At the End of Time I'll Save You

When I first saw you The end was soon

      Морозы пришли в Джерси в этом году раньше обычного — не в первую неделю декабря, а в последнюю ноября. К Хэллоуину некоторым даже пришлось утеплять костюмы. Те жители Беллвиля, что были ярыми сторонниками Рождества с удовольствием хлопнули в ладоши: их время, их благословенная гонка началась раньше положенного, значит, и продлится дольше. Их ярые противники, те самые, что называли главный зимний праздник исчадием капитализма, почему-то забывали, что и к Хэллоуину этот самый капитализм их снабжает всем необходимым. Уж что поделаешь, таков был мир. Становиться на чью-либо сторону было опасно — пресловутый эффект маленького городка, где все и всё друг о друге знали, работал среди жителей исправно. Наверное, поэтому как только Майки закончил школу, то переехал в Джерси-Сити. Почему не в Нью-Йорк, к брату под бок? За эти несколько лет он многое осознал и понял. Или решил, что понял, но не в этом суть. Что-то внутри него, тихий настойчивый голосок, подсказывал Уэю-младшему, что он должен расправлять свои крылья сам, без чьей-либо помощи. Когда Джерард сбежал в Нью-Йорк после похорон Елены, что-то в них обоих будто сломалось. Что-то, что так крепко связывало их. Наверное, впервые Майки тогда понял, каково быть совершенно одному, не имея возможности после трудного дня свернуться клубочком у брата на коленях и пожаловаться на… Да на что угодно, и быть уверенным, что поймут, поддержат, примут. Большего и не надо было. Он помнил, как сильно злился на Джерарда тогда, про себя называл его эгоистом, первое время даже, страшное дело, винил во всех своих проблемах, будто мир на нём клином сошёлся, будто брат его предал, будто всё из-за него: и давящая пустота внутри, и невозможность поговорить с кем-то, потому что не доверял, боялся, что причинят боль, и постепенно становящееся привычным одиночество. Майки горько усмехнулся, втянув шею в плечи и поёжился. После проведённого часа в прогретом, казалось, до пара в воздухе помещении, молодой мороз приближающейся зимы ощутимо кусался. Хотелось ли Майки всё ещё винить в том, во что превратилась его жизнь, брата? Уже нет. Но он не был в этом уверен. Наверное, разобраться в причинах ему бы стоило со своим психотерапевтом, но вот незадача — тот внезапно решил, что больше ничего не может для него сделать, и отказался от него.       — Я не вижу совершенно никакой динамики. Возможно, даже есть регрессия, но вы умело её скрываете от меня. Как видно, доверия мы не достигли, а значит, вам стоит обратиться за помощью к другому специалисту, Майкл.       Это было забавно, но не сказать, что неожиданно. Когда подсознательно саботируешь работу того, кто, по идее, должен тебе помочь, другого ждать не приходится. Хотя, надо признать, ходить к мистеру Брайанту было удобно: минус расспросы с особым пристрастием от матери о самочувствии и плюс рецепт на препарат, который помогал ему засыпать быстро и крепко. Иногда. Если быть точнее, то в те дни, когда было чуть менее тревожно, чем обычно. Теперь же это счастье могло закончиться, ведь его отправлял в свободное плавание его же лечащий врач.       — Пока вы ищете себе подходящего специалиста, могу записать вас на групповую терапию.       Майки тогда подумал: «А почему бы и нет? Может, так будет даже лучше». Вот только он и представить себе не мог, что собрание это будет для тех, у кого были зависимости. Тех, кто осмелился их признать.       В тот момент, когда Майки осознал, что врач его был не таким уж слепым болваном, спускающим на тормоза откровенное злоупотребление ксанксом своего пациента, что-то внутри неприятно кольнуло. Он вдруг задумался о двух вещах: если так, то почему его снова бросили, и, главное, где ему теперь искать себе «нового специалиста», как выразился Брайант. Ответ пришёл сам собой, вот только Уэй бы предпочёл, чтобы его теперь уже бывший психотерапевт имел хоть каплю совести, ведь список контактов потенциальных специалистов, которые готовы были взяться за его случай, пришёл на старый адрес. Прямиком под дверь дома, в котором он вырос. Конечно, потом Донна устроила ему весёлый денёк, потребовав, чтобы он срочно приехал домой и объяснил, что случилось, и всё это посреди рабочей смены в Барнс'н'Ноубл. Если раньше на него поглядывали с опаской, то теперь предпочитали и не глядеть вовсе лишний раз, а лучше даже не пересекаться. На всякий случай. Мало ли, что там в голове у парня, который по пять раз на дню может вытаскивать с одной и той же полки книги, а потом их ставить на то же место, но уже в другом, кажущемся ему более правильным по каким-то самим им установленным критериям, порядке… Люди могли доходить до крайностей, когда поддавались паранойе.       Кажется, теперь он лучше понимал Джерарда, однажды сбежавшего от неё. Это не означало, что мать он не любил, но после смерти Елены… Она сильно изменилась. Стала более нервной и дотошной во всём, особенно, когда это касалось её детей. Будто бы в ней перегорело что-то, и она захотела стать примерной матерью на излёте дней. Время, когда это было нужно, по-хорошему, было уже давно упущено, вот только верить в это она упрямо не хотела.       Что ж, каждый в их семье не хотел верить во что-то своё. Майки вот не верил, что его отправили на групповую, мать её, терапию для наркозависимых. Уму непостижимо! Почему сразу тогда не закрыли в диспансере? Или врач его совсем уже сбрендил, раз отпустил на все четыре стороны… Теперь предложение Дейзи о помощи, которое она озвучила через день после свадьбы и аварии в Чикаго, не казалось таким неуместным. Возможно, всё-таки стоило ей позвонить и попросить совета, потому что после всего, что было, Майки принципиально не собирался обращаться к потенциальным коллегам Брайанта, которых он наверняка в своём списке рекомендовал. И всё же что-то его постоянно останавливало, будто не давало хотя бы написать Дей, пусть даже просто для того, чтобы банально поинтересоваться, как её дела. Может, всё та же детская обида на весь мир, возникшая будто из ниоткуда, связывала ему руки?.. Сколько Майки себя помнил, это чувство, что все однажды его покинут, всегда было с ним. Пока рядом был Джерард, его удавалось заглушать, но в один день и он оставил его наедине со всеми тёмными демонами, радостно подкармливающими его тревожность.       Наверное, глупо было помнить всё это теперь, когда так-то он считался вполне себе взрослой и самостоятельной личностью со съёмной плохонькой квартиркой, зато с очень милой хозяйкой, не устававшей таскать ему время от времени свои пироги, и относительно стабильным заработком в книжном магазине. Пока без колледжа, но, возможно, действительно что пока. Майки не то что чувствовал себя потерянным, он не знал, куда ему двигаться дальше. Будто его вытолкнули с самолёта и выдали парашют, а, как его раскрыть, не показали. И теперь он летит вниз, понимает, чем это закончится, но и сопротивляться не особо хочет: зачем, если в падении тоже есть своя красота, если можно любоваться тем, что вокруг тебя и острее это переживать, зная о близости конца…       Итак, Майки не звонил Дейзи, продолжал работать, запивать одну порцию таблеток другой, пытался дать самому себе шанс, ходя вот уже месяц на эту групповую терапию. В основном, каждый рассказывал о себе, о своих страхах. И так каждую неделю. Оказалось, что люди обрастают этими страхами всю свою жизнь: кто-то быстрее, кто-то медленнее, но принцип был один и тот же у всех - однажды произошло нечто, что заставило их склонить голову перед сворой голодных до переживаний гарпий-сомнений и сдаться в объятия мрака.       Каждую неделю Майки боролся с самим с собой, но приходил на эти собрания. Пусть он не видел большой от них пользы поначалу, не хотел говорить, однако постепенно начал с интересом впитывать истории других участников, с осторожностью напуганного ребёнка участвовать в каких-то выдуманных модератором командных заданиях, и втянулся. Собрания каждый четверг стали для него некой отдушиной, местом, где не нужно притворяться абсолютно здоровым и нормальным, умеющим справляться с ответственностью взрослой жизни человеком; все были равны там, на этих пластиковых стульях, стоящих в круг, все знали о тьме, скрывающейся под оболочкой, и пытались её приручить тем, что хоть в компании друг друга не боялись быть осуждёнными. Пожалуй, польза от этого всё же была. Что ещё приятнее, рецепт Майки не был аннулирован, ведь, как оказалось, специалист-модератор, женщина с очень тёмными, понимающими глазами и будто обволакивающей спокойствием и уверенностью всё окружающее её пространство аурой, передавала информацию о каждом из участников встреч их бывшим или настоящим (уж у кого как сложились обстоятельства) врачам. Соответственно, старательность была вознаграждена. Казалось, Майки даже стал сознательнее относиться к приёму лекарств, постепенно возвращаясь к прописанной дозировке — в этом мистер Брайант оказался прав, Уэю-младшему не нужен был кто-то, кто будет за ним следить и уж тем более нянчиться, он давно привык нести ответственность за свой выбор, и только из-за своего упрямства и привычки винить мифического кого-то во всех своих злоключениях не замечал это за собой. Сейчас же всё начало успокаиваться… Мысли, чувства, сон. Рутина, расписание звонков матери, постоянное общение с разными людьми давали свои плоды. Теперь он даже мог со спокойной душой читать нотации Джерарду по телефону, ведь чувствовал себя… Более цельным, гармоничным. Демоны никуда не исчезли, но были убаюканы. До этого дня.       Майки вышел из душного помещения прямо во время группового сеанса, потому что сегодня всё было слишком. Началось всё с того, что, только открыв дверь в комнаты, привычно кивнув давним знакомым, он заметил, что что-то не так. Этим чем-то оказалась девушка в шапке, натянутой почти на лоб, сидящая на стуле, который обычно брала себе Сара — немного нервная дамочка средних лет, жутко щепетильная до своих вещей, и этот стул, да, именно этот, со сколом на левом уголке, был её стулом. Всегда. Это было непреложной истиной, правилом, которое все уважали. А теперь этот стул был прямо-таки узурпирован юной (а может и не очень, со спины было плохо видно) особой, развалившейся на нём, как на кресле. Сары среди подтягивающихся участников пока не было, и Майки уже предчувствовал надвигающуюся бурю. Нахмурившись, он занял привычное место в круге и только тогда понял, что всегда сидел как раз напротив Сары. Теперь на него говоряще и очень угрожающе смотрели две худые коленки, обтянутые рваными не по моде, а по обстоятельствам, джинсами. Девушка сидела нахохлившись, скрестив руки на груди, явно намекая всем своим видом на то, как сильно не хочет здесь находиться. Майки про себя хмыкнул, вспомнив, что вёл себя так же ещё совсем недавно.       Познакомиться с новенькой он не пытался, как другие. На их попытки она отвечала красноречивым молчанием и холодным безразличием, граничащим с некой даже брезгливостью. Майки делал вид, что не замечал этого ребячества, про себя гадая, сколько же ей лет и что её сюда привело. Ох, как же давно его так никто не интересовал из людей. Её хотелось изучать. Читать, как детективный триллер, вздрагивать от каждого сюжетного поворота и ждать следующего, зная, что это не конец. Хотелось узнать, откуда на рукаве её поношенного свитера крупной вязки красное пятно. Зачем трёт кожу на тыльной стороне ладони, хотя она явно покрыта какими-то чернилами или чем-то другим, не стирающимся так легко. Почему она постоянно пытается заправить за ухо чёлку, а потом только больше сдвигает шапку на глаза. Дёрганая, чужая, до жути интересная. Майки не заметил даже, как началось собрание. Сара, к слову, повозмущавшись не слишком долго, взяла другой стул и села рядом с ним, получается, что тоже напротив этой незнакомки - видно, чтобы сверлить ту недовльным взглядом. Заметив это, девушка искривила губы в подобие улыбки, и Майки понял, что теперь снова не сможет спокойно спать.       Сегодня обсуждали перенесения страхов на образ из детства. Проекцию себя на нечто, что вызывает любую эмоцию, связанную с ранними годами. Улыбка была дерзкой, острой, будто кто-то взял скальпель и сделал надрез. Майки казалось, что из уголков её рта вот-вот польётся кровь, и будет она непременного очень глубокого, красивого винного цвета, прямо как стены дома Ли в Гринпорте. Незнакомка больше не улыбалась, но перед глазами продолжал стоять целый калейдоскоп образов, в которых он терялся, буквально тонул, уже не понимая, что есть плод его фантазии, а что — реальность. В один момент почудилось, что воздуха будто вовсе перестало хватать, и Майки выскочил из помещения на улицу, оставив после себя только противный скрип ножек стула. Запоздало осознал, что не сделал две вещи: не спросил, как зовут эту девушку (хотя был уверен, что Аннет представляла её всем присутствующим, как делала это всегда при появлении новичков в их компании) и не рассказал свою ассоциацию страха.       Мороз кусал пальцы, Майки хлопал по карманам куртки, пытаясь понять, где потерял перчатки, и даже пропустил то, как простонала металлическая дверь и снова дыхнуло теплом на крыльцо.       — Дать сигарету? — прозвучало сбоку немного хрипло. Майки замер, не осмеливаясь поднять взгляд, видя перед собой развязанные берцы и худые коленки, зная, кто перед ним сейчас. Глупо, абсолютно глупо было так стоять и пялиться на эти коленки и морские узлы из шнурков, неряшливо свисающие по бокам ботинок. Выдохнув, он всё-таки поднял голову и наткнулся на обжигающе стальные глаза перед собой. Взгляд был таким пронзительным, таким выворачивающим наизнанку, снимающим кожу заживо, что на секунду его охватил страх. Но не признать того, что эти глаза, густо подведённые чёрным, притягивали и будто лишали воли, было невозможно. Девушка, очевидно, потеряв терпение, фыркнула и отошла к перилам. Но не ушла. Майки тихо подошёл к ней, но не со спины, а сбоку, чтобы видела и не пугалась. Будто она была боязливым зверьком, с которым нужно быть очень осторожным, если хочешь подойти ближе и прикоснуться. От возникшего в голове сравнения Майки поморщился. Что-то слишком много сравнений за сегодня, и всё из-за одного человека. Вдруг Майки замер: незнакомка стояла рядом всё в том же растянутом свитере. На улице. В одном свитере. Ей разве не холодно? Больше не задумываясь о правильности своих действий, он просто стянул со своих плеч куртку и накинул на неё. Снова поёжился, на сей раз уже не только от внешнего холода. Незнакомка приняла куртку как нечто само собой разумеющееся, ничего не сказав. А потом протянула ему свои митенки.       — Бери же. Раз мы меняемся одеждой.       — Я не… Тебе же холодно, — смущённо прокомментировал Майки, попутно натягивая перчатки.       — С чего ты взял? Я не жаловалась на холод, да и ты мало похож на пифию.       Майки совершенно не понимал, как себя вести с ней. Ощущения были как при первом шаге: впереди неизвестность, а падать всё так же страшно.       — Так какая у тебя ассоциация? — внезапно спросила девушка, повернувшись к нему в полупрофиль. Это что-то новенькое. — Ну, образ страха. Ты так и не озвучил, а мне интересно. — Пояснила она.       Майки с минуту посомневался, а стоит ли вообще такой, как она (а, к слову, какой?..), доверять настолько личные вещи. А потом неожиданно для себя выпалил:       — Старый плюшевый заяц. Знаешь, забытая всеми на чердаке игрушка. Никому не нужен и пылится.       — У-у, как патетично…       Немного возмущённый, но всё же не удивлённый такой реакцией, Уэй решил спросить:       — А у тебя? Ты ведь тоже не успела рассказать.       Девушка повернулась к нему и снова сделала надрез своим стальным взглядом по его сердцу. Смотрела внимательно, изучала, что-то про себя прикидывая. Наконец придя к выводу и, предварительно прочистив горло, ответила:       — Раз у нас равнозначный обмен, буду честна до конца: кукла с трещиной на шее.       — Как у фарфоровых что ли? — Майки передёрнуло от окативших его ледяной водой воспоминаний о маминой коллекции и однажды нечаянно разбитой кукле. Иногда ему снились её хрустальные безжизненные глаза.       — Ага, именно. Приходилось иметь дело с подобной жутью?       — И не раз, — невесело усмехнулся Майки.       — Прекрасно. Шанс есть, — загадочно бросила она, всовывая в руки ему куртку и разворачиваясь в сторону здания. — Малышка Аннет там уже со скуки вешается наверняка. Идёшь?       Майки не сразу осознал, что это она сказала ему. К тому же его очки успели здорово запотеть на морозном воздухе, и если бы она ему сейчас даже махала перед лицом рукой, он бы вряд ли её увидел. Но незнакомка внезапно сняла с него оправу, едва касаясь кончиков ушей (кажется, Майки окончательно забыл, как дышать) и добавила, остро, можно сказать, хищно, улыбнувшись:       — Хочешь вернуть — иди за мной.       И он пошёл. Ведь тайны всегда были его страстью...