At the End of Time I'll Save You

Future's tricked by the past

Spectre, how he laughs

      — Воронёнок, не беги так быстро, я не поспеваю за тобой.       Ему снились её руки. Натруженные, нежные руки, всегда бережно трепавшие его непослушные волосы. Она снова звала его, как когда-то в детстве, просила остановиться, а ему будто было в радость немного побаловаться. Он знал, что Елена не станет бегать за ним по лужам, а уперев руки в боки будет терпеливо ждать, когда его запал поутихнет. Ведь он всегда сам прибегал в её объятия, утыкался носом в ткани её одежды, почему-то всегда пахнущие медовым воском и старыми книгами. В этот раз на её шее ещё была нитка жемчуга. На его вкус, эти холодные бледные бусины совершенно не подходили ей, такой родной и тёплой. Но пока она дарила ему свою любовь, получая в ответ всю, на какую только было способно сердце ребёнка, это было не так важно.       Внезапно вдруг стало невозможно одиноко, и он понял, что бабушкины руки больше не защищают его от всего мира, не поддерживают. На ладонях лежала всё та же нитка жемчуга, а он уже не был ребёнком. Из зеркала на него смотрела его повзрослевшая копия.       — Джи, милый, где ты нашёл эту прелесть?       Теперь его обнимали со спины руки Эмили. Тоже тёплые, тоже по-своему нежные, но и крепкие, в них почему-то он чувствовал себя крепко стоящим на земле.       — Они принадлежали моей бабушке.       Словно не он это делал, а кто-то со стороны, будто снимался дубль будущего фильма, но его руки пытались застегнуть неподдающуюся застёжку жемчужных бус на шее Эм, еле сдерживавшей счастливую улыбку. Наверное, для неё это было очень важно, значило что-то такое, что он сам до конца не мог осознать (или принять). В следующее мгновение жемчужины одна за одной покатились по её груди к полу, тщетно она пыталась их удержать руками. В тот момент он почему-то подумал, что рассыпавшийся жемчуг напоминает слёзы. Однако Эмили в следующее мгновение передала ему абсолютно целые бусы обратно с робкой улыбкой и тихим: «Не мне их носить, пусть останутся памятью», и, повернув ручку двери, скрылась за ней. Сколько он ни стучал, ни дёргал, ни просил открыть, впустить его — всё было тщетно. За дверью над ним будто смеялись, и снова он чувствовал себя тем маленьким мальчиком, который всё никак не мог понять, почему вдруг мама строго-настрого запретила даже вспоминать о папе и страшно злилась, если он забывался и начинал мучать её расспросами.       Поняв, что за дверь ему не попасть, он развернулся и пошёл в противоположном направлении, в неизвестность, в туман. Однако вскоре вдали показалась знакомая фигура, и он побежал изо всех сил, утирая непрошенные слёзы по дороге. Спиной к нему стоял Майки, он точно знал, что это он. Будто почувствовав его присутствие, он тихо сказал:       — Смотри, Джи, в моих руках они вянут.       И правда, как только Майки срывал цветок, его лепестки начинали стремительно осыпаться, тут же теряя былую алую привлекательность. Джерард в свою очередь тоже попробовал прикоснуться к цветку, который стал лишь пышнее и ярче, будто радуясь его вниманию. Майки невесело хмынкул:       — Видно, моё время ещё не пришло.       И только собрался уходить, как Джи остановил его за рукав:       — Хочешь, я нарву тебе этих роз? Они будут красивыми, обещаю, очень-очень долго.       Сердце стучало в груди ослеплённым соловьём, пытающимся найти выход из клетки, но брат был непреклонен.       Собирая кончиками пальцев слёзы с детских пухлых щёк, он что-то приговаривал, грустно улыбаясь, но сквозь всхлипы Джи ничего не мог разобрать, будто он находился под толщей воды, а лицо Майки стремительно расплывалось, искажалось водными потоками. Джерарду и вправду казалось, что он задыхается, захлёбывается горьковатой озёрной водой, и не будет больше спасения, и не всплыть ему никогда, но вдруг чья-то рука будто перехватила его поперёк груди и потащила наверх, туда, где воздух снова будет обжигать лёгкие.

***

      Ему казалось, что он падает, и что у бездны нет конца. Но оказалось, что это не так, потому что в следующее мгновение он проснулся. На прикроватной тумбочке рядом с противно тренькающим телефоном лежали бабушкины жемчужные чётки. Окончательно сбившееся дыхание причиняло боль, одновременно ему казалось, что он горит изнутри и покрывается липкой испариной, но ледяные руки, которые он прислонил ко лбу, говорили об обратном. Телефон тем временем продолжал противно прыгать по тумбочке, и если бы не не светящееся на нём имя, то Джерард радостно бы запульнул в него подушкой.       Откашливаясь и закрывая будто налитые свинцом глаза, он хрипло отвечает:       — Да, Майкс, слушаю.       На другом конце линии послышалась немного замедленная и запинающаяся речь брата — Джерард сжал губы от осознания, что за всей кутерьмой событий так и не поговорил нормально с ним. В том числе о таблетках. Но отмахнувшись от гложущей мысли, как от назойливой мухи, он продолжил слушать возмущённую речь Майки. И хотя его голос день ото дня казался всё более далёким, чужим и пугающе безжизненным, Джерард научился угадывать в нём былые эмоции. Прежнего Майки, каким он всегда его знал.       Тягучий поток нерадостных мыслей почти полностью засасывает его в свою трясину, и только зацепившись за упоминание о матери, Джерарду удаётся вернутся к разговору.       — Нет, передай ей, что я пока тут задержусь.       — Джи, она переживает. Ответь хотя бы на один её звонок.       — С какой стати её стало волновать, где и чем живёт её, считай уже, тридцатилетний сын, м? — Джерард раздражённо зачесал сальные космы назад, нечаянно поцарапав кожу головы неровно погрызанным ногтем.       — Да, чёрт возьми, Джерард, она наша мать! — неожиданно вспыливает Майки, и Джерард невольно отводит телефон от уха, будто интонации, вдруг прорезавшиеся в его голосе, по-настоящему могут обжечь. Тем временем он продолжает, видимо, давно назревавшую в душе тираду:       — Она имеет право хотя бы знать, что ты в порядке.       — Но ты же…       — От тебя, Джерард. Ей достаточно услышать твой чёртов прокуренный, сонный, да хоть пьяный и в три часа ночи голос. Я устал быть почтовым голубем.       В последней фразе слышится столько усталости, будто эта гневная речь отняла у Майки последние силы. Джерард чувствует, как вина сжимает горло.       — Это что, так сложно, Джер? Сказать ей хотя бы пару слов, соврать в конце концов, ты знаешь, как тяжело она переносит нервные потрясения со смерти бабушки. В чём проблема? Ты что её боишься?       «Да, боюсь, — думает Джерард, — боюсь, что разочарую её ещё больше, чем уже успел. Боюсь, что это станет последней каплей». Но через пару мгновений тяжёлой тишины, он с обречённым вздохом отвечает:       — Я позвоню ей.       — Сегодня, пожалуйста. Ты не сможешь вечно прятаться от проблем, прекрасно зная, что без твоего участия они не разрешается сами собой.       — Обещаю.       В трубке слышится вздох облегчения, и кажется, что Джерард тоже выдыхает по-настоящему только сейчас.       — Как Эмили?       «Да всё так же», — хочет ответить Джерард, но боится, что звучать это будет чересчур цинично — будто ему нет никакого дела до её состояния.       — Без изменений, — в итоге дежурно отвечает он, так и видя сочувствующе поджатые губы брата. — Знаешь, — вдруг начинает он, — я устал. Хочется какой-то определённости.       Брат понимающе молчит, и Джерард продолжает:       — Ведь даже не понятно, где она. Помнишь, мы с тобой в детстве спорили, куда попадает человек после смерти?       — Но ведь она ещё жива. — Джерард вздрагивает от случайно обронённого «ещё», так точно отображающего всю ситуацию.       — В этом-то и проблема, Майкс. Она в никогде. Будто призрак, застрявший между нашим миром и тем. Иногда я думаю, что ей от этого много хуже, чем нам.       — Возможно, ты прав. — С едва уловимым сомнением отвечает Майки. — Как ты там? — решает перевести тему он.       Джерард издаёт смешок. Над ними всегда шутили, что в некоторых вещах Майки гораздо старше его. То, что хоть кому-то важно, чем он живёт в чужом городе, невольно заставляло тепло растекаться по телу. Ему, на самом деле, несказанно повезло, потому что какие-то дальние родственники Эмили, присутствовавшие на свадьбе, оказались очень понимающими людьми, предоставившими в полное распоряжение Джерарда маленькую квартирку. Кажется, они говорили ему, что раньше она принадлежала их погибшему сыну, но Уэя смерть уже совсем не смущала и не шокировала. За эти два месяца с момента аварии их отношения вышли на новый уровень.       — Продолжаю брать заказы на дом. — Хмынкув невольно вырвавшемуся слову, ответил Джерард. Вот уж и представить себе он не мог, что мрачная конура с окнами, выходящими на шумную по ночам улицу, вдруг обретёт это гордое звание. Но ведь дом может быть и временным…       — Знаешь, очень удобно. Оказалось, что мне вообще не нужно тащиться в их офис и взбираться по лестнице на одиннадцатый этаж ежедневно, чтобы выполнять всё то же самое. Я совершенно не скучаю по сломанным лифтам и отсутствию личного угла для работы.       — Затворник, — выдаёт Майки, и Джерард, хихикнув, согласно кивает. О да, ещё какой… Но разве это для кого-то всё ещё новость?       — Мне сегодня снился сон. Ты там был, — серьёзно начинает Джерард, наконец вставая с кровати.       — И что ты видел?       — Прекрасный розовый куст. Мы с тобой срезали цветы с него.       — Прямо как у Елены в саду, — мечтательно протягивает Майки, и Джерард прикусывает губу, чтобы не рассказать, что ему приснилось на самом деле. Он изначально собирался, правда, но в последний момент понял, что лишний раз нервировать брата не хочет. Слишком сильно в их семье верили в сны, а то, что он видел, младшего не обрадует явно.       — Слушай, Джи, я тут познакомился кое с кем… — Джерард перестаёт помешивать кофе в чашке, обращая напряжённый взгляд к трещинке на дверце навесного шкафа.       — Расскажешь? — как можно непринуждённее интересуется он, будто не у него сейчас сердце стучит как бешеное. Почему-то брату всегда не везло с этими новоприобретёнными знакомцами.       — Обязательно. Правда… Не сегодня. Я пока и сам не знаю, что рассказать. Всё как-то очень стремительно. Но не переживай, ладно? Я не маленький уже, всё же.       — Да-да, я помню, галчонок, — уже видя, как закатывает на детское прозвище брат глаза, дразнит Джерард. — Держи меня в курсе, хорошо?       — И ты. Я позвоню через пару дней.       Джерард завершает звонок с чувством странной тревоги на сердце. Его брату несмотря на всё, что с ним творится, удаётся поддерживать его даже на расстоянии. И пусть вот такими короткими звонками, разбавляющими мрачные дождливые будни в нелюдимом Чикаго, невольным заложником которого он стал. Чем же, в свою очередь, отвечает ему он?              О липком мареве сна снова напомнили чётки, лежащие на тумбочке. Джерард взял их в руки, передвинув пару бусин. Религиозным он не был от слова совсем, впрочем, как и Елена при жизни. В этой нитке из речных жемчужин она видела какой-то свой символ, о котором никогда не говорила. Задумчиво перебирая бусины и время от времени задевая кончиками пальцев резное распятие, Джерард смотрел расфокусированным взглядом будто сквозь них, пока в голове вертелась мысль, что эти чётки напоминают ему душу, состоящую из множества разномастных, но всё же, объединённых в одно бусин с неровными краями, полосками, сколами. Наверное, в неидеальности всё же скрывается настоящая красота.       «Интересно, а как считала она?»       Вряд ли теперь он когда-нибудь узнает ответ. Ему и правда её не хватало. Он так жалел, что в последние годы её жизни был слишком занят самим собой, что становилось горько и противно на душе. Никто так не понимал его, как она. Никто не был так терпелив и добр. Никто так не верил в него. Разве что…       Вообще удивительно, что в его сне чётки стали бусами… Елена никогда бусы не носила. Мама говорила, что у бабушки на этот счёт был пунктик — даже шарфы или водолазки с широким горлом вызывали у неё страх, будто бы она боялась, что они задушат её. Возможно, это было связано с тем, что она действительно чуть не задохнулась в детстве, когда зацепилась шарфом за ветку. Зачем она рассказывала это внукам, не переставая дрожать от ужаса воспоминаний? Чтобы были внимательнее, осторожнее, — сейчас Джерард это понимал. Вот только в их семье ещё никого не уберегло это от нечаянно потерянных жизней. Самым странным стал, конечно, случай Майки — каким образом он умудрился залезть в душ с тостером в обнимку — большой вопрос. Сам он, краснея до кончиков ушей, заявлял, что от лунатизма никто не застрахован. И это при том, что никогда им не страдал. Кошмары были, бессонница — тоже, но не лунатизм. Однако настоящие причины этого случая так никто и не стал искать.       А теперь он злоупотребляет предписанными препаратами, и снова все делают вид, будто им не до этого. «А чем ты лучше, Джерард?» — укоризненно спросил внутренний голос, Уэй даже застыл с ключами в руках. Нахмурившись и не желая отвечать самому себе на этот вопрос, он поднял воротник пальто и плотнее закутался в него, даже не надеясь на то, что не продрогнет по дороге.

***

      Дейзи старалась как можно тише греметь посудой на кухне, хотя очень хотелось разбить каждую тарелку в этом проклятом доме, уничтожить всё к чёртовой матери, да так, чтобы до крови на руках и щепок вокруг. Но позволить себе выплеснуть эмоции в полной мере она не могла, приходилось довольствоваться горячими каплями, невольно попадавшими на пальцы из чайника, пока она заливала кипятком уже… Сбилась со счёту, какую чашку кофе за этот день. Всё вокруг её раздражало: дежурства в первой помощи, которые в двойном объёме вдруг легли на её плечи, потому что Кэти свалилась с обострением бронхита, а руководство их больницы почему-то плевать хотело на то, что людей не хватает на тот объём пациентов, что сыпался на их головы ежедневно. Особенно жаркое время наступало ночью, Дейзи иногда казалось, что этот город действительно проклят, потому что все эти пострадавшие, из-за которых после дневного дежурства её сначала задерживали сначала на пару часов, а потом и на полноценную ночную смену, всё не заканчивались. Один же другого краше… Но сегодня им пришлось отпустить её даже раньше времени.       Бесконечные звонки от её соседки Рейчел Флэтч в течение дня на пару с разрывающимся рабочим пейджером успели довести её до белого каления, еле сдержалась, чтобы не сорваться на ноющем от малейшего прикосновения к промываемой царапине парне. Разделавшись с ним, она выбежала из приёмной, чтобы наконец перезвонить, а затем сползти по двери ординаторской, зажимая рот рукой.       Новости были неутешительные.       Миссис Флэтч и её мама были подругами, частенько выбирались куда-то вместе, за что Дейзи была по-настоящему благодарная судьбе, ведь мама не чувствовала себя бесконечно одинокой или, что ещё хуже, никому не нужной. Сегодня же, как описывала Рейчел, прямо в книжном магазине Эстель настигла сильная головная боль, затем носовое кровотечение, и в итоге она потеряла сознание. Привести её в чувства удалось, и даже дойти до дома относительно спокойно тоже. Вот только на пороге их квартиры всё повторилось, только ещё сильнее, и без вызова скорой уже не обошлось. Женщина не знала, как помочь подруге, испугалась не на шутку, да она в общем-то и не была в курсе того, что стала свидетельницей очередного приступа, потому что Эстель Ли не была бы собой, если бы позволила кому-то себя жалеть. Проще было скрывать, чем выслушивать бесконечные причитания.       Сбивчивый рассказ распереживавшейся женщины закончился тем, что Эстель с боем отказалась от госпитализации несмотря на настойчивость медиков. Ну не потащили бы они её насильно, особенно, когда она находится в сознании и уверяет их, что её дочь — их коллега, и скоро будет дома…       Дейзи и вправду в рекордные сроки добралась до дома, даже забыв переодеть рабочую форму и кроки, лишь накинув пальто сверху, из-за чего на неё с какой-то смесью сочувствия и недоумения смотрели люди в автобусе. Так и залетела с испуганными глазами в квартиру; вымыв руки, она тактично выпроводила миссис Флэтч к себе, заверив, что обязательно будет держать её в курсе.       — И что ты устроила? — с бесконечно уставшим вздохом поинтересовалась Дейзи, приложив ладонь ко лбу и подойдя к дивану, на котором лежала мама.       — Ты прекрасно знаешь, что они бы мне не помогли. Для меня принципиально, где проводить свой последний месяц: в больничных стенах или с моими близкими, продолжая чувствовать себя живой.       — Не говори так, мам, — с плохо скрываемым всхлипом, ответила Дейзи, присаживаясь на колени перед диваном. Даже съедаемая болезнью её мать оставалась такой красивой… Её цвета озёрной, слегка зеленоватой воды глаза сияли чем-то новым, чем-то невероятно сильным, смиренным. И этот новый свет в них пугал.       — Не плачь, детка, оно не стоит того, — нежно проворковала женщина, ослабевшими пальцами пытаясь убрать со лба дочери выбившуюся прядку. — Все мы когда-нибудь покинем наших любимых.       Дейзи, ничего не ответив, уткнулась в плечо матери, руками цепляясь за неё, будто это могло помочь удержать её. В этот момент она ненавидела всех, кроме неё: Джея, который всё никак не может приехать, хотя прекрасно понимает, что упускает последние мгновения, отца, который объявился на днях и, нечаянно узнав о болезни Эстель, поднял на уши всех знакомых, лишь бы попытаться загладить свою вину перед ними, попытавшись спасти её, прекрасно понимая, что было уже поздно — она винила его том, что тот вообще посмел однажды их бросить, будучи уверенной, что именно из-за этого мама и заболела — ни для кого не было секретом, что связь соулов может вытворять страшные, непредсказуемые вещи. Она ненавидела и себя — за то, что не выдерживает, за то что не является и в половину такой сильной, какой бы хотелось маме.       После приёма предписанных обезболивающих и успокаивающего отвара по их семейному рецепту Эстель спокойно уснула, а Дейзи всё продолжала ловить себя на мысли, что жутко боится однажды обнаружить, что мама не проснулась. Чашка дрожала в её руках, пока она стояла на кухне, оперевшись спиной о столешницу, и смотрела в сторону гостиной, невидящими от слёз глазами.       «Страшно не умирать, страшно не успеть сказать кому-то, что ты его любишь».       Слова матери продолжали снова и снова вертеться в её голове, вызывая какие-то странные мысли. Почему-то она вспоминала тот день, когда не отдала письма Джерарда Фрэнку, сорвалась на него. Дейзи понимала, что причинила боль им обоим, и, судя по тому, что в их больнице лежала под аппаратами жена Уэя, в некотором роде даже помешала счастью истинных. От этой мысли девушка фыркнула, поставив чашку в раковину, и стёрла слёзы с щёк. Ну глупость какая, что она, вселенское зло что ли… Однако подойдя к комоду, в который она закинула пузырёк Ксанакса, отобранный у Уэя-младшего два месяца назад, она грустно посмотрела на него и подумала, что так и не поговорила с Джаннель на его счёт. Слишком всё завертелось, а у него уже есть психотерапевт, правда, по всей видимости, радостно закрывающий глаза на то, что творит его подопечный. Поразительная халатность, конечно, но не медсестре высказывать специалисту, что он идиот, каких поискать ещё нужно, и просто гробит таким безразличием пациента, хотя очень хотелось найти контакты этого ублюдка и сказать пару ласковых. «Вот подуспокоится всё, обязательно свяжусь с Джаннель, она должна подсказать, кто из её знакомых сможет взяться за случай Майки», — думала она, стуча кончиком пальцев по крышечке полупустого пузырька. Всё-таки он тоже был её братом, пусть и двоюродным, но от этого не менее любимым. По её личным меркам, конечно.       В глубине ящика ещё лежала маленькая стопка, перевязанная шнурком от кед. Те самые письма… Почему, спрашивается, она их до сих пор хранила и везде с собой таскала? Дейзи и сама не знала ответ на этот вопрос. Отложив пузырёк, она подняла к свету лампы связку писем. Господи, ведь они все были ещё детьми, такими ранимыми, трогательными, чересчур эмоциональными и несдержанными. Но что было бы, если бы всё сложилось совсем иначе? Да и могло ли это «иначе» вообще воплотиться…       Повертев письма в руках — ей не нужно было их снова читать, чтобы помнить содержание каждого, — она наконец поняла, что должна сделать. Может, ещё и не поздно исправить хотя бы это.