Терпи, моя проказница

      Тёмные волны сонно ластились к невидимому берегу, и сквозь заросли видны были их лунные отблески. Они долго крались по кустам, сердце до микроскопических размеров сжимал глупый восторженный страх. Ночью любой куст выглядит недоброжелательно, а эти вдобавок шипели экзотической живностью — возникало непреодолимое желание заняться лёгкой атлетикой, причем незамедлительно. Только вот Арсения живность не впечатляла. Его задница то мелькала впереди, как специфический маяк, то исчезала в гуще зловещего мрака, из-за чего становилось страшнее. Когда Дима в очередной раз потерял свой заднеприводный ориентир, он промолчал так громко, что даже Арсений вдалеке от него встал как вкопанный.       Дима подобрался вплотную, и Арсений схватил его за запястье, увлекая за собой через жужжащую, шипящую, скользящую опасность. Немного мысленного визга, и растительность кончилась. Песчаный пляж, где возле больших костров толпились странно одетые люди; далёкие огни далёких берегов; небесно-морская чернота впереди — чем не метафора жизни.       Все голоса сливались в уважительное к ночной природе шептание, и сам Дима неосознанно понизил голос:       — Вот мы и нашли твою секту.       Арсений разбудил его в три часа ночи с предложением поехать на другой конец острова, чтобы почувствовать на себе все прелести обнищания из-за посещения специфических культов. Конкретно этот ратовал за древнегреческую классику: Олимпы, Зевсы и так далее. Самое главное, говорил Арсений, что там гадают. Нет, Арсений ни в коем случае не верит в гадания, но сила самовнушения — великая вещь, тем более, грех не попробовать что-то такое, когда ты в отпуске.       Дима согласился не сразу. Во-первых, потому что не мог продрать глаза. Во-вторых, потому что Арсений лёг головой ему на живот и сей умелой кошачьей техникой обездвижил его окончательно. Но дух приключений, который так упорно в него вселяли, заставил всё-таки включить лампу и найти джинсы. Арсений был счастлив.       Они спустились на пляж по старым деревянным ступенькам. Люди прошлись по ним равнодушными взглядами, оценили как «не своих» и снова обратились к огню. А если реально секта?..       — Нет.       — Арс, я ни слова не сказал.       — Но громко подумал.       Бродвей магических автопати находился около самого большого шатра. Дима заметил трёх худощавых девчушек (внутренне содрогнувшись, что «девчушками» теперь для него кажутся первокурсницы), на которых мешком висели более-менее человеческие шмотки. Они вселяли в него надежду, пока одна из них, в приличных розовых брюках, не подошла к ним спешной хромой походкой и не сказала:       — Приветствую.       Дима мгновенно потерял всякое доверие к женским брюкам и всему роду человеческому в целом. Человек, говорящий «приветствую», вполне вероятно признаёт правильность слова «теперешний», которое в Диминой системе мира не имело никаких прав на существование. Лексика очень важна. Вот Диме нравились люди, которые говорили «чё» и «типа». На этих прилежных воспитанников двора всегда можно было положиться (в отличие от кадров, которые одной конструкцией «доброго времени суток» отправляли его в нокаут).       Девушка представилась как Евника, переводчица оракула Кибелы, и после этой информации Диме пришлось отойти в сторонку, чтобы прохихикаться. Когда он вернулся, Арсений с Евникой уже о чём-то договорились.       — Ваша палатка будет вон там, — Евника коротко махнула назад. — К сожалению, Кибела сейчас занята. Однако вы можете пройти наш обряд крещения.       Арсений и Дима заговорили одновременно:       — С удовольствием.       — А что он предполагает?       Евника загадочно улыбнулась. Улыбаться загадочно ей не шло откровенно, вкупе с её зажатым видом и опущенной головой это выглядело так, будто она набедокурила и теперь пытается скрыть вину.       В молодые годы Дима увлекался изучением своей полуродины и её религиозных интересов, поэтому, когда их посвятили в секреты успешной инициации, он про себя отметил, что обряды никакого отношения к старой вере не имели. В отличие от Арсения, он отказался прыгать вокруг костра и предпочёл поесть всякие вкусности, которые «сближают его с богами». Евника усадила его рядом с собой и подала острый супчик с креветками.       Неплохо. Справедливости ради, такие обряды его устраивали.       Вдвоём они молча наблюдали, как на лице Арсения рисуют какие-то символы. Учитывая обстоятельства, наверняка это было что-то матершиное.       — Давно вы здесь работаете? — спросил Дима, чтобы завести светскую беседу и заодно узнать, не нужна ли им помощь полиции.       — Я не работаю. Деньги меня не волнуют, — коротко улыбнулась она. — Но живу давно.       Ясно, думал Дима, Евника из породы людей, которые после обучения на факультете истории изящного хреноведения идут работать — жить — по специальности. Деньги её не волнуют, ага. Деньги никого не волнуют, пока есть что кушать и чем запивать, а как загнётся её сериал «Гадалка» на тв3, так сразу вызовут интерес. В голове Димы, в этой светлой просторной ординаторской его сознания, просто не укладывалось, как люди выживают с таким отношением к элементарной житейской прагматике. Хочешь ты всю жизнь на пляже вокруг костра скакать, так скачи ради бога, только подстрахуйся хоть малость: имей контакты, откладывай деньги, получи практичное образование. В чём проблема?       И так всегда. Дима постоянно чувствовал себя инородным предметом там, где во многом должен был стать органичным элементом организма. Он нормальный, но таких нормальных на свете единицы: его устраивает путь учёба-работа-гроб, все его приключения взяты под контроль. Он, как в песне поётся, абстрактный пешеход с дорожных знаков, серый цвет в чёрно-белом фильме. Принял ту роль, от которой люди упорно бегут, но именно ею теперь все и восхищаются — где логика, спрашивается.       Между тем, он чувствовал некоторую двойственность: вроде бы его устраивали собственные суждения, а вроде бы нет. Даже в угловатой и местами зажатой Евнике чувствовалась бо́льшая свобода, словно она давно вышла за рамки своего тела и его бренных потребностей, познав нечто, чего Диме с его железными рамками никогда не постигнуть.       Он вежливо улыбнулся. Евника от его улыбки встрепенулась, как воробей на ветке, забегала глазами туда-сюда. Нашла свою сумку, покопалась в её глубинных глубинах и достала на свет божий баночку безымянной зелёной мази. Пахла она, как бабушкин огород, только сильнее. Евника окунула в мазь два пальца и неожиданно коснулась ими лба Димы.       — Сегодня ты здесь, а значит, ты наш. Когда будешь уходить, сотрёшь, — туманно произнесла она.       — Магические каляки-маляки? — попытался пошутить Дима, но девушка осадила его хмурым взглядом.       Рисовала она долго, со всем серьезным старанием. От прохладных касаний Дима немного вздрагивал, чем неимоверно мешал посвящению в адепты ерунды, и, чтобы отвлечься, косо глянул на столпотворение вокруг костра. Как оказалось, зря — Арсений как раз решил прыгнуть через костёр, чтобы, очевидно, у Димы совсем сердце отказало.       Арсений готовился к прыжку, как кот, который хочет залезть на стол: пятился назад и сосредоточенно смотрел только вперёд себя, чтобы сделать резкий прыжок — фить! — и приземлиться во второй жизни. На всеобщий восторг и аплодисменты он отреагировал скромно, раскланиваясь и улыбаясь. Потом посмотрел на Диму, ожидая такого же энтузиазма, но тот медленно помотал головой, как бы в недоумении, ругаться ему или убиваться. Если бы Арсений решил просто бросить его бренное тело в огонь, вышло бы намного гуманнее.       — Ничего с ним не случится, поверьте, — сказала Евника.       На редкость раздражающая натура. Не плачь, не бойся, успокойся. Дима готов поручиться, что после этих слов ещё ни один человек на земле не обрёл просветления. Хотите успокоить человека? Молчите. В большинстве случаев людей успокаивает тепло человеческого тела, пара бутылок прохладной воды и, возможно, хэппи мил с редкой игрушкой. Всё остальное просто фанера.       — А если случится? — Дима наклонил голову и сощурил глаза.       — У него другая аура.       Съел, гадёныш? У него аура. Арсений же не из плоти и крови состоит, а из ауры и распиздяйства. Мог бы сойти за местное баже или занять пост старшего тотемного животного. Дима вздохнул поглубже, намереваясь обрушить на девушку водопад неправославного ехидства, но тут, на её счастье, все звуки исчезли: из предполагаемого прорицалища выкатилась престарелая женщина на инвалидной коляске. Вся она была обмотана яркими тканями, несуразно большими бусами и подвесками. Оракул Кибела собственной персоной. Диме как-то вмиг полегчало. Ясен пень, вокруг сплошной цирк, но Дима не первый год работает в похожей атмосфере, так что время расслабиться и дать себя обдурить. Кибела дала знак, и Евника подозвала Арсения, чтобы усадить обоих мужчин рядом с гадалкой и вручить им какие-то браслеты от злых духов. «Что-то не работает» — хотелось сказать Диме, но он сдержался.       Остальные отдыхающие тактично испарились. Арсений занял оборонные позиции и начал рисовать пальцем по песку, поэтому первым под раздачу попал Дима.       Старуха улыбнулась ему так, что возле глаз отчётливо стали видны дружелюбные глубокие морщинки. Она взяла его руку своей сухой ладонью, тяжело опустила веки и погрузилась в транс. Переводчица притихла, обнимая колени. Диме стало неуютно. Он оглянулся на Арсения, но тот, увлечённый своими каракулями, смотрел лишь вниз, на песок. Дима с усмешкой повернулся обратно.       Ну что ж. Как говорится, в падающем самолёте нет ни одного атеиста.       Гадалка что-то пробормотала себе под нос, и переводчице пришлось наклониться, чтобы разобрать её монотонную тихую речь. Рыжие волосы Евники переливались в свете костра так, сами словно горели пламенем. Она кивнула и разогнулась:       — Всего боишься, — Арсений заинтересованно поднял голову, — неба боишься, воды боишься. Природа это чувствует. И тебе следовало бы рассказать о своём главном страхе, а не прятать его.       — Да вроде не прячу, — возразил Дима, — все знают, что я ссыкло. Вы можете перевести слово «ссыкло»? Очень важно для понимания.       Гадалка тихо хрипнула, и Дима примолк. Старушка снова сказала пару слов, втягивая шею.       — Ты, говорит, тему не переводи. Мы оба знаем, что это не так. Что-что? Говорит, он только потому и тянет с ответом, что ты не рассказываешь.       Дима не удержался. Надо было удержаться, но не смог. Кинул быстрый, мимолётный взгляд на Арсения, и понял, что провалился. Стыд прокатился по телу мощной волной; тридцать котят внутри него зарыдали навзрыд, заскреблись по сердцу коготками. Диме резко разонравилась вся таинственная атмосфера. Он аккуратно убрал руку, и Кибела снова проницательно улыбнулась.       — Ну, со мной всё ясно, спасибо, — сказал он нарочито бодро, вставая с песка и отряхиваясь. — Теперь давайте моего…его… моего его просканируем. Сразу говорю, он сложнее, у него на чакрах секретные коды и пароли. Придётся связаться с высшими божественными инстанциями, чтобы хоть капельку информации добыть, — засыпал он безобразно пёстрыми словами, улыбнулся для закрепления эффекта и медленно попятился к свободному костру в отдалении. Сидящие проводили его непроницаемыми взглядами, и даже спиной он ощущал на себе пристальное внимание двух конкретных голубых глаз.       Одинокий огонь радостно зашевелился от ветерка, который принёс с собой Дима. Он взял палку и для виду начал мешать угли, как будто в этом была хоть какая-то необходимость.       С Арсением говорили дольше. В отличие от Димы, он сам двумя руками держался за ладонь Кибелы, серьезно кивал и даже улыбался.       Господи, зачем ему было рассказывать? Это, в сущности, такая глупость.       Арсений просто не представлял, каково это — чувствовать опасность ото всюду. Бояться плавать, бегать, прыгать, ползать. Бояться насекомых, высоты, грязных дверных ручек и столбняка. Бояться боязни. Держать всю фобическую катавасию в стеклянно-чистом рассудке, ощущая, как от любого нового потрясения по нему расходятся трещины. Арсений не понимал, каково чувствовать страх за другого человека, и совсем-совсем не вдуплял, каково чувствовать страх за дурня, у которого беды с башкой. А может, вдуплял, но считал себя и близких выше подобных заморочек. А что делать Диме, который до его ГОСТа категорически недотягивает?       Сколько угодно Дима мог внушать себе, что Арсений взрослый мужчина, самый живучий из живучих, и умрёт он лишь тогда, когда сам захочет. Но можно ли логичными доводами уговорить свой нелогичный страх утихомирить пыл? Да нет. Со страхом живут, как с ипотекой: без особого удовольствия, но по договору. Дима, за неимением других средств, по страху определял, кого любит, а кого ненавидит. Выкрутасы Арсения вызывали кульбит всех жизненно важных органов — видно, любит.        От мысленного проговаривания очевидных вещей ему стало полегче. Однако смущение ещё не до конца покинуло его напряжённую позу, когда Арсений, покончив с гаданиями, бесшумно присел рядом. Он тоже чувствовал необходимость в бессмысленном занятии, и Дима великодушно отдал ему свою чудесную палку, защищающую от неловкости и безделья. Минут пять Арсений молча водил ею туда-сюда.       — Будем откровенничать? — неуверенно спросил Дима, когда ему совсем наскучило волноваться.       — Не знаю, — Арсений пожал плечами, отложил почерневшую ветку и взглянул на Диму. — Да, будем. Она не права. Я твоими заморочками не интересуюсь, меня мои терроризируют. Пока я их не решу, ничего не выйдет.       — О, ну эт…       — Я тебя сейчас поцелую, но это абсолютно ничего не значит, ладно?       Костёр деликатно потрескивал, напоминая, где и кто они. Диме снова семнадцать, или почему ему приходится отвечать на такие вопросы? Впрочем, даже ответить не дали. Арсений мягко прикоснулся к его щеке, оставляя смазанный поцелуй гореть на коже. На губах у него осталась зелёная мазь от символов, и Дима аккуратно стёр её своим пальцем.       — Ну, и как?       — Щетина немного колет, а так ничего, — сказал Арсений и отвёл взгляд. — Дай мне немного времени, хорошо?       Дима молчал, глядя на огонь.       — Хорошо.

***

      Море стало неспокойным. За пределами большой двухместной палатки звучали тревожные шумы и шорохи, а по плотной ткани бегали замысловатые тени. Им оставили хороший широкий вигвам на ночь, браслеты от нечисти и одеяла по самое не балуй, чтобы не продувало морскими ветрами. Так, во всеоружии, они лежали друг напротив друга, бестолково усталые и сонные. Арсений по-позовски вздохнул:       — Что-то мои условия начинают против меня работать.       Дима чуть усмехнулся. Вся неказистость ситуации вовзят утомляла. Он качнул головой, делая лёгкий намёк, и Арсений нырнул в объятья, складывая голову ему на плечо. Что-то трепетное внутри Димы взлетело вверх, как снег в снежном шаре, и долго кружило, не в силах утихнуть.       Сложно человеком быть. Вроде все условия для прекрасного бульварного романа, а столько эмоциональных драконов на пути к принцессам и пирам.       Дима прикоснулся губами ко лбу Арсения и закрыл глаза.