Большой белый кот

      Решение к Ван Ибо приходит спонтанно.       Стоит глубокая ночь, Сяо Чжань, утомленный эмоциональным срывом, вызванным соседским котом, — откуда тот взялся на его балконе, Ибо понятия не имеет, — спит на его диване прямо в одежде. Ибо смотрит на него некоторое время, замечая, как он внешне изменился: пропала мягкость округлых щек, скулы стали острее, делая его лицо привлекательнее, тело потеряло подростковую припухлость, став более угловатым и неловким.       И от всех этих изменений что-то внутри Ван Ибо вновь жжется. Как тогда на съемках, несколько недель назад. Как буквально недавно, на крыше. Скребет осторожно, дергает за невидимые нити, заставляя мысли в его голове вновь вернуться к той самой, навязчивой и немного абсурдной; красная нить между ними натягивается сильнее, когда Ибо, не выдержав собственных дум, поднимается и выходит на балкон.       Незнакомого кота, испугавшегося заплаканного подростка, которого Ибо запирает за мгновение, лишь бы тот не спровоцировал чего похуже, там уже нет. И это даже хорошо, потому что Ибо совершенно не уверен в очередной реакции на него Сяо Чжаня, если тот вдруг проснется.       Ночная прохлада приводит мысли в порядок. Предрассветные сумерки окрашиваются багряными всполохами, разливаясь на линии горизонта червонным маревом. Небо теряет свои мрачные краски, приходит в мир светлыми оттенками, и на этом дивном полотне исчезают россыпи звезд — медленно догорают, словно бы угасающие без напряжения лампочки гирлянды, что висит у него в спальне.       Ибо смотрит на них еще какое-то время — оно течет неспешно, словно бы нехотя отсчитывает минуты нового дня; страшится чего-то, и Ибо, поймав себя на подобной мысли, невольно усмехается.       А потом, глядя на диск восходящего солнца, расплывающегося вокруг горизонта волной песчаного цвета с легкими вкраплениями черных точек небоскребов, к нему приходит эта дикая, по сути, мысль.       Мельтешит в голове хаотичным роем, тянет и тянет, проникая глубже; Ибо выдыхает, прикрывает глаза, перед ними картины-киноленты, яркие и красочные, — чистый горный воздух, крохотные, уходящие ввысь, тропинки и меж ними необъятное лимонно-угольное море.       Возможно, он пожалеет о подобном решении, — точно, без сомнения, — но в него будто бы вселяется это неконтролируемое желание поделиться столь дивной картиной. Разделить испытываемые чувства, запечатлеть момент в таких скудных, но полных смысла фотографиях; делать глупости.       Ван Ибо возвращается в комнату: Сяо Чжань спит, и плед, до этого укрывавший его, от движений подростка оказывается сдвинут в самые ноги, открывая Ибо обзор на подобравшуюся на животе клетчатую рубашку и крохотную пуговку пупка, едва видную в черной дорожке волос.       Из легких будто бы вышибает весь воздух; Ибо смотрит и не может оторвать взгляда — Сяо Чжань размеренно дышит, его живот приподнимается, отчего рубашка задирается еще выше, сильнее оголяя молодое тело.       Где-то на фоне раздается пронзительный гул — город просыпается, выдергивая Ибо из легкого оцепенения: он может вдохнуть, ощущая, как исчезает фантомное чувство, оседающее внутри живота сладкой тяжестью. Прикрывая на секунду глаза, пытаясь утихомирить в себе разбушевавшийся ураган, — дыши, дыши, дыши — Ибо думает: как же так вышло.       Ответа у него нет.       Вместо ответа он прикрывает балконную дверь, трясет головой, словно бы этим жестом может вытряхнуть из себя все постороннее; получается.       — Эй, Чжань-Чжань, — громко зовет он спящего подростка. — Просыпайся!       — Еще рано, — слышится недовольно в ответ. — Отстань.       Ибо на подобное лишь расплывается в хитрой улыбке, тянет на себя плед, что Сяо Чжань успевает натянуть себе на голову, завернувшись будто бы в кокон. Снова слышится ворчливое: «Отстань!», довольно-таки громкий стон, и когда уже Ибо думает, что нужно что-то посущественнее, направляясь в ванную комнату, то Сяо Чжань все же выползает из своего укрытия, как будто бы почувствовав опасность.       Он слепо шарит по дивану рукой, откровенно зевая, и у Ибо, застывшего в дверном проеме, от подобной картины — спутанные волосы, прикрытые глаза, поджатые в недовольстве губы, след от подушки на щеке, — разливается нежность. Наполняет до самых краев, а потом переливается через него, словно бы вода из сосуда.       Милый и невообразимо колючий с утра, думает Ибо, склонив голову к плечу.       — Что ты ищешь? — спрашивает он.       — Твою совесть.       — Это грубо, — притворно обижается Ибо, подходя ближе. Прячет руки за спиной, ступает неспешно, пытаясь не засмеяться в голос. — Ты должен уважать старших.       — Простите, Ибо-лаоши, — тут же ехидно отзывается Сяо Чжань, наконец, найдя очки. Он ловко цепляет их на нос, а потом, сфокусировав еще сонный взгляд на Ван Ибо, продолжает: — Забыл, что вы не понимаете шуток. В вашем возрасте это неудивительно.       И Ибо бы возмутиться, ответить достойно, но вместо этого он лишь молча вытягивает спрятанную до этого за спиной руку и заносит ее над головой Сяо Чжаня.       Секунда, вторая, третья — Сяо Чжань подрывается с дивана, дико выкрикивая на ходу ругательства. Отфыркивается, смешно трясет головой — капли воды разлетаются повсюду, и от этой картины Ибо складывается пополам, обхватывает себя за живот — громкий смех уже не сдержать, он разливается по квартире противным скрипом, до самой хрипоты и беззвучной икоты.       — Фу, Чжань-Чжань, — падает на пол Ибо, пытаясь отдышаться, — хорошие мальчики не должны знать такие слова.       — А гремлины не должны жить среди людей, но ты же живешь.       Ибо падает на спину — по всей квартире вновь звучит его «гремлинский» смех.              

****

      — Так куда мы едем? — спрашивает его Сяо Чжань, кутаясь в вязанный кардиган. Он постоянно мерзнет по утрам даже в такую жару, поэтому Ибо любезно выделяет ему — сжаливается, — свой, посмеиваясь при этом в собственный кулак.       — Не скажу, — Ибо добавляет в голос загадочности, скрывая тихие смешки за приступом кашля. Хорошо, что его улыбку не видно за маской, а то неизвестно чем все может закончиться. — Тут недалеко.       Сяо Чжань смотрит на него, чуть прищурившись. Явно не верит словам старшего, упрямо поджимает губы, и сейчас в нем нет той печали и боли, что была накануне вечером. Ибо чувствует облегчение, глядя на такого Сяо Чжаня.       На закрытой парковке в такое время суток практически никого нет. Ибо пропускает Сяо Чжаня вперед, перебрасывая ключи в свободной руке. Сяо Чжань что-то ворчит себе под нос, хмуря брови, отчего очки съезжают на переносицу, и он пытается нацепить их обратно, смешно морщась.       Это выглядит настолько мило и забавно, что Ибо никак не может успокоиться, и когда очки Чжань-Чжаня почти съезжают с его носа, то протягивает машинально руку, поправляя их.       — Спасибо, — бурчит подросток, все еще пряча замерзшие ладони в длинные рукава кардигана.       Ибо пожимает плечами. Они останавливаются возле нужного парковочного места, и он вновь сдерживает себя, наблюдая, как Сяо Чжань в ужасе застывает рядом с ним.       — Мы поедем на… этом?       Глаза его расширяются, он заметно бледнеет, судорожно облизывает губы и как-то глухо тянет, бросая на него выразительный взгляд.       — Ибо-гэ, — он отступает на шаг в сторону. — Не говори, что мы поедем на нем.       — Ты сам сказал.       — Я не знаю тебя, — Сяо Чжань качает головой и делает попытку отступить еще на шаг. Ибо ловит его прежде, чем тот успевает уйти достаточно далеко, тянет обратно, мимо своего любимого байка, — прости, приятель, но не сегодня, — к стоящей чуть в отдалении машине. Он нажимает на брелоке кнопку сигнализации, открывает дверь и усаживает находящегося в легком ступоре Сяо Чжаня на сидение, а сам спешит к водительскому месту.       В машине приятно пахнет ананасами, какими-то пряностями и немного полиролем. Сяо Чжань заметно расслабляется, пристегиваясь. Ибо включает легкую музыку — совершенно ненавязчивую, снимает маску и заводит двигатель.       Весь путь занимает у них около получаса. Еще раннее утро, поэтому достаточно сильных пробок удается избежать, и за город они выезжают спустя минут десять. Ибо тихо напевает себе под нос незамысловатый мотив весьма популярной песни, — что-то про то, что каждый волен любить и быть любимым, про свет, что дарит эта любовь и прочее, — и когда она, наконец, заканчивается, то Сяо Чжань решается завести разговор.       Сначала он аккуратно пытается выяснить все же цель их поездки. Ибо непреклонен и увиливает с ловкостью акробата, отшучивается и засыпает младшего вопросами: об учебе, о родителях, о Пирожочек. Особенно о последней.       — Я подобрал ее уже такой, — в голосе Сяо Чжаня появляются грустные нотки, — с огромным багажом болезней. Кто-то выкинул ее рядом со школой, я тогда только возвращался с дополнительных занятий, как что-то подтолкнуло меня пойти через задний двор.       Ибо приглушает музыку, слушая. Чжань-Чжань никогда не говорил, как именно у него появилась Пирожочек, и Ибо всегда думал, что ему ее подарили родители. Оказывается, все совершенно по-другому, и это весьма печальная история.       Сяо Чжань говорит — Ибо слушает, кивает, недовольно поджимает губы, когда становится слишком печально и грустно. Выдыхает через рот, пытаясь, тем самым, сдержать порывы на каждое сказанное тихим и глухим голосом «Это я виноват» ответить «Нет, это не так. В этом нет твоей вины».       Но он понимает: нужно дать ему выговориться. Так станет легче, и в памяти о дорогом животном останутся лишь светлые моменты.       — Когда я принес ее к врачу в первый раз, то тот сказал мне: «Что ж вы так тянули, молодой человек?», — продолжает Сяо Чжань, уставившись в окно. Мимо проносятся попутные машины, мелькая рядом с ними приближающимися и удаляющимися точками. — А я откуда мог знать, что она там? Я не знал. Потому что той дорогой идти дольше, а я вечно задерживаюсь в школе допоздна. Но в тот раз… в тот раз будто кто-то подсказал мне, Ибо-гэ, что я должен сделать: свернуть на задний двор, пройти той дорогой.       Ибо кивает: понимаю. А Сяо Чжань вновь возвращается к своему рассказу:       — Мама была против — у нее астма, и ей не рекомендовано держать домашних животных. А отец… ему, в общем-то, все равно — лишь бы я учился хорошо. А я не мог оставить ее умирать в приюте, — он замолкает, шумно сглатывая. — Мы с ней были лучшими друзьями. И мне ее так не хватает.       Ибо молча протягивает к нему руку, сжимая на острой, выглядывающей из-под прорезей джинс коленке чужую ладонь, замечая краем глаза благодарную улыбку.       — Она прожила хорошую жизнь, — находятся у него слова. — Ты хорошо о ней заботился.       Сяо Чжань кивает, и остаток пути проходит в грустном, но приятном молчании.       Когда они подъезжают к нужному месту, солнце уже успевает прогреть воздух до такой степени, что Ибо жалеет о своем решении не брать крем для загара. Открытая местность без видимых участков тени не лучшим образом скажется на его коже, и менеджер снова начнет причитать о том, что подопечный халатно относится к своему телу и здоровью.       Сяо Чжань с любопытством осматривается. Ибо невольно бросает на него взгляд — тот, чуть прищурившись от палящего в лобовое стекло солнца жадно всматривается в приближающееся к ним лимонное нечто. В его взгляде столько по-детски наивного восторга, смешанного с любопытством и азартным предвкушением, что Ибо и сам расплывается в довольной улыбке, сдерживая в себе порыв коснуться черной макушки и взъерошить волосы.       Машина останавливается возле маленького здания. На нем табличка — часы работы и еще какая-то информация, в которую Ван Ибо не вчитывается. Он просит Сяо Чжаня подождать снаружи, а сам скрывается за дверью. Тот, собственно и не против: осматривается по сторонам, с жадностью цепляя взором открывшийся пейзаж и, когда Ибо выходит к нему, с укором и легким разочарованием в голосе возмущается:       — Ты должен был предупредить меня!       — Да? — Ибо поднимает брови, задумавшись. — Тогда это не было бы похоже на сюрприз, не считаешь?       Подросток перед ним — насупившийся, словно бы попавший под дождик воробушек, отводящий взгляд из-под роговых очков за спину своего старшего товарища. Ван Ибо улыбается, ощущая растекающееся по всему телу тепло — нежное, едва уловимое, с нотками сладости и эйфории.       И думает, что спонтанные решения иногда самые правильные.              

****

      На самом деле Сяо Чжань не такой.       Нисколько не улыбчивый, поддевающий колкими замечаниями, умеющий веселиться; Сяо Чжань — скучный.       По крайней мере, так считают соученики в его школе.       — Соученик Сяо слишком серьезный, — говорят они учителям, когда те интересуются, отчего староста никогда не участвует в мероприятиях класса. — И еще он всегда отказывается.       Последнее — неправда. Сяо Чжань никогда не говорит никому «нет». Но дело, видимо, все в том, что его просто никогда и не спрашивают, принимая решения за него. И хотя обида сильно грызет Сяо Чжаня первое время, с годами он ловко учится игнорировать это липкое и неприятное чувство.       Поэтому, когда в его жизни появляется Ибо-гэгэ, Сяо Чжань всеми силами противится их знакомству.       Первая встреча с ним выходит так себе, если честно, и от воспоминаний у Сяо Чжаня сосет под ложечкой, скручиваются внутренности, а лицо — горит; он смущен.       Вторая — и все последующие — заставляет Сяо Чжаня быть теплее, он совершенно не похож на себя прежнего: словно бы кто-то забрал у него собственное «я», оставив уязвимую душу вывернутой наизнанку. Возможно, это было чем-то иным, чем просто игрой его воображения и глупого, отчаянного желания завести близкого друга.       Но доброта Ван Ибо — не айдола и известной на весь Китай личности, а простого Ибо-гэ с мягкой и чарующей улыбкой на губах и очаровательными ямочками на щеках — сметает на своем пути все стены, что Сяо Чжань с таким упорством и трудом воздвигал. Рушит барьеры, один за другим, и уже к концу первого месяца знакомства Сяо Чжань понимает: у него впервые появился друг.       Он делится этой новостью с Пирожочек: та смотрит на него пристально всего несколько секунд, а потом возвращается к прерванному занятию — вылизывает лапку, прикрыв свои прекрасные и мудрые глаза. И молчит.       Кошка молчит, ластится, а Сяо Чжань, прикрыв глаза, тычется ей в толстый животик, чувствуя, как радость разливается в нем подобно бескрайнему океану, лазурному и настолько полного тепла, что захлебнешься.       Он открывает глаза и видит — лимонно-апельсиновое море, и волны его игриво переливаются угольными вкраплениями, словно бы шепча: подойди ближе.       Сяо Чжань и подходит, осторожно касается нежных солнечных лепестков подсолнуха, ощущая в груди глухую боль и тяжесть. Будто бы кто-то сжал внутри все его естество и теперь тянет на себя, выдирая сосуды-капилляры-сухожилия из скелета; Сяо Чжань выдыхает, отбрасывая весьма мрачный образ, и в уголках его глаз разливается точно такое же дивное подсолнечное море.       Легкий ветер теребит его непослушные волосы, ласкает робкими прикосновениями. Солнце игриво касается осторожными прикосновениями его щек, будто бы боясь причинить неудобство. До слуха доносится едва уловимый, глухой, словно бы из-под толщи воды, — Сам Сяо Чжань как будто бы под водой, трепещущий от каждого ощутимого порыва ветра, но обернутый в ее защитный кокон, — шелест, и отчего-то Сяо Чжаню кажется, что это не он вовсе, а почти никем неизученный язык цветов.       Они говорят: «Мы приветствуем тебя», и мягкий порыв ветра касается лица Сяо Чжаня, его плеч, словно бы незримо. Но достаточно ощутимо, что от него по телу приятная дрожь, а в груди словно бы рождается то самое крохотное, немного напуганное, чувство счастья. Оно трепещет у него на ладонях, обжигает, заставляя сжимать дрожащие пальцы сильнее — удержать бы.       Сяо Чжань приветствует их тоже: улыбается, идет навстречу, игнорируя застывшего Ибо-гэ — тот хлопает глазами, явно ничего не понимающий, но послушно плетется следом.       Перед ними огромная плантация подсолнечников. Сяо Чжань читал о такой в одном из учебников — в Пекине она единственная, достаточно крупная, находится в Миюнь. До нее около полутора часов езды, и теперь ему понятно, отчего пришлось выехать в такую рань — без посторонних это поле кажется необъятным, чарующим собственной красотой, такой простой, естественной, что ему не хватает воздуха. Не удивительно, что вся эта красота может затеряться среди посетителей, раствориться в обыденной серости, теряя краски и свое очарование.       Солнце играет в его волосах, безликая тишина вокруг обретает краски, насыщаясь звуками: позади него тихо скрипит цепь одного из велосипедов, что Ибо-гэ взял для них напрокат, под его ногами шуршит гравий дорожки — шурх-шурх-шурх, слышно, как они оба дышат — чуть хрипло, но в унисон.       Мимо него проносится белое пятно. Застывает чуть в отдалении, расплывается по дорожке вычурной кляксой — толстые линзы его очков отражают солнечные лучи, отчего его взор сквозь них становится нечетким, и Сяо Чжаню приходится чуть прищуриться, дабы увидеть, наконец, что это за пятно такое.       Огромный белый кот развалился посреди утопающей в разноцветном соцветии волн дорожке. Его коротенькие лапки вытянуты, хвост мелькает из стороны в сторону, а огромный живот кажется, что вот-вот разорвется.       Они подходят ближе. Ван Ибо приседает на корточки, оставив велосипеды лежать рядом, на его лице смешное выражение — то ли веселья, то ли шока, что такие кошки вообще бывают. Сяо Чжань и сам сомневается, но всего на короткое мгновение, вспоминая: Пирожочек была точно такой же.       Еще два дня назад ему казалось, что он не сможет пережить утрату близкого существа. Что мир останется навсегда черным, холодным в его воспоминаниях. Точно таким же, каким был в тот роковой час, когда жизнь покидала его Пирожочек.       В тот момент у Сяо Чжаня так сильно болит сердце, так внутри все разрывается от невыносимой боли — адской, будто бы сдирают кожу живьем. Он не мог дышать, словно кислорода лишенный. Все смотрел и смотрел на нее — хрупкую, вцепившуюся в его палец коготочками, нежно так и аккуратно, боящуюся даже в такой момент причинить ему вред, — и не мог дышать. Мир рассыпался — он сам разрушался — на части в его глазах, и единственное, что помогает ему держаться — тихий, на грани слышимости голос старшего товарища.       Сяо Чжань словно бы слышит: «Терпи, Чжань-Чжань. Терпи», и он терпит. Пропускает через себя, глотая беззвучные слезы, всхлипнув лишь только один раз, когда пришлось расстаться с Пирожочек в последний момент — крохотная могила навсегда останется на его памяти как напоминание о собственном бессилии.       И если бы он в ту минуту не слышал голос Ибо-гэ, то вряд ли бы смог сейчас спокойно реагировать на почти похожую кошку.       Если бы не его гэгэ, Сяо Чжань вообще не знает, чем все могло закончится.       Хорошо, что он с ним.       Да, проносится мысль в его голове, когда он аккуратно касается белого бока. Шерстка у кошки мягкая, немного пыльная, и живот такой большой-большой, что у Сяо Чжаня дрожат пальцы.       — Не бойся, — слышит он чужой голос и переводит взгляд в сторону. Ибо-гэ уверенным движением поглаживает кошку за ухом, солнце в его волосах переливается бликами, и в их отражениях Сяо Чжаню чудятся лепестки подсолнечников. Кошка мурчит, довольно и сыто, заставляя Ван Ибо замолкнуть на минуту и потом все также тихо продолжить, заставляя Сяо Чжаня осознать, к кому именно тот обращается — к нисколько не напуганной кошке. Ван Ибо говорит: — Смотри, какой ты большой белый кот, а? Отъелся-то как!       Ком в горле мешает Сяо Чжаню сказать: это кошка, разве ты не видишь, гэ?       Но он лишь тихо выдыхает, с его губ срывается едва слышный всхлип, заставляя спрятать взгляд в сторону. Чтобы никто — Ибо-гэ — не увидел.       И не видит.       Хвала небесам, никто не видит, как с уголка его глаз украдкой сбегает одинокая звезда. Солнце прячет ее в очередном блике-касании, и лишь подсолнухи понимающе шелестят своими листьями-ручками, успокаивающе нашептывая «Все в порядке».       Именно в этот момент в сердце Сяо Чжаня рождается нечто поистине прекрасное. Словно бы прорастает после изнурительной засухи в нем семя подсолнечника — упорно преодолевая все препятствия, закрепляясь корнями и вдыхая в самого Сяо Чжаня новое чувство.              

****

      Плантация оказывается огромной.       Они съезжают по дорожке чуть вниз, обойдя задремавшую кошку, переходят с одной дорожки — узкой и извилистой — на другую, теряются в огромном желто-зеленом мареве, пока фотографируют друг друга — Ибо-гэ снимает маску, сует ее в карман, а потом выхватывает из рук Сяо Чжаня телефон и начинает фотографировать. Все подряд — подсолнухи, дорожку, сидящих на больших соцветиях птиц, его самого. Сяо Чжань сопротивляется, отпихивает его, прячет лицо, смущенное и красное-красное, в ладонях; открытый и довольный, он начинает тихо дрожать от нахлынувших чувств, так непривычных для столь юного сердца, и среди желто-черной россыпи будто бы любопытных лиц Сяо Чжань вдруг чувствует себя по-настоящему счастливым.       Воспоминания, грустные и тоскливые, отходят в сторону, прячутся от напористости черных солнц — подсолнечники продолжают шептать Сяо Чжаню истории своих и чужих жизней, и от этого проникающего в каждую клетку его тела шепота Сяо Чжаню приходится собирать себя по-новому. Его пронзают ноты умиротворенного счастья, будто бы песня, льющаяся из колонок автомобиля и что они слушали по пути сюда, вдруг оживает прямо у него на глазах.       И ему, этому самому счастью, так хочется подчиниться. Так хочется отдаться, что он не выдерживает — громко смеется, переливчато, настолько заразительно, что с ним начинают смеяться в унисон.       — Спасибо, — спустя какое-то время произносит Сяо Чжань, снимая очки. Дорожная пыль осела на стеклах, он утирает ее салфеткой, напевая себе под нос какой-то незамысловатый мотивчик. И пусть нисколько не попадает в мелодию — их вряд ли кто-то услышит посреди этого волшебного моря, так что он может спокойно, никого не стесняясь делать это.       — За что?       Сяо Чжань закрывает глаза, на выдохе с его губ срывается едва слышное:       — За все, Ибо-гэ, за все.       Подсолнечники тянут свои желтые лепестки к игривому солнцу и продолжают шептать.