Большой белый кот

      — Зачем мы здесь?       Ван Ибо оборачивается: в вечерних сумерках закатного солнца Сяо Чжань сияет как-то по особенному, трогательно и нежно, кажется ему невероятно красивым — розовое золото касается его волос, отчего они приобретают немного янтарный блеск; весь он сам по себе мягкий, восхитительно милый и ласковый, словно бы сияет изнутри легкими волнами волшебства.       Каждый раз, когда Ван Ибо смотрит на него, такого доверчиво-открытого и очаровательного, то хочется творить глупости.       Вот как сейчас.       — У меня свободные дни, — Ибо пожимает плечами. — Так что это выходные.       Здание перед ним — старое, с выцветшей краской на фасаде, с зашторенными окнами, — в мягком свете заката тоже кажется волшебным. Хранившим в себе тайны некого мира, полного удивительно-магических штучек, исполняющий желания.       — И если попадешь в него однажды, — говорит Ибо скептически настроенному Сяо Чжаню тихим и полным загадочности голосом, — то уже не останешься прежним.       Ван Ибо отходит от машины — Сяо Чжань до сих пор не может заставить сесть себя на его байк, — открывает деревянную дверь, приглашая. Сяо Чжань, отфыркиваясь, поудобнее перехватывает рюкзак и молча переступает порог.       На самом деле это дом как дом: просторный, достаточно светлый, но с одним единственным минусом — в нем абсолютно отсутствует какая-либо мебель. Сяо Чжань возводит глаза к потолку, мысленно считая до десяти, а потом поворачивается к успевшему перенести из машины уже половину вещей Ван Ибо с видом «серьезно?».       — Ты такой скучный, — ворчит Ибо, присаживаясь прямо на деревянные доски пола. Пока Сяо Чжань осматривается, ходит из угла в угол по просторной комнате, Ибо успевает расстелить спальники — поймешь, зачем нам так много, Чжань-Чжань! — и когда довольный опускается прямо на них, хлопая себя по коленям, продолжает: — Это же целое приключение!       — Тут полно насекомых, — Сяо Чжань хмыкает, наступает на задники кед — Ибо сидит так близко с ним, что сразу же цепляет взглядом острые коленки, выглядывающие в прорези джинс. Сяо Чжань разувается, ступает осторожно по настланному и садится рядом, всего в нескольких шагах от Ибо, прямо напротив. И только тогда вновь замечает: — Полно-полно мерзких тварей.       Ибо отшучивается:       — Ты лжешь. Тут нет никого, кроме нас.       — Это старый и заброшенный дом, — поясняет Сяо Чжань, сдерживая смешок — у Ибо вытягивается лицо в немом ужасе, будто бы тот действительно думал, что никаких противных насекомых в этом доме отродясь не водилось и не водится. — Естественно, что тут очень много пауков, жуков, личинок…       — Молчи! — Ибо перебивает его, хватая за руки. Тянет чуть на себя, дышит, пытаясь справиться с накатившей паникой. Сяо Чжань сжимает его руки в ответ, и Ибо приводит себя в норму спустя минуту, собирается с духом и говорит: — Даже если и так, то Чжань-Чжань будет моим рыцарем?       — Мне казалось, что это я младше, — ворчат ему в ответ. Ибо гладит чужие запястья большими пальцами, аккуратно проводит по тонкой и чуть прохладной коже, очерчивая вены. Сяо Чжань застывает, прерывает свое возмущение и опускает взгляд на их сцепленные руки.       Что-то в голове Ван Ибо щелкает.       Так, знаете, будто бы выключатель — раз! — и все мысли уходят на задний план. Испаряются, как вода в кипящей кастрюле для риса, которую по неосторожности позабыли на плите.       Раз — и вокруг вакуум тишины, неспешной и немного ленивой. Ласковой, робкой, касающейся их обоих с особой мягкостью и немного восторженно; у Ибо сохнет во рту, когда Сяо Чжань, не вставая, подползает ближе.       — Ибо-гэ, — шепчет он, и в его тоне, немного пугливом и зовущем, Ибо чудится дивная песнь сирен. Ибо отвечает, завороженный этим голосом, одними губами «Что?», и Сяо Чжань продолжает все также вкрадчиво: — Так зачем мы здесь на самом деле?       — Встречать рассвет.       — У нас свидание?       — Нет, — поспешно заверяет Ибо. Руки смещаются на колени, чуть поглаживают ладони Сяо Чжаня, что Ибо кладет сверху, и сам Сяо Чжань, кусающий губы, тихо хмыкает, слыша его ответ.       — Хорошо, — говорит Сяо Чжань. — Если это не свидание, — он выделяет интонацией последние слова, — то тогда ты украл меня?       И на губах у него улыбка. От нее у Ван Ибо влажнеют руки и немного плывет в голове. Он забывает парировать реплику Сяо Чжаня достойно, потому что тот, явно не дожидаясь ответа, вновь говорит.       Сяо Чжань говорит: «Хорошо, Ибо-гэ, я хочу, чтобы ты меня украл», и где-то в реальности случается взрыв. Ибо с шумом выдыхает, глухо переспрашивает, пытаясь свести все в шутку, потому что ладони вдруг жжет чужое тело, тепло от которого, кажется, паразитирует к Ибо: ему становится жарко, он, наверное, даже краснеет — он чувствует, как горит шея, как не хватает воздуха в легких, как мир переворачивается, врываясь в эту тихую комнату запретными мыслями.       — Ибо-гэ, — вновь зовет его Сяо Чжань, — ты мне нравишься. Кради меня чаще.       В голове Ван Ибо от этих слов снова щелкает. Его коротит, искры, кажется, летят во все стороны, и он всовывает в дырки пальцы, тянет на себя чужие ноги, отчего Сяо Чжань издает какой-то глухой звук. Цепляется за плечи Ибо с каким-то отчаянием — то ли оттолкнуть хочет, то ли прижать к себе сильнее; все и сразу.       Ибо ведет по тонкой шее губами, касаясь совсем невесомо, трепетно, словно бы на пробу. Кожа под пальцами нежная, гладкая — Ибо ведет пальцами по острым углам коленок, касаясь едва-едва, чувствуя, как Сяо Чжань начинает мелко дрожать.       — Замерз? — спрашивает, не прекращая своих действий. — Хочешь, я могу согреть?       Сяо Чжань снова издает какой-то глухой звук, похожий больше на едва уловимый стон. Чуть затяжной, немного томный, от которого у Ибо, кажется, совершенно теряется рассудок. Он прикусывает нежную кожу у линии ключиц, заставляя Сяо Чжаня прогнуться и прижаться сильнее: тело к телу, совсем близко, что слышно, как бьется его сердце — быстро-быстро, сбиваясь с ритма и пытаясь выпорхнуть из грудной клетки.       — Так что, Чжань-Чжань? — а сам засовывает ладони в прорези джинс сильнее, разрывая ткань. Обхватывает коленки руками, сжимает их, гладит и гладит, чувствуя кожей каждую косточку, каждый выступ. Ведет чуть выше, к бедрам — кожа там еще нежнее, покрыта легкими мурашками, Ибо она так нравится, так непередаваемо нравится, что он не может не трогать.       Трогает — аккуратно ведет ладонями выше, они дрожат немного, совсем чуть-чуть, от нахлынувших чувств; останавливается на середине бедра, сжимает так сильно, что останутся синяки, а потом ведет обратно. И так несколько раз, пока Сяо Чжань под его руками — от его прикосновений — снова не задвигается: в этот раз он разводит ноги шире, открывая доступ, и Ибо пользуется выданным разрешением — вновь ведет, трогает, гладит и сжимает, вычерчивая языком чужую линию ключиц.       Спальник под ними сбивается в кучу, Ибо тянет Сяо Чжаня сначала на себя, заставляя того сесть себе на колени — Чжань-Чжань смущен, щеки у него все красные, словно бы охваченный сильной лихорадкой, как при высокой температуре, губы — спелые вишни, розовато-красные, влажные и припухшие от покусываний.       Ван Ибо поднимает на него взгляд — кажется, ничего прекраснее он не видел: раскрасневшийся, с поплывшим взглядом от простой, почти совсем невинной ласки, в свете полной Луны Сяо Чжань кажется Ибо совершенно неземным.       Таким прекрасным, что все внутри Ван Ибо умирает и тут же возрождается от податливости и доступности, от невинности, порочно-греховной, и ему хочется коснуться, коснуться, коснуться; касается, снова и снова сжимает чертовы коленки, водит по ним подушечкой больших пальцев, ласково, словно бы успокаивая.       А еще целует.       Губы у Сяо Чжаня влажные, мягкие, податливые. Он охотно приоткрывает рот, готовый впустить чужой язык внутрь своего рта. Но Ван Ибо не спешит — пробует с осторожностью и со всей нежностью, на которую способен, сначала одну губу, верхнюю, ведет языком по ней, лаская от одного уголка губ к другому. И лишь потом, полностью удовлетворившись, приступает к нижней: сначала проводит языком, лижет, чуть дразня и немного всовывая кончик языка в чужой рот, потом прихватывает зубами, прикусывая легонько, оттягивает на себя, срывая почти неслышный стон-вздох — Сяо Чжань запрокидывает голову, подается вперед, прижимаясь нетерпеливо к его губам и мажет сам на пробу, пытаясь заставить Ибо быть смелее, поторопиться.       Спешить совершенно некуда. У них впереди вся ночь и весь завтрашний день, — Ибо уж постарался — поэтому сейчас им совершенно не стоит торопить события, а лишь насладиться моментом в полной мере.       И, кажется, они оба наслаждаются.       Сяо Чжань ведет ладонями по чужим плечам, они немного влажные, отчего хлопок футболки Ибо быстро пропитывается и становится влажным тоже — или это от жара, исходящего изнутри и заставляющего все его тело покрываться испариной от накатывающих волн возбуждения?       Ван Ибо не знает.       Ничего не смыслит сейчас: только Сяо Чжань на нем, его горячие губы на губах Ван Ибо, его бедра, чуть подрагивающие от непозволительной близости, коленки, кожа на которых на ощупь словно бархат, и Ибо вновь ведет по ним, не в силах остановиться, — все это сейчас занимает рассудок Ван Ибо настолько сильно, что, кажется, он не может дышать, не совершая и не ощущая ничего из этого собственным телом.       Боги всемогущие, думает он, Боги все-мо-гу-щие.       В комнате душно, непередаваемо душно, и Ибо, с трудом оторвав руки от желанного тела, стаскивает с себя футболку. Но это не помогает — кожа по-прежнему разгорячена, тело охвачено огнем, заставляя томиться его так сильно, так отчаянно сильно, что каждый раз, когда его пронзает новая острая волна возбуждения, становится еще жарче.       — Ибо-гэ, — слышит он тихий голос Сяо Чжаня. Переводит на него взгляд — ошалелый, пьяный, полный вожделения — и теряется: Сяо Чжань опять кусает свои губы, стискивает руками полы клетчатой рубашки и смотрит на него своим невыносимо выразительным взглядом. — Ибо-гэ, тебе жарко?       О небеса, мысленно стонет Ибо, выдыхая. От тихого и вкрадчивого голоса, с толикой наивности, у Ибо все внутри дрожит и рассыпается, распадается на части, прямо под ноги Сяо Чжаню.       — Очень, — хрипло отвечает Ибо. На губах против воли возникает улыбка, от которой Сяо Чжань отводит взгляд в сторону. Делает это, конечно, неумело, ерзая, и Ибо душит в себе стон — худые ноги в простой джинсе разъезжаются еще шире, Сяо Чжань сдавлено ойкает, зрачки его расширяются; чувствует.       На Ван Ибо сегодня узкие штаны. Обычные и ничем не примечательные, обтягивают словно бы вторая кожа, и тем самым ничего не скрывающие — Сяо Чжань застывает, взгляд его плывет, потому что не чувствовать чужое возбуждение практически невозможно.       Он облизывается, машинально, пытаясь встать, но Ибо действует быстрее, и его ладони оказываются на чужих бедрах в одно мгновение. Они застывают оба, смотрят друг на друга, глаза в глаза, а потом Ван Ибо, кажется, совершенно теряет голову: Сяо Чжань чуть наклоняется вперед, утыкается носом ему в щеку, с шумом вдыхает, и Ибо тянется ему навстречу.       Поцелуй быстрый, полный неприкрытой страсти и нетерпения. У Ибо кружится голова — вся реальность вращается, дико и неконтролируемо, жжется и искрит красками калейдоскопа. Он вжимает в себя чужое тело, ведет ладонями по бедрам, вверх, забираясь под рубашку. От его действий Сяо Чжань дрожит сильнее, зарывается в волосы, оглаживая ладонями уши и затылок.       Приятная волна проходится по всему телу один раз, второй, третий — Ибо не выдерживает и все же стонет. Едва слышный звук разрывает тишину на осколки-грани, и они, разлетаясь по пространству, впиваются в их тела; Ибо валится на Сяо Чжаня, опрокидывая того на спальник, не переставая целовать.       Сладко, мучительно сладко целовать его. Водить по телу жадными руками, ловить едва слышные вздохи-стоны, упиваться самому — до изнеможения, до ощутимой дрожи, до потери рассудка.       Им бы остановиться, прекратить — игры заходят слишком далеко; Сяо Чжань еще не готов к более открытым действиям, ему всего семнадцать, и это должно как-то отрезвлять Ибо голову, но, кажется, что это знание лишь все усугубляет.       Потому что Сяо Чжань перед ним — под ним — желанный сейчас настолько, что невозможно передать словами, охочий до ласки и смущающийся желаний собственного тела, распластан по спальнику и ерзает, чуть ли не хныча; чувствует все и сам хочет.       Ибо переводит дыхание. Воздуха в легких катастрофически не хватает, они сжимаются и разжимаются, будто бы пойманные в силки. Внутри все горит диким и неконтролируемым пламенем, и Ибо сейчас себе напоминает небесное тело, вошедшее в атмосферу Земли — ярко, неистово летит в пропасть, завороженный черной радужкой зрачка.       Ему всего семнадцать, успокаивает себя Ибо, утыкаясь носом ему в ключицу. Рубашка на Сяо Чжане расстегнута, майка под ней собралась на животе — он сокращается от частых вздохов, Ибо чувствует, как чужая кожа касается его собственной, как его ведет все сильнее, будто бы под пьяного.       Семнадцать-семнадцать-семнадцать, как мантру, повторяет он, облизывая губы. Во рту сухо, ему бы глоток воды — холодной и остужающей. Она бы помогла, привела в чувство разум, в котором сейчас только одна мысль — семнадцать-семнадцать-семнадцать…       Господи, думает Ван Ибо, слыша, как глухо и ошалело бьется чужое сердце. Господи.       Ощущая кожей, как несмело и робко Сяо Чжань ведет ладонями вниз, касается загривка, спускается к шее и плечам. Водит пальцами, рисует ими круги-иероглифы, и от такой неприкрытой ласки Ибо чувствует себя полностью сломленным.       У него не осталось выдержки. Ибо думает: только молчи. А Сяо Чжань говорит:       — Ибо-гэ, — хрипло, обдавая щеку Ибо дыханием. От него у Ибо начинаются мурашки, он зажмуривается и тоже думает: семнадцать, семнадцать, семнадцать, лежи и не двигайся, лежи и не шевелись. А Сяо Чжань, будто бы заведенный, шепчет: — Мне жарко. Могу я снять с себя рубашку?       От такого невинного и провокационного — неужели ты не понимаешь, неужели ты не видишь, не чувствуешь? — вопроса внутренности Ибо сворачиваются в тугой ком внизу живота, заставляя его невольно застонать. Стон глушит чужое плечо — спасибо, спасибо, — но Ибо все равно раскрывает себя: Сяо Чжань повторяет свой вопрос снова, берет его лицо в ладони и заставляет посмотреть на себя.       Ибо жмурится — не открывай глаза, не открывай; Сяо Чжань ведет пальцами по его скулам, словно бы запоминает. Осторожно касается линии подбородка, ведет пальцы вверх, ко рту, трогает губы, чуть нажимает на них — Ибо сглатывает, втягивает с шумом воздух, дурея еще сильнее. Член болезненно давит, у него не осталось сил терпеть эту пытку, совершенно не осталось сил; алое марево желания перед глазами, Ибо распален, словно бы спичка — то и погляди, как ярко и быстро он вспыхнет.       Проходит минута, другая, а Сяо Чжань — почему он такой, за что он такой, свалился на голову Ван Ибо? — все еще ждет ответа. Шумно дышит, не двигается, Ибо осторожно приоткрывает один глаз — сердце останавливается, сжимаясь в болезненном спазме в последний раз: ничем не скрытое, еще не полностью осознанное желание юного тела Сяо Чжань и не скрывает.       Он охвачен им полностью: жадно-голодный взгляд, нетерпения в котором столько, что Ван Ибо думает: ему совершенно не нужно ничье разрешение; тон голоса, изменившийся в один миг, низкий и хриплый, с крохотными нотками капризности — молчи, молчи, молчи, и Ван Ибо, завороженный столь пленительной картиной, глухо вдыхая, будто бы готовится к прыжку, кивает.       Кивает и тянется сам, водит руками по угловатым плечам, касается рук, не торопится. Фланель под пальцами нежная на ощупь, кожа под ней — еще нежнее, Ибо немного не рассчитывает силу и сдавливает ее, понимая, что, скорее всего, останутся синяки. Сначала незаметные, всего лишь покраснение, и только потом кожа чуть посинеет, отчего Ибо, скорее всего, не удержится — будет трогать, словно бы очарованный, касаться губами, осторожно проводить языком, сцеловывать ушедшую боль; диво-дивная смерть.       Кажется, подобного — всего лишь обнажить плечи, избавить их от груза теплой ткани, — Сяо Чжаню мало. Он издает тихий хнык, снова ерзает, чуть приподнимая бедра, отчего Ибо сцепляет зубы, чувствуя: промежность задевает возбужденный член, едва-едва, но ему хватает — яркая вспышка перед глазами, сдерживаемый стон и вновь жадный до неприличия поцелуй.       Все это — то, что они делают, — недопустимо. Ибо знает: рано. И Сяо Чжань тоже знает. Они еще никогда не заходили так далеко — поцелуи, робкие касания, да, но руки всегда оставались на месте — на талии, чуть выше поясницы, плечи и слишком чувствительная шея. И все, ни на миллиметр выше или же ниже — особенно ниже, — всегда в одежде, всегда…       Сяо Чжань обхватывает его коленями, и Ибо сбивается с мысли. Все стихает, застывает, а потом взрывается — Ибо перемещает руки на колени, царапает ногтями открытую кожу в прорезях, мнет и мнет, как ополоумевший.       Если ему суждена кара, проносится последняя здравая мысль в его голове, то пусть хотя бы заслужено.       Остальное видится им обоим в губительно-желанном сне-реальности, где только они двое: на спальных мешках, со сбитым дыханием и зацелованными губами, нетерпеливые, тянущиеся друг к другу. Ибо вжимается в чужой пах, двигает бедрами на пробу и тоже чувствует: джинсы на Сяо Чжане свободнее, но и они уже не могут скрыть, как напряжен его член. Как Сяо Чжань возбужден. Как он хочет.       Он сжимает коленки на чужих боках, давится стонами-вздохами, тянется губами к чужим губам, но промазывает, утыкаясь в чужой кадык. Ибо сглатывает, теряется в пространстве, потому что сейчас есть только это — горячие губы на его шее, язык, который осторожно касается ее, лижет, лижет, лижет, робко и несмело, и на ребра Ибо давит разъедающее плоть чувство. От него никуда не деться, не скрыться — оно внутри, снаружи, обволакивает их обоих, и, поддаваясь ему, растворяясь в нем, Ибо двигает бедрами еще и еще.       А потом подключает руки. Кладет одну на чужой пах, чуть сжимает, — Сяо Чжань стонет, чуть прикусывая ему шею, начинает дрожать сильнее, хнычет и пытается свести ноги вместе. Но между ними — Ван Ибо, жаждущий и трепещущий, точно такой же, как и сам Сяо Чжань, мешающий уйти от столь смелого и откровенного касания. Между ними — то, чего так сейчас хочет его тело, так страстно желает, сгорая в ощущениях; внутри все горит, горит так неистово, что Сяо Чжаню совершенно ничего не остается, как поддаться собственным чувствам.       Коленки давят на бока, и от этого их тела впечатываются друг в друга тесно, отчего свободного пространства не остается вовсе. Ибо жмурится, кусает собственные губы и гладит чужое возбуждение сквозь ткань. Ведет вверх и вниз пальцами, чуть надавливая, водит по кругу, очерчивая контуры головки, потом вновь вниз, пробираясь до самых ягодиц.       Всего этого так много, так невообразимо много, и Ибо охвачен и взят в плен без возможности на спасение: Сяо Чжань спускает одну руку с его плеч вниз, трогает живот, касается пупка, ведет пальцем вниз, к штанам. Не решается пойти дальше, будто бы испугавшись собственной смелости, возвращает руку выше, затем подключает вторую, гладит и гладит кубики пресса, заставляя Ибо остановиться — невозможно терпеть.       Он взрослее, опытнее, выдержка должна быть лучше, но жаркие ладони на собственном животе делают его будто бы моложе. Словно бы ему тоже семнадцать, словно бы происходящее сейчас для него тоже впервые, и он тоже совершенно не имеет понятия, что делать дальше.       Смешно, и Ибо бы смеялся, будь ситуация подходящей, но сейчас в этом жарко-жадном мареве взаимного возбуждения он может лишь с шумом открывать рот, словно бы лишившаяся живительной влаги рыба, обваленная в песке — один, второй, третий вдох и выдох, а успокоиться не получается. Ибо только распаляется сильнее, хочет больше — трогать, сжимать, потираться собственным членом о чужой, взять его в рот, попробовать. Лизнуть головку и смазку на кончике, вжаться в пах носом, вдохнуть запах, а потом провести по стволу языком, заглотить глубже, до самого основания. Направить чужие бедра, дрожащие в его руках, направить их в нужное направление, позволяя трахать себя в рот.       Ох, стонет Ибо, отдаваясь картинкам у себя в голове, ох.       И чувствует: Сяо Чжань все же решается на более откровенную ласку — рука его уже на промежности Ибо, просунутая с трудом, и Ибо невольно приподнимается, чтобы было удобнее.       А потом, кажется, весь мир в глазах Ван Ибо взрывается ослепительными вспышками-взрывами, разрушается и сотворяется вновь — сверхновые звезды повсюду, поглощают пространство, сужающееся сейчас до ловких пальцев на его члене.       Чувствовать их через ткань — остро, приятно, немного чудно: внутри непередаваемое чувство, щекочет внутренности, тянет за невидимые нити, сгребает их в клубок и рвет на мелкие кусочки; Ибо слепо находит чужие губы, впивается в них, пропихивая язык. Переплетает его с чужим, стонет сам и слышит стон в ответ, лижет и посасывает, ускоряя движения бедрами, рукой.       Будто бы внутри него сейчас разливается патока, превращаясь в карамель, тягучее и сладкое чувство не отпускает, тянет на себя, и Ибо, ничего не соображающий, тянется навстречу, как и Сяо Чжань, дрожащий и тихо стонущий ему в губы какие-то слова — то ли остановиться, то ли никогда не прекращать.       Ибо и не собирается, если честно.       Но это невыносимо. Он чувствует, чувствует, чувствует так много, так остро, непередаваемо. Сяо Чжань под ним точно такой же — ощущает, отдает, творит с Ибо невообразимые вещи, смелые, постыдные, горячие и прекрасные. Он забирается цепкими пальцами Ибо в штаны, ловко расстегнув пуговицу и дернув язычок молнии. Через белье трогает, обхватывает его член, сжимает головку, пробирается к мошонке, и от этих прикосновений Ибо понимает сейчас: кончит же.       Кончит в ласкающую его руку, совершенно не стыдясь.С наслаждением, со стоном и тихим рыком, вожмется сильнее, толкнется, пытаясь намекнуть: быстрее, быстрее, сожми вот так, сверху, на головке, проведи пальцем, очерти маленький круг, а потом снова сожми, сожми, сожми.       Ибо не знает, говорит он это вслух или же нет, но Сяо Чжань делает все в точности, как Ибо хочет — ведет, рисует, сжимает, ласкает. Доводит до исступления, послушно приоткрывает свой рот, переплетая свой язык с его. Двигается навстречу бедрами, хнычет, требует: мне тоже, Ибо-гэ, мне тоже так же сделай, хочу-хочу-хочу.       Боги всевышние, думает Ибо, чувствуя, как тело под ним замирает и выгибается, боги всемогущие.       Сяо Чжань кончает все же первым. Запрокидывает голову, разрывает поцелуй, охает и жмурится. Вскидывает бедра в последний раз, стонет так сладко-сладко, немного протяжно, что Ибо, завороженный этим моментом, кончает следом, быстро перехватывая чужую руку и накладывая поверх нее свою. И двигает самостоятельно, всего два раза, быстрых и рваных.       Оргазм в его сознании проносится стремительно. Ибо трясет, ему не хватает воздуха — остро, непривычно, хорошо до охрипшего голоса и поспешных коротких поцелуев после: Сяо Чжань уворачивается, смущенный, но Ибо все равно ловит его губы своими и целует, коротко и поспешно, вливая в чужие легкие заветный для них обоих кислород.       Наверное, проходит целая вечность, прежде чем они могут оторваться друг от друга. Ибо приподнимается на одной руке, всматривается в чужое лицо, ловит совершенно ошалевший взгляд и шепчет:       — Я люблю тебя.       Сяо Чжань одними губами повторяет его признание.