Большой белый кот

      

****

      Дождь льет как из ведра.       Ибо кутается в вязаный кардиган плотнее, натягивает рукава на озябшие пальцы — они мокрые от крупных капель, замерзшие настолько, что не согнуть. Он особо-то и не силится — так, сжимает ручку зонта двумя руками, сложив ладони лодочкой, подносит их ко рту, пытаясь согреть. Сквозь плотную маску это сделать, конечно, достаточно трудно, но Ибо все равно.       Холодно неимоверно. Ветер, легкий, но достаточно ощутимый, проникает под кардиган, трогает ледяными пальцами его бока, вызывая тем самым неприятно тянущее чувство внизу живота.       Чувство страха.       Эфемерное, оно заползает Ибо за теплый воротник, обхватывает за шею и шепчет, шепчет тихим, мерзким голосом жестокие слова, от которых внутри Ибо все натягивается, подобно струне гитары.       Ван Ибо ничего в своей жизни не боится. Насекомые — не в счет, потому что то, что Ибо испытывает, видя перед собой паука или же жука, нельзя никак даже близко отнести к страху. Это что-то сильнее него, то, что сидит прямо у него под кожей, составляет саму его суть; Ван Ибо считает, что все остальное возможно преодолеть.       И страх лишь делает тебя уязвимым и нисколько не сильным. А в его жизни этим чувствам нет никакого места.       Поэтому сейчас, ощущая иррациональное чувство страха, поглощающее его сердце, словно бы дикий и неукротимый зверь, Ван Ибо осознает его впервые.       Это-то он и считает глупым.       Все равно все его чувства скрыть не получается. Уж точно нет. В переписке, ставшей такой желанной и спасающей от ежедневной изнурительной рутины, Ибо не сдерживается: флиртует, моля все небеса, чтобы это было не так очевидно для семнадцатилетнего подростка, шутит, заигрывает и проявляет заботу.       Остается самим собой.       Самое главное в чувствах — быть самим собой, не меняться, чтобы понравиться объекту симпатии. Ибо понимает свои шансы, засовывает — прячет — мысли о возможной взаимности глубоко-глубоко в одну из ячеек разума, закрывает замок, а ключ от него — выкидывает.       Пока он может контролировать себя, все в порядке.              

****

             Сяо Чжань задерживается — звонок еще не прозвенел, и хотя школьный двор из-за дождя полностью пуст, Ибо все равно знает, что прибыл достаточно рано.       Он просто… а собственно, что он — просто?       Как же глупо.       После той поездки в августе они с Сяо Чжанем практически не видятся: у того начинаются подготовительные занятия в школе, он уделяет все время учебе и подготовке к гаокао*, а сам Ибо настолько погружается в работу, что не замечает, как проходит месяц, а потом наступает сентябрь.       В середине месяца у Ибо выдаются свободные дни — перерывы между съемками, записями шоу и многочисленными фотосетами с интервью, на которых Ибо то и дело хочет спать, значительно большие, и он выбивает себе два дня на мнимую свободу.       Менеджер, правда, смотрит на него как-то слишком долго, и под его нечитаемым взглядом у Ибо отчего-то невольно бежит дрожь по спине и сосет под ложечкой. Словно бы тот о чем-то догадывается; Ван Ибо не хочет даже думать о таком.       Массивное здание пронзает весьма громкая и, скорее всего, рассчитанная быть приятной, мелодия звонка, и Ибо отступает чуть в сторону, уходя от школьных ворот на приличное расстояние, скрываясь за деревом, — совершенно не хочется, чтобы его тут же смели выходящие ученики и узнали, распознав по росту — или что они там находят в тщательно замаскированной фигуре своего кумира? Конечно, на Ибо маска, он одет в совершенно ином для себя стиле, но все же предосторожность не помешает.       Свет уличных фонарей отражается в лужах, мелькая разноцветными бликами, Ибо всматривается в него и видит собственное отражение. Чуть смазанное, оно идет рябью от стекающих с зонта капель — дождь заканчивается аккурат со звонком, и в этом всем ему чудится какое-то предзнаменование.       Ван Ибо надеется, что оно достаточно хорошее.       Потому что иначе вся его затея — а это, поверьте, весьма хорошо продуманный план, между прочим, — окажется бессмысленной. И тогда он будет чувствовать себя глупо. Или же еще того хуже.       Долгое ожидание начинает раздражать. Ван Ибо замерз до чертиков, — или же это страх обнимает его, проникая под кожу липким и неприятным чувством? — немного голоден, и каждая прошедшая впустую минута заставляет его решимость осыпаться под ноги хрупкими осколками.       Глупо все это, думает Ибо, кутаясь в кардиган сильнее. Идиотская затея.       Ему нужно было поступить как всегда — написать в ВиЧате и смиренно ждать ответа. Который вообще может не прийти. В последнее время Сяо Чжань отвечает ему через раз — Ибо и сам не лучше, но у самого Ван Ибо есть веская причина, в отличие от его диди, который несмотря на сильную занятость из-за учебы все равно находил время для ответа.       И вот что-то между ними определенно изменилось. И Ван Ибо нужно знать, что именно.       Он раздраженно выдыхает, поднимает голову, бросая на вход взгляд из-под козырька кепки. Натягивает ее сильнее на лоб, когда мимо проходит небольшая группа девушек, между собой что-то увлеченно обсуждающих. И из-за этого пропускает момент, когда Сяо Чжань проходит мимо него, накинув на голову форменную куртку — дождь крохотными каплями возвращается в реальность, вновь начиная играть свою тихую мелодию.       — Эй! — кричит ему Ван Ибо, трогаясь с места за ним. — Сяо Чжань!       Наверное, кричать так громко — не лучшая идея. Но у Ибо просто нет другого выбора — Сяо Чжань прошел нужный Ибо поворот, не свернув в него по обыкновению и тем самым подвергнув план Ибо — дурацкий, дурацкий, дурацкий! — полному краху.       Сяо Чжань останавливается. Как и останавливаются проходящие мимо ученики. Они смотрят на них — в большинстве все смотрят на Сяо Чжаня, хотя Ибо был полностью уверен, что все должно происходить с точностью до наоборот.       Внутри неприятно скребет, чешется, скулит острое чувство нарастающей паники. Ибо все же оказывается правым: не стоило. Теперь его выходка принесет Сяо Чжаню проблемы.       Ибо подходит ближе, как-то нервно хватает за руку и тянет в проулок. Сяо Чжань идет за ним скорее по инерции, устало переставляет ноги, молчит.       Ох, думает Ибо, снова ощущая, как страх черным пятном затмевает глаза, проникает в разум, заставляя все адекватные мысли сгорать в его ужасающем огне.       Не молчи, не молчи, небесами прошу, скажи что-нибудь.        У Ибо влажные ладони, он судорожно цепляется за чужое запястье холодными пальцами — они плохо слушаются его, все еще не согревшиеся, и когда Сяо Чжань, не выдержав быстрого темпа, все же вырывает руку из захвата и останавливается.       У Ван Ибо возникает смутное чувство дежавю.       — Чжань-Чжань, — осторожно начинает Ибо, оборачиваясь. — Привет?       В темных глазах напротив Ибо видит бушующий ураган. Дождь усиливается, где-то в отдалении начинает греметь гром, а все, что может видеть перед собой Ван Ибо сейчас, — чуть сведенные на переносице брови, темный и проникновенный взгляд сквозь толстые линзы очков. На них попадают капли дождя, и от шумного дыхания самого Сяо Чжаня начинает скапливаться конденсат. Сяо Чжань сначала снимает очки, протирает их и лишь потом говорит:       — Дождь идет. Уходи.       Голос его тихий и слишком уставший. Сливается с песней дождя, плавно, аккуратно перестраивается под ноты, распадаясь на тысячу молекул. Ибо подходит ближе, сжимает руками ручку зонта, и на ребра ему давит сильное желание обнять стоящего рядом подростка. Терзает так сильно, что он чувствует себя неловко и беспомощно — Сяо Чжань продолжает смотреть на него, говорит что-то, но то ли от тихой песни дождя, то ли от того, что сердце Ибо неистово бьется о грудную клетку, он ничего не слышит.       — Прости, — прерывает он Сяо Чжаня. — Я плохой друг.       Это срывается прежде, чем он успевает подумать. Ибо кривит губы — под маской не видно — в горькой усмешке, и ему самому от себя становится противно.       Друг.       Как же.       Это все дождь, думает Ибо, глупый дождь, усталость после перелета — стоило сразу поехать домой отдыхать.       Сяо Чжань смотрит на него своими невероятно выразительными глазами, проходит минута, вторая, третья, и в этом мутном мареве усилившегося дождя Ван Ибо чудится, словно сейчас решается нечто важное для него. Тревожность его усиливается, когда Сяо Чжань вздыхает, будто бы на его плечах сейчас неподъемный груз, а потом пожимает плечами:       — Просто в следующий раз сообщи, что уезжаешь, — и отводит почему-то свой взгляд в сторону. — Это невежливо.       В его голосе нет ни обиды, ни осуждения — лишь облегчение и что-то еще, что Ибо никак не может опознать — в его голове просто не находится подходящих слов для подобной интонации. Струна, натянутая внутри Ибо, расслабляется. Перестает резонировать с ним, и напряжение покидает его тело.       Как же глупо.       Ван Ибо двадцать три, он успешный и самодостаточный человек, у него много стремлений и желаний, но вся его храбрость растворяется перед чистым и ясным взором жженой карамели в чужих глазах.       — Признайся: ты волновался, — Ибо пытается отшутиться, стараясь скрыть возникшую неловкость. Когда Сяо Чжань отфыркивается на его слова, внутри Ибо расплывается игривость, обволакивая теплом. — Диди волнуется о своем гэгэ!       — Дождь идет, гэгэ, — озвучивает очевидное Сяо Чжань, выделяя последнее слово интонацией. — Все взрослые такие глупые или только ты?       — Ты ранишь меня в самое сердце, — отшучивается Ибо, раскрывая зонт над ними. Капли дождя стучат по круглому куполу, от их дыхания материал темнеет — конденсат стекает по внутренней стороне, и сквозь тонкие полоски видно окружающий их мир. — Почему ты такой жестокий?       — Переживешь, — бурчат в ответ.       Сяо Чжань достает из рюкзака салфетку, вновь протирает очки, смотря при этом на Ибо чуть прищурившись. В уголках его глаз собираются мелкие морщинки, нос слегка приподнимается, и поджимаются губы, делая его похожим на милого кролика.       У Ибо от подобного сравнения что-то коротит в мозгу, он с шумом сглатывает, понимая собственное поражение. Конечно же, он готов стоять вот хоть вечность, но в голове отчетливо маячит мысль о плане и причине, по которой тот вообще оказался тут, перед школой, рискуя быть раскрытым.       — Пошли, — поторапливает он, хватая своего диди за руку. — Заболеешь еще.       Ладонь Сяо Чжаня теплая, она меньше ладони Ибо почти на половину, и от столь яркого контраста сердце Ибо делает очередной кульбит. Это знание приятно греет его всего, он сжимает второй рукой ручку зонта, и хорошо, что под маской не видно его радостной улыбки.       — О наконец-то ты заметил, — вредничает Сяо Чжань, но руку не отнимает. Продолжает идти за ним следом, бурча под нос проклятия. Когда он все же осматривается по сторонам, то пытается противиться: — Ибо-гэ, этой дорогой нельзя идти.       Ибо останавливается.       — Почему?       — Она дольше, — как маленькому поясняет Сяо Чжань. — И там… есть препятствие.       О, я знаю, хочется сказать Ибо, но лишь удивленно приподнимает брови и говорит:       — Не бойся, Чжань-Чжань, гэгэ сможет защитить тебя!       Сяо Чжань пихает Ибо в бок, тот, не ожидав, едва не спотыкается, но природная ловкость и годы практики удерживают его от позорного падения.       — Я рад, что ты в порядке, — Сяо Чжань смотрит на него, кусая губы. Тон его голоса до жути странный — мягкий, с нотками облегчения и еще какой-то необъятной нежности, что глупое сердце Ван Ибо пропускает удар за ударом, заплетая внутри себя крохотный узел надежды.       Ибо давит в собственном голосе улыбку:       — Я писал тебе сообщения.       — Это мог быть твой менеджер или кто-то из стаффа.       — Я не настолько глуп, — Ибо слышит возмущение в чужом голосе. — Иначе бы о «Пирожке Чжань-Чжань» уже было бы известно всему Китаю.       — Что за «Пирожок Чжань-Чжань»?       — Да так, — уклончиво отвечает Ван Ибо, уворачиваясь от еще одного очередного толчка. — Есть один тут вредный, но жутко сладкий на вкус.       — Тебе нельзя сладкое — испортишь фигуру.       — Такую, как у милого Чжань-Чжаня, я все равно не смогу получить.       — Прекрати, а.       Перед ними возникает препятствие в виде большой лужи. Сяо Чжань останавливается, пытаясь не выглядеть слишком уж раздраженным, но у него не получается — Ибо видит во взгляде Сяо Чжаня первые искорки недовольства, когда телефон в его кармане вибрирует от входящего сообщения.       А потом это самое недовольство сменяется смятением. Сяо Чжань поджимает губы, выбирается в одно мгновение из-под зонта, застегивая форменную куртку. Он шарит взглядом по сторонам, прислушивается к внешнему миру с такой сосредоточенностью, словно бы от этого зависит чья-то жизнь. Промокает насквозь, когда практически бежит в обратном направлении.       Ага, услышал.       И если Ван Ибо под маской улыбается, то это лишь совпадение.                     

****

      Они вваливаются в квартиру Ван Ибо продрогшие и мокрые насквозь. Ибо стаскивает с себя кроссовки, наступая на пятки, бросает зонт куда-то в угол, таща на буксире за собой в ванную Сяо Чжаня. Тот, нахохлившийся, будто бы воробушек — весьма нелепое сравнение, учитывая, сколько им пришлось проторчать под холодным дождем, — семенит за ним следом, бережно прижимая к себе сложенную в комок форменную куртку.       — Ибо-гэ, — осторожно просит Сяо Чжань, останавливаясь на пороге. — Ты…       Ван Ибо не дает ему договорить: кивает, протягивая руку и взъерошивая мокрые волосы. Улыбка, мягкая и нежная, появляется в уголках его губ, и Ибо коротко говорит «Я знаю», подталкивая подростка внутрь ванной комнаты.       В квартире у Ибо пахнет пряностями, свежестью после дождя и ананасами. Причем откуда последний аромат, Ибо совершенно не имеет понятия. Возможно, все дело в освежителе.       Балконная дверь открыта настежь, пуская в помещение приятный запах дождя, отчего на полу образовывается лужа средних таких размеров, и Ибо, проходя мимо гостиной, замечает это краем глаза. Недовольно цокает, решая, что лужа подождет. И, наконец, оказывается в спальне.       В ней тускло горит ночник — Ибо в тот день с утра не успевал, опаздывал, проспав, — плотные шторы не пропускают дневной свет в комнату, отчего она погружена в полумрак. Он проходит к шкафу, роется в нем, пытаясь найти подходящую по размеру своего диди одежду, полотенца и что-то, что может послужить подстилкой для их маленькой «находки».       Возможно, это было весьма опрометчиво — оставлять под открытой стихией ни в чем неповинное животное, подвергать его стрессу, в надежде, что проходя по такому знакомому и судьбоносному пути из школы, Сяо Чжань сможет различить сквозь плотную музыку дождя слабый писк.       Возможно, это глупо — Ван Ибо и не отрицает: понимает всю абсурдность и импульсивность собственного поступка, но в тот момент им руководил не разум, а глупое и истосковавшееся сердце.       И Ибо решил: пан или пропал.       Хорошо, что он удачливый.        Вытирая мокрые волосы полотенцем, он заходит в гостиную, наблюдая, как на диване Сяо Чжань пытается справиться с их новоиспеченной «находкой». Он по-прежнему еще в мокрой одежде, но на плечах подростка полотенце из ванной, — Ибо вообще думал, что тот там и останется, а не притащится в гостиную.       Сяо Чжань решает иначе.       Маленький, крошечный котенок забивается в угол дивана сразу же, как Чжань-Чжань выпутывает его из полотенца. Его мокрая от мытья шерсть смешно слиплась, а большие глаза на круглом лице делают этого малыша еще несчастнее и смешнее. Котенок жмется к мягкому ворсу дивана, прячет мордочку, напуганный до тихого, едва слышного мявка, больше похожего на короткое «мама».       Сяо Чжань, услышав это, застывает с трогательным выражением лица, его губы складываются в тихое «о», и Ибо кусает свои, пытаясь не смеяться в голос.       Нежность охватывает Ван Ибо всего, несет в своих ласковых руках, и от нее у него так сладко тянет в груди, что, вдыхая, ему чудится, что кружится голова.       — Мама Чжань-Чжань, — хмыкает он, присаживаясь рядом с подростком. — Как мило.       Сяо Чжань отмахивается от него, чуть шипит, пихая руками; Ибо сглатывает — от теплых ладоней Сяо Чжаня на его коже словно бы ожоги, и жар от них распространяется по телу импульсивными волнами; Ибо становится жарко настолько, что абсолютно свежая и сухая футболка пропитывается потом на спине.       Спокойно, выдыхает Ибо, спокойно.       Живот стягивает спазмами, Ибо бы вдохнуть — вдыхает, дышит и дышит, ощущая кожей чужие руки. А потом все исчезает: Сяо Чжань вновь возвращает все свое внимание маленькому существу, осторожно шепча ему всякие нежности, и, слушая его голос, Ибо немного теряется в пространстве.       Так неправильно — теряться в человеке настолько сильно, забываясь и выпадая из реальности. Исчезая, растворяясь так, что совершенно не осознаешь границ.       От Сяо Чжаня исходит свет. Такой теплый, такой насыщенный мягкостью и робостью его солнечной улыбки, плавностью ласкового голоса, видной добротой всех его действий и мыслей, и от него, этого столь дивного света, никуда не скрыться: оказывается, он проникает в Ван Ибо, в самую его суть, с самого начала, с того рокового момента, когда Ибо переводит немного напуганный взгляд на застывшего в дверном проеме ученика.       Свет ластится к нему, игриво подмигивает, и его озорной взгляд заставляет лед внутри Ван Ибо полностью раствориться, превращаясь в питательные воды для крепчающего с каждым днем чувства; любовь, понимает Ибо, уже ничем не изгнать.       Возможно, он потом обо всем пожалеет. Возможно, все станет слишком ужасно.       Возможно все.       Ибо пожимает плечами, отгоняет мрачные мысли — не сейчас, когда-нибудь потом, они смогут изгрызть его душу, лишить покоя, но в данный момент, когда Сяо Чжань так тихо и нежно разговаривает с котенком, шепчет ему всякие ласковые словечки, осторожно высушивая шерстку и касаясь так бережно, позабыв о собственном комфорте, — в это мгновение это становится таким незначительным для Ван Ибо, что тот заставляет себя совладать с нахлынувшими эмоциями, а потом садится рядом, набрасывая на узкие плечи Сяо Чжаня большое полотенце.       В квартире Ван Ибо пахнет свежестью дождя, пряностями, ананасами. Вдыхая этот аромат, Ибо примечает еще один, совершенно незнакомый, чувственный и полный откровенной радости; счастье проникает в квартиру Ван Ибо вместе с Сяо Чжанем.              

****

      — Скажи мне, что ты ее оставишь.       Сяо Чжань смотрит на сидящего рядом с ним Ибо-гэ доверчиво-открытым взглядом. Тот, в свою очередь, смотрит на Сяо Чжаня в ответ, и в его взгляде подросток читает неподдельное удивление.       — Я не могу, — растерянность слышна в чужом голосе, и от слов, что Ибо-гэ говорит дальше, внутри Сяо Чжаня рождается грусть: — График не позволит заботиться о ней как следует.       Сяо Чжань поджимает губы. Прячет лицо, цепляясь взглядом за свернутый шерстяной комочек — сытая, отогретая кошечка сворачивается на коленях Сяо Чжаня крендельком, пряча в лапках носик-пуговку, и ему ничего не остается, как оставить ее в этом положении, боясь потревожить. Он рассеянно поглаживает маленькую головку, прямо между ушами, большим пальцем, понимая, что вряд ли мама согласится на еще одного питомца.       — Очень жаль, — наконец, отзывается Сяо Чжань, чувствуя, как с каждым произнесенным словом расстраивается сильнее. Невыносимая тоска врывается в его сердце, дерет и дерет, заставляя его желать невыполнимого: остаться так, замереть в этом моменте, лишь бы кошка на его коленях оставалась в безопасности. — Ей нельзя назад.       Ибо-гэ согласно мычит, почесывает голову, а потом говорит:       — У меня острое чувство дежавю.       — Почему?       — Каждая наша встреча всегда связана с кошками.       Сяо Чжань хмурится, задумавшись.       — Глупости, — говорит он, рассеянно почесывая переносицу. На ней след от оправы очков, которые ему пришлось снять, когда Ибо-гэ заставляет его переодеться в сухое, — серьезно, гэгэ, я могу и до дома дойти, тут всего два метра! — и сейчас они где-то снова лежат, позабытые. — Это…       — Так, — Ван Ибо загибает пальцы, проговаривая: — Первая встреча в школе не считается, вторая — ты пришел за Пирожочек, третья — я принес ее тебе, потому что она была на моем балконе снова, четвертая и все последующие тоже с кошками: Пирожочек, тот дурацкий соседский кот и… — Ибо глотает слова, пытаясь вспомнить, — ну тот… который в подсолнухах… И вот сейчас снова кошка.       — Ибо-гэ, — осторожно зовет его Сяо Чжань, — скажи: ты в порядке?       Подобный вопрос заставляет Ван Ибо замолчать. Его лицо озадачивается, становится таким серьезно-смешным, и Сяо Чжань не выдерживает, прыская в кулак.       Оказывается, у него полностью исчезает злость, что он испытывал к Ибо-гэ некоторое время назад, терзаемый обидой и невысказанными чувствами — крепкими, подобно бамбуку, распускающимися в нем чудными ветками прекрасных цветов. Затухает и гордость, тлеющая углями от вспыхнувшего пожара несправедливости и все той же обиды — Ибо-гэ снова уехал, снова ведет себя с ним, как будто бы ему все равно. И хоть Сяо Чжань понимает, что тот нисколько не виноват в этом из-за своей работы, но уязвимое чувство собственной значимости не дает Сяо Чжаню покоя.       Оно грызет его, терзает ночами, мешая сосредоточиться на всем важном: на учебе, на отношениях с родителями, которых Сяо Чжань в последнее время видит все реже и реже из-за все той же учебы, на свободном времени, которое раньше все было забито встречами с Ибо-гэ и которого в один момент стало слишком много; на все тех же мыслях и чувствах, заставляя его, Сяо Чжаня, быть рассеянным и невнимательным.       А еще он постоянно чувствует себя глупо.       Не тупо, — нет, тут совершенно другое чувство, — а именно что глупо. А все из-за того, что смеет бережно хранить в сердце надежду.       А как ее не иметь, когда после осознания собственных чувств в мыслях лишь анализ?       Сяо Чжань вспоминает.       Вот Ибо-гэ смотрит на него, и в его взгляде, таком теплом и открытом, Сяо Чжаню видится целая Вселенная — крохотная, пульсирующая, загорающаяся от любого слова или ненавязчивого прикосновения.       А вот гэгэ касается его: руки у него теплые, ладони большие и сильные, у самого Сяо Чжаня совершенно иные — маленькие и несуразные, на его взгляд, — и от этого столь тесного контакта все внутри Сяо Чжаня сжимается в комок, заставляя его дышать чаще и чаще.       Внутри от воспоминаний все сгорает, болит и чешется — ростки сильного чувства становятся полноценными, наливаются силой и жизнью от каждого промелькнувшего в памяти момента; надежда крепнет, заставляя Сяо Чжаня думать: а вдруг все это по-настоящему.       Вдруг Ибо-гэ тоже.       И это нисколько не вежливость или же дружба. Вдруг это что-то большее, что-то более прекрасное и желанное.       И этих вдруг-вдруг-вдруг так много, что Сяо Чжань чувствует себя глупо и неуютно; ему страшно, неловко, неуютно.       Сейчас в особенности.       Поэтому он и задает такие вопросы. Нелепые, бессмысленные, абсолютно неподходящие в ситуации вопросы.       Стыдно-то как, думает Сяо Чжань, быстро пряча смешок за кашлем. От его действия котенок потягивается, встревоженный малейшим колебанием, открывает глазки и вновь тихо издает что-то близкое к «мама».       — Я не твоя мама, — говорит Сяо Чжань, чтобы хоть как-то прервать это неловкое молчание и смущение. — Прости, кроха.       Ему невыносимо.       Ибо-гэ снова смотрит на него так, отчего щеки Сяо Чжаня начинают гореть, он весь горит, будто бы охваченный пламенем, и ничего не может с собой поделать — лишь медленно догорать брошенной в это пламя сухой травой.       — Ты нравишься ей, — замечает Ван Ибо. — Мама Чжань-Чжань.       В руках у него шприц, с помощью которого они оба кормили свою маленькую находку, и взгляд Сяо Чжаня цепляется за эти длинные пальцы. Цепляется и застывает, словно бы приворожённый.       А ты мне, хочется сказать ему, потому что чувства внутри отчего-то сейчас совершенно не сдержать — они словно бы прорывают в нем плотину, ту самую незримую стену, что Сяо Чжань пытался возвести, дабы спрятать в себе все это. В голове полная пустота, а с уст готовы сорваться страшные — желанные — слова, и Сяо Чжань сдерживается, кусая губы и лишь кивая.       Кивает, а на языке: ты нравишься мне, Ибо-гэгэ, нравишься-нравишься-нравишься-нравишься…       Он дышит чаще, сжимая свободной рукой штаны, — чужие, больше по размеру, — цепляясь за красную нить на запястье. Мама подарила ее в «год его судьбы»*, чтобы удача не оставляла Сяо Чжаня ни на минуту.       И она, эта тонкая алая нить, будто бы маяк для него сейчас — заставляет чувствовать себя в реальности, не совершить необдуманных поступков, о которых потом, несомненно, Сяо Чжань будет жалеть.       Но другая, более плотная, незримая чужому взгляду, — даже самому Сяо Чжаню недоступная, — шепчет ему на ухо, шепчет и шепчет, словно бы живая; страшно желанные слова толкают к краю, еще слово-шаг — упадешь.       Краем глаза он замечает движение, — мимолетное и почти неуловимое — и оно заставляет его перевести взгляд, поднять голову чуть выше, чтобы посмотреть: ох.       Котенок окончательно просыпается. Потягивается, впиваясь коготочками в полотенце, ластится под прикосновения чужих рук. Ибо-гэгэ гладит ее аккуратно, совсем-совсем приблизившись к нему, Сяо Чжаню, вплотную, и чувства внутри Сяо Чжаня превращаются в некогда созданные им оригами — бабочки-журавли порхают внутри живота, задевая своими крыльями внутренности и заставляя его чувствовать. По-настоящему.       И этих чувств так много, так невообразимо много, что у Сяо Чжаня не хватает дыхания. Оно застревает где-то в горле, прорывается едва слышными вдохами-выдохами, почти неосязаемыми; жар вновь опаляет его щеки, когда Сяо Чжань явно завороженный и попавший под очарование картины — котенок довольно мурчащий, прикрывающий глазки и мнущийся лапками-подушечками о полотенце и Ибо-гэ, издавший тихий смешок, наблюдая за животным.       Наверное, у Сяо Чжаня внутри что-то коротит, отчего разум полностью отключается. Иначе как объяснить то, что он, будто бы этот самый котенок на собственных коленях, тянется ближе, почти касается своим носом чужой щеки и замирает, раскрыв глаза. А потом, тихо вдохнув запах чужой кожи, мягкой и нежной, не сдержавшись, ведет — мажет, невесомо, едва-едва, — губами по ней, совершенно не замечая того, что Ван Ибо-гэгэ от его действий поворачивает голову.       Когда чужие губы прижимаются к его, чуть дрожащим от нахлынувших чувств, губам, внутри Сяо Чжаня рождается сверхновая. Вспыхивает ярко-ярко, ослепляя настолько сильно, что он тихо охает, шевеля губами — робкий, совершенно не к месту, поцелуй заставляет его сердце сначала ошалело замереть, будто бы умирая, а потом, погребенное под лавиной эмоций, забиться так сильно, что, кажется, его грудная клетка оказывается пробитой.       Бабочки-журавли из оригами порхают вокруг них, а маленькая кошечка снова тихо издает «мама».       Сяо Чжань не слышит — у него белый шум в ушах, вакуум тишины от распадающейся на осколки реальности, — а лишь чувствует, когда Ибо-гэгэ нелепо произносит:       — Назовем ее Орешек?       Сяо Чжань не сдерживает смешка.               ________________________________________ *Гаокао — экзамен, по важности сравнимый с российским ЕГЭ, потому что без успешной сдачи Гаокао невозможно поступление в высшее учебное заведение. Он включает в себя обязательные для всех дисциплины: китайский язык, математику и иностранный язык, а также дополнительные: для учеников, выбравших специализацию, связанную с естественными науками, — физика, химия и биология, а для тех, кто выбрал гуманитарное направление, — политика, история и география. Гаокао занимает трехдневный срок и сдать его необходимо любой ценой, в противном случае дорога в ВУЗ, а значит и к успешному будущему, будет закрыта. В Китае конкуренция для поступления в некоторые ВУЗы может достигать от 100 и больше человек на одно место. Экзамен длится порядка двух часов и правила его организации и проведения гораздо строже, чем при сдаче ЕГЭ. Например: если ученик не вложился во время, то экзамен считается проваленным, за списывание школьник лишается возможности сдавать гаокао минимум на 3 года и вплоть до пожизненного срока, а за мошенничество на экзамене и вовсе грозит тюремный срок. *На самом деле я немножко тут переврала. Ведь Красную Нить Сяо Чжань получил в 24 года, в тот самый год, который являлся «годом его судьбы» (год, относящийся к циклу знаков зодиака; по циклическому знаку этого года и соответствующему ему животному определялась судьба человека), который в китайской культуре считается годом несчастий и трудностей. В такой год для человека принято дарить ему что-то красное на удачу, и мама Сяо Чжаня подарила ему красную нитку, чтобы та оберегала его от неудач.