Часть 4
17 июня 2020 г., 19:00
Заморочек, на самом деле, не наблюдалось. Была годами проверенная схема, которой Арсений неукоснительно следовал всякий раз, когда ему казалось, что он готов пуститься во все любовные тяжкие.
Когда человек красив, он свободен, но, когда человек красив плюс множество других лестных прилагательных, он, по понятным причинам, оказывается в ловушке. Партнёры, которых Арсений выбирал, начинали либо конкурировать с ним, либо проявлять излишнюю покладистость. Одни исходили из зависти, вторые из собственной неуверенности. Арсений не мог поделать ничего ни с ними, ни с самим собой — сложная арифметика нарциссических чувств.
В конце концов пришло осознание, что конечный выбор должен стоять отнюдь не за сердцем: сердце выбирает противоположности, чтобы восстановить баланс сил, в то время как мозг думает более практично. Но мозгу необходимо время подумать, следовательно, начинать отношения с человеком можно только по прошествии энного количества времени. Путём подобных логических вычислений Арсений оказался там, где он и есть по сей день — на дне.
Время просеивает людей. Конкурирующие убегают, стоит им почувствовать, что их морозят, а покладистые покладисто ждут годами. Ни то ни другое принцессу, сидящую внутри Арсения, не устраивало. Принцессу устраивал Дима. Не идеально, конечно, но устраивал. Димка чудным образом сочетал две грани ужасного, умудряясь быть и конкурирующим, и покладистым. Он прождал ровно столько, сколько требовалось, а затем начал беситься на законных основаниях.
Было видно, как он кипел восьмьюдесятью водными процентами своего напряжённого тела, но деликатно подавлял практически нерегулируемое возбуждение, отсаживаясь дальше, касаясь меньше. В тёмных карих глазах читались недовольство и страх, а вкупе — обычный недотрах. Дёрганный, нервный, непривычно озлобленный, он не знал, что поделать с собой и с миром, а потому объявил бойкот: кроме бытовых фраз и тяжких шумных вдохов от него ничего не доносилось. Так, медленно, но верно они скатывались в состояние холодной войны; войны бесполезной и весьма тяжкой.
«Отличная пара, — думал Арсений, — пидорас и шмара».
— Сегодня мы едем на яхте, а потом идём напиваться.
Дима бросил хриплые слова, проходя мимо его комнаты, так что Арсению ничего не оставалось, кроме как кивнуть пустому коридору. Яхту они и правда отодвигали до непростительного последнего, как всякое важнейшее событие, ради которого разворачивается любая деятельность.
Отплывали ранним утром. Гид их, симпатичный молодой грек по имени Офелус (который, по личным соображениям Арсения, должен был жениться на принцессе Дании), оказался добродушным компанейским парнем, умеющим понятно и просто рассказывать историю острова. Он имел мягкий акцент и неосознанную тягу к смешным ударениям, что веселило даже Диму, который старался корчить постную мину. Втроём они бороздили море, попивая игристое угощение и наблюдая, как земля становится тонкой полоской в бескрайних синих просторах. Дима сидел вполоборота к Офелусу и изредка, отвлекаясь от пейзажа, поглядывал на него сквозь солнечные очки.
Вот куда спасаются люди вроде Димы: в общество краснобаев и болтунов, которые могут про своё любимое рассказывать часами, отвлекая от всего насущного. Живое тематическое радио на голосовом управлении. Пока оно играет, в чертогах разума проводится капитальный ремонт, наводится лоск, предметы расставляются по полочкам. Димка умел слушать вполуха и думать. А ещё больше он умел притворяться, что вообще слушает.
— Кипр, господа, — Офелус махнул на горсточку земли вдалеке, — это остров про любовь и для любви. Здесь, куда ни плюнь, везде побывала красавица Афродита: родилась, умылась, возвратила девственность…
— Это зачем? — встрял Арсений.
— Надо было марку держать, — внезапно ответил Дима. — К тому же она мужику своему изменила. Типа обнулила косяк.
Ух ты, мы ещё и разговариваем. Арсений послал ему лукавую улыбку, и Дима тотчас же отвернулся. Офелус, не будь дураком, сделался непонимающим и продолжил рассказывать свой всеобъемлющий маршрут:
— …Под конец, господа, мы посетим знаменитый камень богини Киприды!
— А там она что? Загорала?
— А там она молчала, Попов.
Что Дима, что Арсений, оба довольно прохладно относились к своим фамилиям. Фамилии используют, чтобы наругаться или вызвать к доске, однако указки в руках Димки не наблюдалось. А за что ругаться? Обещаниями Арсений не кормил, клятвы не давал. Давал намёки, целенаправленно изводил и ставил человека в неопределённое положение, но разве ж это считается?
Они посетили многие места, в том числе и Голубую лагуну, до которой даже не надеялись добраться. Богиня оставила массу интересненького за время своих длительных прогулок по острову, поэтому каждая вторая достопримечательность имела свои любовные приметы. Как подозревал Арсений, они были придуманы маркетологами для того, чтобы похихикать над туристами. Поцеловаться ровно посередине Моста влюблённых, три раза оплыть камень Афродиты, съесть кактус, прокукарекать под столом, отправить сто тысяч по указанному номеру кредитки. Дима хмыкнул было, что отказывается состоять в крепком союзе с пожирателем кактусов, но внимательно посмотрел на Арсения и осёкся.
Сам Камень, конечный пункт экскурсии, оказался огромной глыбой, возвышавшейся недалеко от берега и создающей помехи морским течениям. Из-за этого посреди мелководья образовалась песочная дорожка. Они прогулялись по ней, сделали пару (тысяч) снимков для Арсения, а затем Офелус предложил сфотографировать их вдвоём. Господа мялись, как институтки, но гид быстро поставил их на нужные позиции: Арсений сзади, Дима спереди.
Нужно было немного подвигаться, прежде чем найти хорошую позу. Наконец, когда Арсений уже приобнял Диму за плечи и профессионально улыбнулся, Офелус сбил его апломб, замешкавшись с настройками зеркалки. Пришлось ждать, застыв в неловкой позе.
Арсений легонько поводил пальцами по рукавам диминой футболки. Дима оглянулся, и ровно в этот момент щёлкнул затвор.
Кадр получился странным. Всякий раз, когда Арсений доставал эту фотографию из потайного отделения тумбочки, она вызывала внутри него смешанную неорганическую реакцию. Больше всего его завораживал взгляд Димы — коктейль из всех чувств на свете, приправленный неправдоподобной нежностью. Тогда Арсений ничего не заметил. Чего удивительного, если он всегда так смотрит? Но по прошествии времени, когда Арсений отыскал снимок среди привезённого барахла, он заставил его остановиться, присесть на кровать и долго рассматривать, как дорогую вещицу.
После яхты их отпустило. Война закончилась, не начавшись. Здорово, думал Арсений. А что теперь?
***
Бар был равномерно заполнен людьми разной степени опьянения. В начале было некомфортно, но после третьей стопки жизнь приобрела приятные оттенки, а люди вокруг похорошели, подобрели и расцвели, подобно майским розам. Они договорились, что могут уехать по отдельности, и одно только наличие договоренности предсказывало исход. Арсений был настроен эго-альтруистически: пускай Позов снимет напряжение среди одиноких скучающих, восстановит нервы и вернётся к нему обычным благодушным зайцем — это существенно облегчило бы предстоящий разговор. Самих скучающих было через край. Арсений подметил, что, несмотря на большое количество красивых и скучающих мужчин, девушки всё больше засматривались на Диму. Арсения, безусловно, тоже не обделяли вниманием, но то было до лампочки, пока на его живой экспонат кидали эти оценивающие взгляды. Чем, интересно, привлекал Дима? Судить по себе было бы неправильно. Существовала большая разница между заинтересованностью с первого взгляда и многолетним процессом постепенного углубления отношений. Началось с неприязни, переросло в уважение, неторопливо перетекло в доверие, лёгкий интерес, и только спустя тысячелетия руки, скользящие по клавишам, стали казаться изящными, а вечная усмешка вызвала первые мурашки. Любовь росла долго, как яблоня в саду, и требовала большой заботы. Здесь всё было иначе. Здесь люди имели чёткие планы и чёткие критерии. Ты либо подходил под них, либо спал пьяным до тактичного покашливания бармена, который заканчивал работу. Дима подходил, потому что имел природное обаяние, или потому, что от него за километр несло желанием? Его ведь быстро утянули танцевать. Какая-то девушка со звонким смехом потянула за рукав в гущу толпы, положила его руки на свою талию и закружила в темпе адажио. Она была весела и незамысловата, Дима — безбожно пьян, так что в этот вечер они друг другу подходили идеально. Ревности не было, как не было и измены. За последнее время они так крепко затянули свой гордиев узел, что разрубать его, похоже, придётся чем-то вроде экскалибура. Впрочем, Арсений был готов. Его порядком утомила собственная нерешительность, Диму порядком утомила его нерешительность, и всё было настолько очевидно, что даже смешно. Танцующие успешно перешли рубеж лёгкого флирта и разговорились. Арсений уже подмечал, что Димка умел слушать. Он создавал впечатление человека, которого трудно заинтересовать беседами, поэтому, когда он внимал и серьезно кивал в нужных местах, это вызывало приятное чувство уверенности. Арсений видел, как женская болтовня увеличивается в геометрической прогрессии, а Димина постепенно затухает, превращаясь в бессмысленное поддакивание. Голосов он не слышал, но хорошо представлял эту нарочную позовскую хрипотцу и усмешку. Потом Дима провёл ей по волосам. Она замолчала, расцветая в улыбке, а дальше по накатанной. Странным образом это возбуждало. Арсений чувствовал, как переходит границу и проваливается назад, в сладкое состояние безвольного, безвыходного волнения. Каждое касание к девушке отдавалось пульсацией в его собственном теле, электричеством в голове. Дима неторопливо целовал её губы, шею, скользил рукой по платью вниз, шептал ей что-то такое, что заставляло её заливаться густой краской и пьяно хихикать. Они случайно пересеклись взглядами. Дима поедал его пьяными тёмными глазами, моргая всё реже и медленнее. Арсений послал Диме спокойную ухмылку, запрокинул голову и прикрыл веки. Картинки послушно выстроились в ряд и замельтешили перед ним, как немое кино. Когда он опустил голову, пара уже ушла.***
Ливень хлестал по плитке веранды, и Арсений закрыл шторы, чтобы его не видеть. Никакие дожди в его вечерние планы не вписывались, только портили задуманное. Зато Дима нашёл тысячу занятий, словно ураган разыгрался по его интровертному заказу: организовал стирку, подстриг Арсения, прокрутил два фильма, выудил из чемодана пазлы и игральные карты. Есть человек умелый, есть человек разумный, а есть Дима. Он человек-тамада. В доме воцарился относительный мир. Дима перестал огрызаться и саркастически комментировать каждое действие Арсения, снова начал улыбаться и есть персики — ну не человек, а сахарный кубик. Только пропадать стал чаще, и возвращаться не то чтобы удовлетворённым, но спокойным и готовым к новому дню. Арсений, несмотря на принятое решение, ждал непонятно чего. По схеме всё кончалось тем, что любой человек уходил, громко хлопая дверьми. А Дима держался. Более того, пошёл ва-банк и начал изводить Арсения нечаянными прикосновениями и чаянными улыбками. Так и танцевали вокруг да около, не решаясь на разговор. И пока Дима раздавал шесть для переводного, сидя на мягком ковре в гостиной, Арсений разглядывал его со стороны. Арсений досадовал на собственное поведение, на все свои тушинские перелёты настроений и эмоций. Так проходит слава мира? Дима, наверное, уже сместил его со своей орбиты. — На раздевание? Дима посмотрел на него исподлобья и усмехнулся. На руках, которыми он ловко перемешивал карты, подрагивали новенькие кожаные браслеты — два чёрных, широких и очень дорогих, как он любит, да один потрёпанный, подаренный Евникой. Последний так отчаянно не вписывался в стиль, что любому было бы ясно, какое значение он имеет для владельца. — А как же твои заморочки? Арсений поднял взгляд с его запястьев и закусил губу. — Я их решил. Дима покивал и отклонился на кресло позади него. Положил козырь, показал шестёрку и сходил первым. Первые минуты они молчали, сосредоточенно глядя на свои карточные веера, затем Арсений положил восьмёрку. — Как твои любовницы? — полушутя-полусерьезно спросил он. — Ну, — Дима положил девятку, — на одну наорал. Второго твоим именем назвал. Как оно? Арсений поджал губы, стараясь глядеть исключительно на карты. Кошмар, кошмар кошмар… — Дим, я… — Арс, я всё понимаю. Только это немного не помогает, — бито. Они одновременно потянулись к колоде и коснулись друг друга руками. Небольшой ток прошелся от подушечек пальцев до головы. Дима закрыл глаза, чувствуя, как что-то горькое подступает к горлу, и прошептал: — Арс. К чёрту. — Арс… — Тише. Арсений откинул карты и приблизился к нему. Положил руку ему на грудную клетку и легко поцеловал, аккуратно, без языка. Опомнился, только когда навис над Димой, жадно целуя во все открытые места и получая взамен такую самоотдачу, словно Дима все эти годы провёл в одиноком шале на Альпийских горах. Он двигался, скулил, царапался — это вызывало огромный диссонанс с его спокойным нравом, с амплуа мужчины, который может положить тебя на лопатки. Оба представляли всё не так, а жизнь, разумеется, не желала быть предсказуемой. И только когда Дима, обхватив его шею руками, протяжно выстонал его имя, срываясь на хрип, только когда Дима, осмелившись открыть глаза, кончил, только когда Дима в полной прострации начал целовать его в шею, в губы и в плечи, только тогда Арсений убедился, что Земля крутится ещё вокруг него, и притом вполне обоснованно.
