Терпи, моя проказница

      Наутро, обследуя свои владения, мужчины пришли к выводу, что основательно зажрались: две спальни, две ванные, терраса, просторная кухня — всё кошерно. Но терраса особенно. Она, как это часто бывает, оказалась самым интересным местом во всем доме, потому что выходила на внутренний двор со всеми прилагающимися прелестями: длинным, поблескивающим на свету бассейном, аккуратно подстриженными кустиками туи и акаций, извилистыми каменными дорожками между однотипных персиковых домиков. В деревьях постоянно ухукали: один начнёт, второй подхватит, и так до посинения.       Взъерошенный сонный Арсений ел молча. Аромат свежего кофе смешался с утренней прохладой, разогретые круассаны оказались вкуснющими, приятная компания улыбалась своей приятной улыбкой. Он испытывал тихий кайф и боялся спугнуть наваждение лишним движением. Замер, словно прислушиваясь, глубоко вдохнул чистый влажный воздух и зажмурился:       — Море рядом, да?       Дима отвлекся от созерцания одинокого садовника, который поливал цветочки на чьём-то балконе, и хмыкнул.       — Разумеется, — самодовольно протянул он.       У Димы всё было предусмотрено. Даже то, что он был не бельмес о планах Арсения на день, было предусмотрено. Дима вообще считал, что единственный хороший отдых — это отдых, в котором всё предусмотрено. Случайные пакости судьбы, будь то плохая погода или невкусная еда в ресторане, сгоревшая спина или забытые плавательные очки, не способны испортить настроение, если эти пакости хотя бы просто предусмотрены, просто предполагаются, просто внесены в список «И такое может быть». Довольно забавно, что эту точку зрения разделяли многие люди, чьи профессии были связаны с экспромтом.       Уединённый залив, бережно укрытый от посторонних глаз пышными зелёными холмами, действительно находился совсем недалеко. Пришлось изрядно покопаться, чтобы найти его среди всех Golden Miami beach club very beautiful, до отказа переполненных русскими из близлежащих отелей. Они с Арсением сошлись на мысли, что пока не готовы видеть родные славянские лица в столь неродной обстановке.       Время было раннее. На берегу они заметили только маленькое семейство из трёх человек и накаченного мужчину, который бегал от края до края с понтовым спортивным счётчиком на плече. Дима опустил взгляд на наручные часы, а когда поднял, увидел макушку Арсения совсем далеко от берега.       Его всегда немного удивляла повсеместная потребность поплавать, полетать, попрыгать, попадать и тому подобное. Непонятно, почему при таких пристрастиях люди не поклоняются уткам. Дима чувствовал себя комфортно, только когда под ногами была твёрдая земля, надёжная опора, а все эти морские и воздушные приколы не впечатляли его нисколько, пугали скорее. Так что он для приличия постоял у самой кромки воды, пальцами проверил температуру и с чувством выполненного долга ушёл загорать.       Арсений же нырял дельфинчиком, задевал глубокое дно руками и поднимал песок, наблюдая, как тот рассыпается золотой пылью вокруг него. Голова была пустой, свободной от тысячи мыслей, и Арсений полностью расслабился, отдавая свое тело вольному течению. Море он всю жизнь любил, и в детстве планировал стать не актёром, а рыбой-клоуном, к чему активно стремился: засовывал нос в полный тазик и ставил рекорды по задержке дыхания. Рыбой он так и не стал. Зато клоуном…       Когда Арсений выходил на сушу, Дима приспустил солнечные очки, чтобы получше разглядеть все интересующие его детали и подробности. Благо, Арсений шёл нарочито медленно, отчасти из-за того, что его немного штормило после многочисленных кувырков и пируэтов.       — Явление Христа народу, — прокомментировал Дима. Арсений показал ему язык и накинул полотенце на голову. — Мы вон с тем мужчиной уже заволновались.       — И я почувствовал. Двигай тазом, — Дима подвинулся, и Арсений сел рядом. — Как думаешь, сколько стоит арендовать яхту?       — Около ста долларов за час.       — То есть на проституток нам уже не хватит?       — Разве ты стерпишь такую конкуренцию? — На Диму целенаправленно брызнули водой, и он улыбнулся. — Хорошо, куда мы поплывём?       — Пока никуда. Сегодня я хочу спокойной эстетики.       — Если твоя эстетика не включает в себя катание на осликах, то я за.       — Что ты имеешь против осликов?       — Я-то ничего, а они меня сожрать хотели.       — И я их понимаю…       Осликов в эстетике Арсения Попова в самом деле не было, что для Кипра весьма оскорбительно. Как побывать в Чехии и не попробовать пива, как побывать в Париже и не ужаснуться Эйфелевой, как побывать в Воронеже и не стать юмористом — зачем только ехали, непонятно. Зато маршрут включал в себя скучные монастыри Троодоса. Счастье, что они оба зануды, которым всерьез интересна всякая постройка, об авторе которой известны только мистические сплетни и монашеские легенды.

***

      Арсений лежал поперёк пассажирского и водил пальцем по огромной бумажной карте. На бедном греческом радио исполняли бедные греческие мотивы, так что пришлось включать поповский романтик коллекшн в телефоне. Неожиданно раздались медовые голоса девочек из Baccara, и Дима приподнял уголки губ. Вселенная снова облажалась — Арсений должен был получить блестящее образование в Итоне, состариться и стать английской версией Константина из «Прекрасной няни», а не подпевать о том, как умело он танцует буги-вуги.       — Можно пойти с туристической группой по серпантину, посетить все программные замки, поесть и снова замки, — предложил Арсений, выглянув из-за карты.       — А можно погулять, зайти в винодельню и закончить обедом. Как тебе мой турпакет? — Арсений только улыбнулся. — Не люблю групповые экскурсии, там все бесючие и свалить нельзя.       — Согласен. Ещё и фоткать не соглашаются.       Поездка заняла час, что оказалось несравненно больше специфического плейлиста. Арсений взялся рассказывать всё, что узнал о Троодосе. Колыбельное звучание его голоса отвлекало от поучительной лекции, вызывало мурашки и щекотало под боком: будь Арсений его преподом в медицинском, Дима бы получил незачёт или оказался в списке отчисленных — за домогательства.       Но Троодос, как он понял, славился скоплением деревушек на пышных зелёных холмах и горах, а самую главную гору звали Олимпос, что по какой-то причине очень веселило Арсения. Дима сразу заявил, что вершины покорять не собирается, и коль Арсению приспичит, он пойдет один. Так что, если не дай бог Дима узнает, что тот полез за какие-нибудь ограды, а он узнает, будьте уверены, то ему влетит. Усёк ли Арсений? Усёк, но очень неубедительно. Дима вздохнул.       Чудом нашли бесплатное парковочное место под раскидистым дубом, и тот уныло уронил три капли недавнего дождя на их чистый капот. В Троодосе погода разительно отличалась от их солнечного Протараса: лёгкий туман по колено, запах хвои и озона, большая влажность. В багажнике Арсений нашёл чёрные ветровки, оставленные там с приезда (ведь всё предусмотрено), и с этими чёрными ветровками в душу закрался смутный российский август. Дима перестал усмехаться и снова обрусел. Арсений, чуткий ко всем настроениям, сначала думал приободрить его, но потом просто пихнул в плечо:       — Размазня.       Дима смерил его взглядом, но не выдержал и улыбнулся.       Они пошли окольными путями по Кедровой Долине. Пока Дима «вентилировался», Арсений успел оббежать всю территорию, поймать за рога муфлонов и наделать кучу снимков. Даже Диму привлёк к ответственности, заставив того подмигнуть на камеру. Этот неуёмный концентрат энергии рисковал провалиться во все обрывы, так что Дима старался не смотреть в его сторону, внутренне содрогаясь от представляемых трагических сцен. Трудно признаваться себе, что ты патологический трус. Другим говорить об этом несложно, а себе — невмоготу.       Потом Арсений потерялся. Сгинул в зелёных дебрях, оставляя за собой тишину. Всё, конец. Ушёл, подло оставив Диму один на один с топографическим дебилизмом, и умер.       — Арсе-ений, — протянул Дима, и его голос эхом пронесся по лесу. Дима сделал несколько шагов, преодолел пару веток и понял, что сам находится на краю холма. Перед ним раскрылась, как на ладони, вся местная деревня. Знакомое головокружение унесло все мысли, и он завороженно смотрел вниз, не в силах ни отойти, ни прыгнуть.       Снова начался дождь. Помаленьку накрапывая, он предупреждающе ударял по земле, но Дима и не думал шелохнуться.       — Красивый вид? — спросил сзади голос.       Дима дёрнул плечом.       — Наверное, — ответил он, — не вижу. Когда я смотрю вниз… Трудно объяснить, — Дима повернул голову и улыбнулся. — Всех белок распугал?       Арсений склонил голову:       — Это у тебя с детства?       — Умение грамотно переводить тему? Да. У тебя его нет, очень жаль. Пойдем куда-нибудь под крышу — не хочу мокнуть.       Арсений долго смотрел, прежде чем подарить ему лёгкую улыбку и протянуть руку. Дима тихо засмеялся, но предложение принял. Иногда идти под ручку впрямь полезнее, чем заводить откровенные разговоры.

***

      Винодельня находилась в опрятной деревушке с соломенными крышами. Внутри царила прохлада, а в деревянных ромбических отделениях игриво поблескивали тёмные бутылки. Рядом со стойкой сомелье стояла внушительная башенка из пластмассовых рюмок, а ещё левее возвышалась сырная гора для дегустации. Пока родители выбирали себе «невкусный виноградный сок для взрослых», дети от нефиг делать подъедали эту большую горку, на глазах становившуюся всё меньше и меньше.       Арсений, прежде чем пригубить, болтал бокал не меньше минуты. Любое вино, думал он, обретает вкус только в особенном винном настроении. Это беспринципное шампанское готово поддержать любой кипиш, унести в закаты и кружить до упаду, а вот вино пьянит выборочно и почти всегда неожиданно. Испанцы, говорят, принимают его по пятьдесят граммов на ночь ежедневно. Ну, они и сангрию выдумали, что с них взять. Вся испанская жизнь — винное настроение. У нас иначе.       Арсений глянул на хмурого Диму. Никаким кислородом, по мнению Позова, от долгих шалтай-болтай вино не насыщалось, но коли Арсений выкобенивался, надо было тоже держать лицо.       Он улыбнулся милой молоденькой продавщице — та битый час боролась с его алкогольным дилетантством — и поставил пластиковый бокальчик на стол. Девушка с нейтральным вздохом убрала бокал, повернулась к ящикам и начала искать что-то «не такое кислое, пожалуйста».       Чтобы не пялиться ей в спину, Дима разглядывал лавочку. Все названия на ценниках были переведены на два языка: английский и русский. Наверняка здесь была значительная наценка — единственная винодельня в округе могла себе это позволить. На этой мысли Дима столкнулся взглядом с сомелье, стоящим за длинной стойкой из тёмного лакированного дерева. Его старомодное золотое пенсне загадочно блеснуло в прохладном полумраке лавки, а ухоженная чёрная бородка дрогнула. Они друг друга поняли, как понимают только азартные люди: Дима любил торговаться, сомелье не любил уступать. Конфронтация была неизбежна.       Когда все сошлись на Кьянти, и Дима ушёл воевать, Арсения потянули за футболку. Опустив голову, он увидел два больших мальчишеских глаза с лёгкой русской хитринкой в глубине серой радужки. Глаза доверительно сообщили:       — Я знаю, почему вино вином зовут.       Арсений улыбнулся:       — Ну-ка?       — Они чувствуют себя виноватыми, потому что пьют вино! — гордые своей догадкой, сообщили снизу.       Арсений прикусил губу.       — Немного не так. Они пьют вино, потому что чувствуют себя виноватыми.       Мальчик задумчиво насупился.       — Вы пьете вино? — уточнил он.       — Разве что чуть-чуть.       — Значит, вы чуть-чуть виноваты?       — Получается, что так.       Оба окончательно запутались. Сомелье и Дима, прервав свой захватывающий торг, посмотрели на них с долей скептицизма.       — Столько лет человеку, а все мозга за мозгу заходит, — хмыкнул Дима.       Сомелье владел русским языком на уровне флирта и рынка, однако интонация Димы была настолько очевидной, что фраза «мозга за мозгу» мгновенно приобрела для него точный перевод и вызвала понимающую усмешку.       — Ваш брат? — поинтересовался он, облокотившись на стойку.       — Боже упаси, — серьезно сказал Дима, — пасынок от четвёртого брака.       — У вас насыщенная жизнь.       — Да, поэтому вино должно быть подходящим. Может, сойдемся на семидесяти?..

***

       Ранним вечером оставили Троодос и по пути обратно заехали в Паралимни. Они словно прилетели в другую страну — солнце снова воссияло над ними. Около единственной гончарной мастерской возле перекрёстка толпились туристы, прибывшие на раритетном красном бедфорде с алыми антикварными шторками. Они с Арсением видели его мельком по приезде в Протарас, поскольку автобусик этот, скорее всего, курсировал прямо оттуда, из их района, делая короткие остановки возле прибрежных отелей. По уморённым лицам вытекающих наружу пассажиров Дима заключил, что словом «кондиционер» в столь древнем дрын-дрын обозначают фразу «высунь голову из окна и не выёживайся», и в очередной раз порадовался, что ему не надо вариться в этой адской каше.       Мастерская была маленькой, но шумной, поэтому им ничего не стоило примазаться к остальным и на халяву послушать историческую лекцию экскурсовода. Лица они при этом сделали до того непосредственные, что несколько смышленых мужиков в шортах усмехнулись, пропуская их поближе к говорящему. Когда же гид предложил слепить горшочки на память, Дима без вопросов указал Арсению на свободный гончарный круг:       — Туда можешь пойти, — Арсений вопросительно приподнял брови, и Дима усмехнулся. — Ты становишься предсказуемым.       — Старею, Димка, старею.       Все мастера оказались заняты, но Арсению и без них было что показать. Его захлестнула острая ностальгия по лепке, довольно расслабляющему занятию, которым он тешился в особо хмурые времена: очень помогало успокаиваться и приводить мысли в порядок. Он обмакнул руки в воду, нажал на педаль, и круг закрутился. Мягкая глина податливо изменяла форму под его руками, постепенно превращаясь в гладкую круглую вазочку. Дима молча наблюдал за ним, и Арсений отчего-то смутился:       — Бесполезных умений не бывает.       — Истинно, Арсений, — рука его дрогнула, когда он хотел дотронуться до чёрных пышных волос, но так и не поднялась. Дима отошёл от греха подальше. На губах греха появилась лёгкая ухмылка.       И пока Арсений вертел искусство, Дима успел прогуляться по сувенирной лавке в соседней комнате.       О, кто этот гений маркетинга, что втридорога продал первый фигурный магнитик, нарисовал карту на веере и посолил кукурузу? Этот талант, убедивший всех, что фотография с обезьяной очищает карму и повышает настроение? Неоспоримый авторитет, придумавший детские вертушки на шпажках? Однозначно до такого додуматься мог только южанин, желающий извлечь хоть какую-то выгоду от северянина.       Диме по душе приходились заморские безделушки, висящие в тёмных прохладных лавочках, но все они наверняка влетали покупателям в неоправданную копеечку, а потом пылились до первой генеральной уборки. У Димы было пристрастие похуже: он питал непреодолимую слабость к дорогим кожаным браслетам с деревянными вставками. Их продавали в бутиках, где пиджак одного продавца стоил как зарплата двух среднестатистических стоматологов, где товар бережно клали в коробочку с чёрным бархатом и завязывали лентой. Боже, как вкусно пахли эти браслеты! Через год и через два Дима мог достать их из своего любимого сундучка, а от них всё веяло «тем самым вечером, когда…».       Арсений негромко окликнул его. Ваза из круглой превратилась в стройную и изящную. Дима покачал головой:       — Моя гетера, это провал. Вся родня откажется от меня и заменит тобой. У тебя даже имя греческое…       — Твои родственники ходят в простынях на голое тело, я правильно представляю?       — Да, и позируют для амфор.       — В таком случае я подхожу им больше, — резюмировал Арсений и откинул чёлку. — Впрочем, давай попробуем спасти твою репутацию. Садись сюды.       Дима взял табуретку, сел возле круга, намочил ладони и положил их на блин, ожидая, что теперь Арсений будет тучкой нависать сбоку, раздавая свои бесценные указания. Но тот неожиданно возник сзади, сев очень близко, почти вплотную. Положил руки сверху и мягко, аккуратно начал направлять движение пальцев безнадёжно потерянного Димы.       Вопреки всему он расслабился, обмяк, вместо того чтобы волноваться и напрягаться, как это делают приличные влюбленные люди. Дима чувствовал себя хорошо, как так и надо. Только очень щекотно.       — Ты не мог бы направить свое эротичное дыхание куда-нибудь в сторону от моей шеи?       — А что, возбуждает? — прошептал Арсений. — Могу ещё так.       Арсений слегка приоткрыл губы, обдавая горячим воздухом чуть ниже ушка. Дима на секунду прикрыл глаза. Интересно, люди вокруг них слепые или тактичные?       — Ты всё ещё не кадришься?       — Ни в коем разе.       Если, как твердил кинематограф, между дружбой и любовью существовала чётко очерченная линия, то они были пограничниками. Впору бы задаться парой-тройкой экзистенциальных вопросов, начать волноваться по поводу будущего, бегать под ливнем с криками: «Он меня любит, он меня не любит!», но какое там. Дима отложил это дело до греческих календ, дескать, с измазанными руками ему страдать неудобно и некогда. Даже попросил обжечь это глиняное недоразумение — так, на светлую память — с надписью «Ни в коем разе». Получившимся результатом был недоволен только Арсений.       Под конец дня отправились ужинать. Среди нескольких однотипных и равномерно заполненных прибрежных кафешек выбирать было сложновато, однако взгляд упал на последнюю, стоящую особняком. В таких, по тайному закону, официанты добрее, а меню адекватнее. Единственное, не учли, что киприоты любят преувеличивать. Если сказано «стандартная порция», то принесут тарелку диаметром с циферблат Биг-Бена. И не соврут — для них ведь это «стандартно». Поэтому, когда им после третьего блюда принесли ещё и мезе, они только застонали от отчаяния.       — Уф, — издал блаженный и усталый вздох Арсений. Дима улыбнулся.       Впервые он видел, чтобы Арсений так вольно растёкся по стулу, не в силах подняться. Дима как будто заставил книжного Одиссея угомониться и поесть нормально, прежде чем десять лет шататься по злоключениям. Разве не достижение?       Солнце уходило в море, растекаясь по воде розовой лужицей света. Так, наверное, не бывает. Или бывает, но — только у тех, у кого всё предусмотрено.