — не я, ее легко убедить в чем угодно. А между тем, контрольный пакет акций теперь у нее и номинально владелец компании она. Пока мне удается уворачиваться от принятия важных решений. И я собираюсь продержаться до тех пор, пока ты не поправишься, и мы не сможем разобраться во всем и вместе решить, что делать дальше. Винсент смотрел на нее печально. — Я знаю, — отвечала сестра, — ты тоже ничего не понимаешь в управлении компанией. Но придется научиться... Она не договаривала, но Винсент сам знал, что она хочет сказать: это из-за тебя. Ты должен был принять йотуна, тогда все было бы хорошо, мы жили бы, оберегаемые магией, а без нее мы ничего не можем и ничего не стоим. Выросли поколения людей, привыкших, что все получается само собой. Теперь их жизнь — сплошная катастрофа. Словно колосс на глиняных ногах идеальная и благополучная империя Хельстадов шаталась, разваливалась на куски и готова была рухнуть. Не только в "N.H.Corp.", но и в других компаниях, принадлежавших членам семьи, начались непредвиденные проблемы: налоговые проверки, судебные иски, стали ощутимы и заметны злобные происки конкурентов. Спустя всего неделю после изгнания йотуна, Эван сломал руку на тренировке по бейсболу. А парой дней позже сын дяди Олафа, младшего брата отца, с юности лихо гонявший на «Харлее», впервые в жизни попал в аварию, и, хотя отделался ушибами и сотрясением мозга, на всех это произвело впечатление разорвавшейся бомбы. В семье происходящее называли «черной полосой», и только дети почившего Ларса Хельстада знали, что это не полоса, что так теперь будет всегда, и нужно срочно учиться осторожности. Учиться вести дела и биться с конкурентами насмерть. Учиться выживать. Учиться всему. Ни у кого больше не будет прежней беззаботной жизни. Едва встав на ноги, Винсент вместе с Селмой отправился в "N.H.Corp.", где их мгновенно погребло бумагами, электронной почтой, отчетами, сводками, вопросами и требованиями. Довольно долго Винсент держался на чистом упрямстве, пытаясь решать проблемы последовательно. В конце концов, по большей части, компания работала сама по себе, сотрудники знали, что им делать, — знали и умели гораздо больше, чем он. Большинство из них были милы и доброжелательны, готовы и рассказать, и объяснить, и научить, чему могли. Кроме самого главного, — глобальному управлению процессом и принятию важных стратегических решений. Собственно, того, чем занимались отец и Саймон. От напряжения и обилия информации у Винсента кружилась голова, ему становилось плохо, и он был вынужден отдыхать на диване в кабинете, злясь на свою никчемность и слабость. Но игнорировать неокрепшее здоровье было чревато, — однажды Винсент рухнул в обморок в приемной Департамента банковского обслуживания. Что, впрочем, принесло некоторую пользу: вопрос, по которому он прибыл, решился гораздо оперативней, нежели мог бы. Спустя еще некоторое время, Винсент сделал то, что должен был сделать сразу же после выздоровления и что оттягивал день ото дня, надеясь, вероятно, на какое-то чудо, — он написал заявление об увольнении из ФБР. Отрезать руку, поставившую подпись на бумаге, ему определенно было бы менее больно. Но даже самый длительный отпуск не может быть бесконечным. Росчерк пера в кабинете у начальника отдела в один миг перечеркнул всю его прошлую жизнь и все надежды на будущее. Начальник, — теперь уже бывший, — заверил Винсента, что тот всегда сможет вернуться на прежнее место в отдел аналитики. Но они оба понимали, что это вряд ли не случится. Больше всего все это время Винсенту не хватало Шона. Ему казалось: будь тот рядом, многое воспринималось бы проще. Однако с того самого момента, когда Шон ударил его ножом и все погрузилось во тьму, Винсент его не видел. Селма говорила, что Шон приезжал на следующий день, с опухшим, покрытым волдырями лицом и руками замотанными бинтами. Они все тогда были не в лучшей форме, испуганные, измученные и дезориентированные. Селма страдала от головной боли, которую не могли унять лекарства. Кристен устроила истерику, кидалась на Шона с кулаками, и они сказали друг другу столько разных слов, что у присутствовавшей при всем этом мамы случился сердечный приступ. Поговорив с врачами и выяснив, что жизни Винсента на данный момент ничего не угрожает, Шон уехал, и больше о нем ничего не было слышно. Винсент спросил о нем сразу же, как только пришел в себя в достаточной мере для того, чтобы ясно осознать окружающий мир, понять, что почему-то жив, и выслушать от Селмы рассказ, каким образом так получилось. Винсент был слаб и воспринял эту информацию флегматично. Он попросил Селму набрать номер Шона на телефоне, но абонент оказался вне зоны действия сети. Еще через неделю с небольшим, когда Винсент уже начал вставать и передвигаться самостоятельно, он позвонил Шеймусу, — его телефон был у приставленного к Винсенту медицинского персонала. Шеймус сообщил, что Шон улетел в Камбоджу сразу же, как только ему сняли гипс с руки. Где он в точности, Шеймус не знал. Но явно где-то далеко от цивилизации, потому что мобильный там не ловит, и связь возможна только через спутниковый телефон. Ошеломленный Винсент поблагодарил его за информацию и отключился, глубоко сожалея о том, что не умер. Шон позвонил ему сам. Однажды ясным и солнечным днем в начале ноября, когда в своем ненавистном кабинете на последнем этаже принадлежавшего "N.H.Corp." бизнес-центра, Винсент пытался вникать в многостраничную претензию, пришедшую накануне от Комиссии по ценным бумагам и биржам, ничего в ней не понимал, и всерьез подумывал о том, не выкинуться ли в окошко, прямо под колеса ползущих далеко внизу и отчего-то истерически гудящих машин. Знакомый номер показался Винсенту галлюцинацией, и некоторое время он просто смотрел на него, не веря глазам своим. Связь была такой хорошей, будто Шон находился в соседней комнате. — Привет, я в Сиемреапе, — сказал он весело, — Надеюсь, я не налажал со временем и у вас сейчас день. Всегда забываю, сколько часов разница. Но знаю, что много. — Что ты делаешь в Камбодже? — мрачно спросил его Винсент. — Не то, о чем ты думаешь. Но нечто очень важное. Ты как? Можешь прилететь ко мне? Винсент тупо смотрел на экран компьютера, где строки "должны обеспечить" уже прожгли ему сетчатку, и не находил слов для ответа. Шон по-своему расценил эту паузу. — Если врачи против, — то не надо. Я не для того спасал тебе жизнь, чтобы ты сдох в перелете между континентами. Винсент вздохнул и медленно выдохнул, закрывая глаза. — Ты знаешь, что ты мудак, Макшейн? — Почему? — удивился голос с соседнего континента. — Скажи, что помешало тебе рассказать мне о своем плане? О том, что ты задумал на самом деле? Я готовился к смерти. Я попрощался с тобой, со всем миром вокруг, я шел умирать, Шон... Это было довольно грустно, знаешь... Мы вместе продумывали все подробности, готовились. И ты не сказал мне самое главное. Некоторое время Винсент слышал лишь шорох помех и далекие вопли какой-то ночной камбоджийской птицы. Или не птицы... — Могло не получиться, — наконец, ответил Шон, — На самом деле, шансов на то, что получится, было ничтожно мало. К чему было тебя обнадеживать? — К тому, что мне нужна была надежда. Хотя бы маленькая. Призрачная. Что угодно было бы лучше, чем ничего. — Ну, извини. Не подумал об этом. Ни капли сожаления в голосе. — Ты не понимаешь... — устало сказал Винсент, — В тебе чего-то не хватает, Шон. Каких-то простых вещей, имеющихся у всех остальных людей. Тебе плевать, что я тут делал и как жил все это время. Ты придумал какую-то очередную безумную, выносящую мозг игру, и зовешь меня поучаствовать, верно? — Я не думал об этом в таком ключе. Но насчет выноса мозга и прочего - это, пожалуй, верно. — Бля... — простонал Винсент, — Но я не могу сейчас уехать! На мне "N.H.Corp." Хренова куча дел, в которых я увяз! Столько всего, что так просто и не расскажешь! — Я могу что-то сделать? — Убить председателя SEC... Это шутка, если что... На самом деле, — нет, ты ничего не можешь сделать. Но если бы ты вернулся в Штаты, хотя бы ненадолго, было бы круто. — Не получится. У меня здесь действительно важное дело. И я зашел уже слишком далеко, чтобы просто все бросить. — Шон... — Я уже сказал, это не то. И если бы это было оно, - нахера я бы тебя звал? — И ты обещал мне. — Я помню. Винсент вздохнул, чувствуя, как что-то болезненно сжимается в груди. Так бывало теперь часто, порой без видимых причин. — Ты снова исчезнешь? — спросил он, переводя дух. — Нет. Я лечу в Бангкок. Теперь буду на связи. — В Бангкок? Неожиданно. — Не то слово. Я сам не ожидал. Я вообще... многого не ожидал из того, что узнал недавно. — Шон... — Что? Не представляешь, как я хочу с тобой. — Хотел сказать спасибо. За то, что спас меня. Я же не говорил тебе этого, да? — Не говорил. Ты начал с того, что я мудак. — Феерический... — улыбнулся Винсент, — И тем не менее. На другом континенте и будто в шаге от него, Шон иронически хмыкнул. — Всегда пожалуйста. Отключившись, Винсент уронил голову на папку с распечатками и закрыл глаза. Он чувствовал удушающее отчаяние и вместе с тем, что-то в нем пробуждалось к жизни, как будто кусочек души, застрявший в наркотических странствиях, наконец, отыскал дорогу домой, вернув в этот мир яркие краски и свет. Спустя пару минут, устав слушать завывания клаксонов за окном, — что же там случилось-то? — Винсент взял телефон и нашел среди контактов номер Шеймуса Доэрти.