Темная сторона

Когда-то все кончается. Таков уж порядок вещей. И было бы неверно сказать, что Шон не предчувствовал этого. Всякая история приходит к финалу, даже если этого совсем не хочется, даже если пытаешься снова и снова придумывать продолжение. Смирись. Печаль и разочарование, — не повод останавливаться или менять планы, просто дальше придется идти одному. Сидя в кресле на балконе своего гостиничного номера и глядя на темное небо и еще более темные на его фоне острые листья пальм, Шон думал о том, что в Нью-Йорке сейчас золотая осень. Красиво и пока еще довольно тепло. Но уже через пару недель наступит самое омерзительное время года, — поздняя осень и зима. И лучше будет провести его в теплой стране. Одна только мысль о холоде приводила Шона в ужас, и начинали болеть кончики пальцев, еще не вполне восстановившие чувствительность после обморожения. Нет уж, никакого ледяного ветра, никакого дождя, никакого, упаси господи, снега. Зиму он проведет под жарким солнцем Азии. К тому же, дело, ради которого он приехал сюда и которым занимался несколько месяцев, наконец, сдвинулось с мертвой точки. Это должно радовать и пробуждать энтузиазм. И нечего даже думать о том, чтобы все бросить и оставить, как есть. В больнице, пока врачи упаковывали его руку в гипс и обрабатывали обмороженные пальцы, лицо и особенно сильно пострадавшую спину, живописуя подробности того, как будет больно, когда начнут отмирать ткани, как начнет сходить кожа, как важно накачиваться лекарствами и вовремя менять повязки, Шон, раз за разом, прокручивал в голове то, что происходило несколькими часами ранее. Невероятное, совершенно невозможное в нашем мире существо, полупрозрачное, сияющее изнутри ледяной пронзительной синевой, выбиралось из мертвого человеческого тела, передвигалось медленно и мучительно, словно ступало по раскаленным углям. Шон помнил худую руку с длинными когтями. Полный боли и отчаяния взгляд... Или про взгляд он придумал?.. Поди, разбери, какой там, в синем сиянии, взгляд... Реальность и фантазия уже начинали путаться. Это плохо. Важно — запомнить все в точности так, как было. Шон старался вспомнить мельчайшие детали, чтобы уложить их в голове, чтобы ничего не забыть и не усомниться никогда, даже спустя много лет, когда и если он станет стариком и впадет в маразм, — все это было, было... На самом деле было! Лекарства вливались в его вены, изгоняя из тела остатки холода, и разум будто тоже оттаивал, обретал чувствительность, но вместо боли, которая, выламывала руки и спину так, будто Шон полежал в аду на раскаленной сковородке, мозг его разрывался от множества мыслей. Шон насмерть спорил со всеми, кто пытался убедить его, что призраки и духи плод его больного воображения. Он к этому привык, как к ритуалу, как к бесконечному крестовому походу во имя своей прекрасной дамы, которую он называл Девочкой-тьмой. Но, как освобождение Гроба Господня для рыцарей-крестоносцев, Девочка-тьма была для него образом и идеей больше, нежели чем-то осязаемым и настоящим. Теперь, после лицезрения воочию ледяного великана, духи обрели плоть. Больше не оставалось возможностей для сомнений. Его девочка действительно существует. Она где-то там… Погребена под тяжестью земли, одинока и голодна. И она его ждет. Все время ждет. А он приходит так редко. Кто из них породил другого? Она призвала его к себе, пока он бродил по джунглям в попытках примириться с самим собой, и смутила жарким шепотом: убей, убей для меня? Или это он своим желанием убивать заставил ее проснуться, вернул ей подобие жизни, превратил в жадного духа? А может быть, просто так сложилось, что они оба оказались в нужное время и в нужном месте? И создали друг друга, совпав в своих желаниях и потребностях?.. — Вы слышите меня? — Что? Шон обратил удивленный взгляд на смотрящую на него с беспокойством медсестру. — Мы закончили перевязку, но вам понадобится провести в стационаре пару дней под наблюдением врачей. Сейчас к вам подойдет администратор и оформит бумаги. У вас есть страховка? — Нет. Страховки нет, и я не останусь. Пусть мне выставят счет, я его оплачу. И уеду. — Это очень опрометчиво. Вы под воздействием лекарств и сейчас самое лучшее для вас — поспать. А завтра обязательно понадобится перевязка. Шон не стал ее слушать, но, действительно, напрасно. Его шатало и перед глазами плыло. Он, наверное, мог бы доехать на пассажирском сидении машины до Нью-Йорка, но это было бы крайне мучительно. И главное, не имело смысла. Что он собрался делать? Покупать билет на самолет? В таком состоянии и с такой рожей лететь куда-то опасно и глупо. Легкий летний ветерок вызывал почти неконтролируемую дрожь. Постояв у входа в больницу и поняв, что заставить мир не кружиться, выше его сил, Шон велел Ушастому снять номер в гостинице. Он выспится, а завтра, на свежую голову, решит, что делать дальше. Проведя мучительную бессонную ночь, – обезболивающие помогали слабо, а ничего серьезнее парацетамола обрести не представлялось возможным, — на рассвете Шон разбудил недовольного, не выспавшегося Ушастого и заявил, что пора возвращаться домой. И добыть что-нибудь покруче того, чем могут снабдить его балтиморские медики. Иначе он сдохнет. Но перед этим нужно заехать в поместье Хельстадов, чтобы убедиться, что Винсент жив. Винсент был жив, хотя и выглядел отвратительно, еще хуже, чем вчера. Надежды не оправдались, он все еще не приходил в себя. И о том, когда он будет доступен для общения, и случится ли это вообще когда-нибудь, врачи не говорили ничего определенного. Постояв какое-то время над его постелью и послушав невразумительные прогнозы, Шон счел, что делать ему здесь больше нечего: сиделок у Винсента и без него было достаточно, к тому же, сильной радости его явление в этом доме ни у кого не вызвало. Как они ехали в Нью-Йорк — это отдельная история. Несмотря на то, что Шон сидел сзади и не пристегивался, совсем не прислоняться к сидению было невозможно, и уже через час пути он решил, что волдыри под бинтами полопались, и спина превратилась в кровавое месиво. Его колотило в ознобе. Лицо под слоем мази полыхало. Перед глазами поминутно темнело, а во рту было сухо и гадко, и все время хотелось пить. Периодически падая головой на спинку переднего сидения, Шон проваливался в сны, похожие на бред, и продолжал их видеть, просыпаясь, ведя сам с собой оживленную и умную дискуссию, хорошо, что хотя бы не вслух. Он надеялся, что не вслух... Ушастый поглядывал на него в зеркальце заднего вида с опасением. Он не очень понимал, что произошло, каким образом посреди лета босс получил обморожение, и очень хотел поскорее сдать его врачам. Хотя Макшейн и сказал ему, что выглядит все хуже, чем есть на самом деле, Ушастый не очень ему верил. — Чувак, выглядит все так, будто ты разлагаешься заживо, — сказал он. — Вот спасибо, брат, — простонал Шон, — Умеешь поддержать. Он старался не смотреть на себя в зеркало. Было страшно. Шеймус не был оригинален и, как все, воззрился на Шона с изумлением и ужасом. — Твою. Мать, — наконец, выговорил он, — Ты подрался с ледяным великаном. — Я победил. Шон хотел улыбнуться, но передумал. Губы потрескались. — Поздравляю. Слушай, у тебя нос не отвалится? — Нет. Наверное. Врачи сказали, кожа слезет и все. — Заебись. Я иду звонить Ракель. Пока Шеймус говорил по телефону, Шон на негнущихся ногах прошел в свою комнату и достал из сейфа аптечку. Трясущимися от вожделения руками он сделал себе укол морфина и облегченно выдохнул. Потом на него орала Ракель. Еще чуть позже — к ней присоединилась Ива. Но Шон воспринимал все это благодушно, впервые за двое суток ему было хорошо и легко. Он ловил веселые искорки в глазах Шеймуса, изо всех сил старавшегося быть серьезным, и улыбался ему в ответ. И пытался рассказывать, как ужасающе прекрасен был йотун, едва не превративший его в ледяную скульптуру. И о том, что теперь он воин Одина и, наверное, навсегда, потому что руны не смываются с кожи, сколь не пытались это сделать в больнице Балтимора. И нет, это не татуировки. И нет, это всего лишь травяной отвар, нанесенный кисточкой! Честно! Он нес какую-то бессвязную ерунду, но ему было можно, — он был под кайфом. Последующие дни проходили скучно. Постоянные медицинские процедуры утомляли, безделье выматывало. Ива лично заботилась о нем. Шон отдавался ее рукам и исполнял указания с кротостью и терпением, которых никто от него не ожидал. Девочка-тьма все чаще снилась ему, быть может, потому, что он постоянно о ней думал. Сны эти, по большей части, были одинаковыми: он ехал в Камбоджу и никак не мог туда добраться. Переставали летать самолеты. Где-то в дороге у него ломалась машина. Или он бродил по лесу в Ратанакири и не мог найти дорогу к заброшенной деревне, намертво увязая в джунглях, как муха в паутине. Иногда сны были совершенно противоположны. Вместе с Девочкой-тьмой, вполне себе живой, здоровой и настоящей, они гуляли по улицам Нью-Йорка. Она радовалась жизни и всем восхищалась. А он пытался вспомнить, каким же образом ее спас. Потом понимал, что вовсе и не спасал. Что это не она, а Ашрафи. И как вообще можно было их перепутать? А Девочка-тьма по-прежнему погребена под землей... Спустя неделю с небольшим терпение Шона иссякло. Выглядел он уже не так ужасно, чтобы шокировать окружающих. Гипс ему сменили на легкую лангету. И он, наконец, купил билет на самолет. В реальности все получилось совсем не так, как пугали его сны: Шон благополучно долетел до Пхукета, добрался до дома и забрал машину. Без приключений он доехал до Ратанакири. И в лесу не заблудился. С наступлением темноты на том же самом месте, — ну, плюс-минус десять метров, это никогда не имело значения, — где он убивал девушек, Шон разрезал руку, глубоко, качественно, от локтя до запястья, так, чтобы крови вытекло изрядно, и землю она намочила. Но ничего не получилось. Девочка-тьма не появилась. Какое-то время Шон ждал ее, пытаясь вспомнить, как же это все происходило раньше? Может быть, одной только крови недостаточно и нужна именно смерть?.. Нет, Девочка-тьма появлялась всегда до того, как жертва умирала... Может быть, крови мало? Может быть, его кровь не годится? Почему? Потому ли, что Девочка-тьма не хочет принимать его, как жертву? Потому ли, что его кровь принадлежит Одину и не может быть пожертвована больше никому? Или есть еще какая-то причина, Шону неведомая?.. На полянке у озера он сидел до рассвета, глядя на то, как светлеет небо, не то, чтобы в отчаянии, но в каком-то отупении. Что если он не увидит свою девочку больше никогда? За последние несколько месяцев все слишком изменилось. И он изменился... Он думал, что это будет легко. Девочка-тьма придет к нему, как только он этого захочет. Ведь она так любит его, так ждет... И, может быть, она сама расскажет, как спасти ее... Но нет, нет... Легко не получилось. Он ее предал, и она обижена. Она ненавидит его. Она не слышит его, потому что они теперь персонажи разных сказок и больше не смогут общаться. Черт! Что же делать? Убить для нее кого-то еще раз? Это возможно, но потребует усилий и времени. В лучшем случае полгода, — он ведь не может просто схватить кого-то на улице, сунуть в машину и привезти сюда. Да и что толку, даже если это поможет вытянуть ее из-под земли снова. Как ему спасти ее? Пустить на новый круг перерождений? В христианской мифологии призрака можно освободить, разыскав его кости и захоронив в освященной земле. Или их нужно сжечь?.. Неважно... Здесь это не сработает. Он не найдет ее кости, даже если будет заниматься раскопками остаток своей жизни. Нужно что-то еще. В общем-то, этот путь Шон уже проходил совсем недавно. И он неплохо себя зарекомендовал. Ему следует найти человека, который разбирается в вопросе. Азиаты повернуты на почитании духов. Они верят в них все, от малограмотных крестьян до интеллектуальной элиты, они знают про духов все. Однако и здесь ничего путного не получалось. То ли потому, что Шон не был Шеймусом и не умел находить правильных людей. То ли потому, что он был чужаком, и никто не стремился допускать его в святая святых своей веры. То ли просто потому, что он плохо знал язык и не мог как следует объяснить, что ему нужно. И деньги здесь мало что решали. Шон ездил по деревням, он заходил в храмы. Он говорил с монахами и крестьянами, они все улыбались ему, они рассказывали о духах земли и духах предков, о том, какие дары им нужно подносить. Они готовы были продать ему домик для духов или даже два и с удовольствием принимали пожертвования. За пару месяцев скитаний Шон объездил половину Камбоджи, изрядно продвинулся в кхмерском языке и знаниях по мифологии, из невероятного объема сказочной чепухи пытаясь вычленить крупицы того, что может быть ему полезно, и в глубине души понимая, что все без толку. Но, в конце концов, упорство победило. Это произошло совершенно случайно, не там и не так, как он думал. И ему даже не понадобилось для этого знание кхмерского языка. Шон любил заходить в буддийские храмы, просто так, без цели. Он не молился и ничего не хотел, просто сидел на полу где-нибудь в углу, иногда с закрытыми глазами, слушая тихий шорох ног прихожан и вдыхая запах благовоний. Это был неплохой способ освободить голову от лишних мыслей, когда она готова уже взорваться. Маленькие деревенские храмы, почти всегда безлюдные, нравились ему больше всего. В тот раз все было так же, как обычно. Шон сидел у стены, прислонившись затылком к прохладному камню, и собирался с силами ехать дальше, обдумывая маршрут и прокручивая в голове карту близлежащего района. Перед тем нужно было еще куда-нибудь заехать и купить еды в дорогу. И найти заправку тоже не помешало бы. А это отдельный квест. Потому как на карте они не обозначены, а запасная канистра всего одна. Шон вышел из храма и почти уже дошел до машины, когда его догнал оклик на английском. — Прошу прощения! Подождите! Шон удивленно обернулся. К нему, широко улыбаясь, шел парень, очевидно вышедший из храма вслед за ним, — явно не местный, одетый по-городскому, в джинсы, футболку и кроссовки. Шон определил его как тайца. Когда парень подошел ближе, стало видно, что с ног до головы он покрыт татуировками Сак Янт. Только лицо было от них свободно. Шон раньше никогда не видел такого количество сакральных татуировок на одном человеке. — Прошу прощения, — повторил парень, подходя ближе, — Могу я задать вопрос? Он очень старательно проговаривал слова на английском, ясно было, что общался он на нем не очень часто и не в обыденной жизни, — может быть, только в аудитории университета. Шон кивнул и улыбнулся парню в ответ. — Конечно. — У вас татуировки. Скандинавские руны, верно? Шон удивленно вскинул брови. — Верно. — Могу я посмотреть на них ближе? Я изучал магические практики разных народов мира и никогда еще не видел руны в качестве татуировок. Неужели это сейчас практикуют в Европе? — Ничего не знаю на счет Европы, — ответил Шон, — Мои сделаны в Штатах. И, я думаю, — уникальны. Видя изумленно округляющиеся глаза тайца, Шон едва не рассмеялся. Всегда приятно повыпендриваться перед человеком, который способен оценить твою крутость. — Это защитные руны, — добавил он, чтобы усилить эффект, — Против нечисти и монстров. Парень медленно кивнул. Было заметно, как носятся у него в голове мысли, как он пытается сформулировать что-то на английском, но от волнения все слова повылетали у него из головы. В конце концов, он сдался и просто выдохнул. — Мы можем где-нибудь поговорить? — Можем, — согласился Шон, — Если найдешь место, где можно поесть. Ну, а почему бы нет? Он давно уже не говорил ни с кем, кроме бестолковых крестьян и монахов, которые улыбаются и смотрят куда-то сквозь тебя, ничем не желая помочь. Он давно уже никуда не торопился. И вообще отдал себя воле Будды. Может быть, уже просветлился достаточно, чтобы Будда послал ему нужного человека? — Я видел что-то вроде кафе здесь неподалеку, — сказал парень,— Но это еда не слишком... — он задумался, подбирая слова, — выглядит красиво. Она для местных. Подойдет? — Подойдет. Я привык. — Как твое имя? — спросил Шон, пока они шли по пыльной улице прочь от храма. — Нават. А ты?.. — Шон. Шон пожал протянутую руку. Замысловатые символы Сак Янт, покрывавшие тыльную сторону ладони тайца, забавно смотрелись рядом с лаконичными рунами на его запястье. Эдакое символическое единение культур. — Что значат твои янтры? — спросил Шон. Таец повернул его руку так, чтобы лучше видеть руну и даже наклонился ниже, едва не утыкаясь в нее носом. — В основном помогают в поисках мудрости, — проговорил он задумчиво, — решительности, ясности ума... Твои руны это не татуировка. Он вскинул удивленный взгляд на Шона. — Нет. Это нанесенный кистью отвар из трав. Плюс кровь мага. И заклинания. И их невозможно смыть. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. — Это правда? — спросил таец. — Истинная правда, — ответил Шон, не отводя взгляда, — А из чего делают янтры? — Отчасти, то же самое: отвар трав и мантры... — Нават криво улыбнулся и отпустил его руку, — Но они наносятся под кожу иглой. И никакой крови мага. И про пепел мертвеца тоже неправда. — А что насчет силы? — Насчет силы — правда. — Ты стал мудрее и умнее? — Это сложный вопрос. Они снова пошли по улице, и, свернув, вышли к деревянному строению, рядом с которым стояла пара выгоревших на солнце пластиковых столиков и покосившийся зонт с едва заметной надписью "Coca Cola". В этот послеполуденный час оба столика пустовали. Нават попросил хозяина приготовить рис с овощами и принес две бутылки местного пива. — Защитные янтры работают более наглядно, — сказал он, — Я слышал много историй об этом. Рассказывали, что кто-то из парней поспорил, чей аджан круче. Аджан — это учитель, мастер, наносящий янтры. Так вот, они стреляли друг в друга, почти в упор. И обе пули прошли мимо. — Но сам ты ничего такого не видел? — Нет. — А что насчет защиты от злых духов? — Мне никогда не доводилось сталкиваться с духами, желающими причинить мне вред. Я удивлен, что европейцы, которые, кажется, давно не верят в духов, используют защитные символы. — Используют по необходимости. По выражению лица тайца было не вполне понятно, принял ли он эти слова всерьез. — Для того, чтобы янтры работали, важно соблюдать правила. Как минимум заповеди... — сказал он, — А это тоже не всегда получается. Легко исполнить заповедь — не убей. Или не прелюбодействуй. А с тем, чтобы не лгать, например, уже сложнее... А у меня еще есть особенное условие: не проходить в одиночку по мосту. — А это зачем? — удивился Шон. — Не знаю. Я думаю... Как это лучше сказать?.. — таец улыбнулся, — Чтобы не расслабляться? — И что, получается? — С мостами? Да, пока получается. — Ты же из Тая, верно? — Да, из Бангкока. Мой аджан отправил меня в Камбоджу. Он сказал, что я должен посетить пятьдесят храмов, прежде чем вернусь. Вынести из каждого крупицу мудрости и силы. — Почему Камбоджа? — Я не задаю вопросов. Может быть, потому что Сак Янт появились в Камбодже. Сейчас здесь нет хороших аджанов. Всех старых мастеров убили красные кхмеры, их знания утрачены. Но когда-то они были лучшими. Красные кхмеры... В самом деле, уроды умудрились уничтожить все. Шон упустил это из виду. — И тех, кто все знает о духах они, вероятно, уничтожили тоже, — проговорил он. — О духах? — удивился Нават, — Что ты хочешь знать о духах? — Я хочу знать, как его можно спасти. Нават выглядел так, будто перестал понимать английский. — Спасти духа? — Вытащить его из-под земли. Освободить. Сделать так, чтобы он смог возродиться заново. Или хотя бы поместить в домик для духов. Там ведь ему будет лучше?.. Нават, по-прежнему, казался непонимающим, и Шон мысленно вздохнул. Ничего не выйдет. Опять ничего не выйдет. — Этот дух — не просто дух, — сказал он, — Он особенный. Я попробую объяснить. Некоторое время назад я путешествовал по лесам Ратанакири. И остановился на ночлег в месте, где когда-то давно была деревня. Перед тем я поранился. Довольно сильно. И, прежде чем я успел перевязать рану, кровь попала на землю. С наступлением темноты я увидел девушку. Она выбралась из-под земли. В том месте, где пролилась кровь. Призрак, дух... Я не знаю, что... Сначала она была почти прозрачной и, казалось, светилась в темноте. Но потом обрела плоть. К ней стало можно прикоснуться. Она... Я не могу сказать, что она говорила, вот так, как мы говорим с тобой. Но я понимал что-то о ней. О том, как ее деревню уничтожили красные кхмеры. О том, как ее убили. О том, как под землей ей голодно и плохо. Эта девушка приняла мою кровь, как подношение, она ненадолго вернула ее к жизни. Я хочу ей помочь. То, как по мере рассказа менялось лицо Навата, внушало надежду, что он, наконец, начал что-то понимать. Лицо его побледнело, сделалось удивленным и растерянным, словно у маленького ребенка, заблудившегося в лесу. — То, о чем ты рассказываешь, это Пхи Тай Хонг, — сказал он, хмурясь, — Его нельзя вытянуть из земли и поместить в домик для духов. Никакого духа нельзя поймать и поселить в домик. Какая странная идея. А уж Пхи Тай Хонг тем более. Это крайне опасный дух. И очень сильный. Удивительно, почему он тебя не убил. — Пхи Тай Хонг, — проговорил Шон, словно пробуя на язык новое имя Девочки-тьмы. — Это дух человека, чаще всего очень юного, убитого, либо погибшего из-за несчастного случая. Принявшего жестокую, мучительную смерть. Не успевшего исполнить свои мечты и желания. Гнев и печаль из-за такой несправедливости, превращают умершего в мстительного духа. Я никогда не слышал, чтобы дух ждал так долго, обычно время его активности первые семь дней после смерти. В это время к тому месту, где кто-то жестоко погиб, лучше не приближаться живым. Пхи Тай Хонг будет пытаться убить всех, кого сможет, таким же образом, как умер сам. Если он напитается кровью и смертью, то будет существовать дальше и убивать. Но, если не напитается, – сгинет, в конце концов. Ты сказал, что видел его в заброшенной деревне, посреди леса. Может быть, стоит забыть об этом месте? Вряд ли там могут случайно оказаться люди. — Ну, я же оказался, — заметил Шон. Нават удрученно кивнул. — Это верно... Слушай, Пхи Тай Хонг можно уничтожить. Это трудно и сложно. И очень опасно. Но есть Мо Пхи... Шаман, колдун, если по-вашему. Он мог бы это сделать. Нужен очень сильный Мо Пхи, который не испугается, который в точности знает, как провести ритуал. Я не знаком ни с одним, но, может быть, мой аджан поможет, он... — Подожди, — прервал его Шон, — Все это не совсем верно, — то, что ты говоришь. Этот дух не зло. Это просто несчастная девочка, запертая под землей. Я знаю о ней все. Я не думаю, что она вообще способна кого-то убить. — Ты знаешь то, что она тебе рассказала. Не понятно, почему она не убила тебя. Возможно, у нее была какая-то цель... Заставить тебя пожалеть ее? Приходить снова и снова и кормить ее кровью?.. Пхи Тай Хонг очень хитрые. Шон молчал, задумчиво поглаживая горлышко бутылки. — Так и было, — вдруг понял Нават. — Ведь так и было, правда? Ты приходил к ней много раз. А потом тебя защитили рунами, и ты больше не можешь... Нават не договорил, почувствовав, как от волнения пересохло горло. Он взял бутылку и сделал несколько больших глотков. Пиво было теплым и каким-то безвкусным. Хозяин кафе принес им заказанную еду. От острого запах специй Навата замутило. Есть больше совсем не хотелось. — Кто-то хотел спасти тебя от нее? Шон отрицательно мотнул головой и придвинул к себе пластиковую тарелку. — Нет, — сказал он, отправляя в рот первую порцию риса, — Это совсем другая история. И невозможность общаться с моей девочкой — лишь побочный эффект. Нават потрясенно молчал. Шон подумал, что, наверное, таец пытается понять, какой урок мироздание преподносит ему сейчас, как ему следует реагировать и что надобно делать с точки зрения кармической пользы. — Я мало знаю, — наконец, сказал Нават. — Только то, что известно всем. Поговори с моим аджаном. Я думаю, он поможет тебе. А до этого не делай больше ничего. Не ходи туда, к ней... Пожалуйста. — Хорошо, — Шон смотрел на него, не понимая, чем вызвал такой ужас. Азиаты очень суеверны, должно быть, дело в этом. А может быть Пхи Тай Хонг действительно нечто кошмарное. Эдакий вечно голодный упырь. Шон улыбнулся, вспомнив обнимающие его тонкие руки и милое почти детское личико в обрамлении черных волос. Сияющие, счастливые глаза. Хитрая и коварная?.. Да боже мой... Первое, что он от нее услышал: ты хочешь убить, так убей здесь, для меня. Убей, потому что я хочу жить. Где здесь хитрость и коварство? — Как мне найти твоего аджана? Нават порылся в рюкзаке и извлек блокнот. Написал что-то на двух листах. Потом вырвал первый и протянул Шону. — Здесь адрес. Это на окраине Бангкока. Любому таксисту покажешь, он тебя отвезет. А вот здесь, — он вырвал второй лист, — Я попытался кратко изложить твою историю. Мелким ровным почерком на листе бумаги было написано о том, что бестолковый фаранг попал под влияние злого духа. В конце Нават добавлял, что не уверен в истинности изложенной ему истории, и, может быть, вовсе счел бы ее выдумкой. Но что-то подсказывает ему, что следует отнестись к ней серьезно. Может быть, то, что у фаранга глубокий порез на руке, судя по всему, недавний, а это значит, он, в самом деле, пытался кормить Пхи. А еще его руки и виски, и — скорее всего, — иные части тела, закрытые одеждой, покрыты рунами. И в них чувствуется сила. Нават просил учителя помочь фарангу, ибо боится за его жизнь. — Спасибо, — сказал Шон, прочитав записку и пряча оба листка в кармашек рюкзака. — Ты читаешь на пхаса-тхай. И, вероятно, говоришь тоже? — возмущенно воскликнул Нават на тайском, — Зачем было мучить меня английским? — Ты хорошо говоришь на английском. Лучше, чем я на тайском. Нават смотрел на него с недоверием. — Кто ты такой? — Никто. Глупый фаранг. — Ой, да ладно! Таец с силой потер виски, словно это могло бы помочь ему мыслить яснее. — Ничего не было случайным! — Конечно, не было, — Шон доел рис и поднялся, оставив на столике купюру в пять долларов, — Разве что-то вообще может быть случайным? Он глубоко вздохнул и радостно улыбнулся. Думать над маршрутом больше нет необходимости. Время сомнений и отчаяния миновало. Ничего не бывает случайно. Как он мог об этом забыть? Маленький золотой Будда у входа в храм выглядел довольным, жмурясь под лучами ослепительно сияющего солнца. Шон купил у монаха несколько палочек благовоний и поставил их в песок у подножия статуи. Теперь у него была цель. Или точнее сказать — направление. Было понимание происходящего. Была уверенность, что он ступил на правильный путь. К вечеру следующего дня Шон доехал до Сиемреапа, поселился в гостинице и уже на утро забронировал билет в Бангкок. Машина пока останется здесь. Шон очень надеялся, что скоро она ему понадобится. Начинался новый этап пути, и Шону казалось, что он должен быть захватывающим. Еще в дороге он решил, что настало время связаться с Винсентом и позвать его с собой. Его разрывало от желания поделиться с ним всем, чем он жил последние несколько месяцев, рассказать о том, что ему удалось узнать. Ему не пришло в голову, что Винсент может не захотеть разделить с ним это приключение. Обидно. Но, — наверное, тоже неслучайно.