Living a dream
20 февраля 2023 г., 19:28
And living would seem in vain if I lost you
Фрэнк ворочался в кровати вот уже полчаса — по ощущениям целую вечность, — а сна не было ни в одном глазу. Даже слёз досады больше не осталось, будто высохли все в тот же миг, когда Джерард, не удосужившийся нормально вытереться после душа, прижался к нему, оплетая своими руками и ногами, и мгновенно уснул, как и во все предыдущие их ночи, приютившись у Фрэнка на груди. Тревожные мысли затихли, словно испугавшись чего-то, в голове стало поразительно пусто, почти что стерильно, а все ощущения свелись до простых осязательных: холодные кончики влажных волос щекочут шею, тёплые пальцы обхватывают плечо, слегка впиваясь ногтями в кожу, гладкая щека прижимается к груди чуть выше сердца. В комнате тихо, только едва слышно вздыхает во сне Джерард, да на кухне поскрипывает дверца у шкафчика — всё-таки стоило закрыть форточку. Уэй пахнет каким-то сладким цветочным мылом, бог знает откуда взявшимся в его доме, и Айеро запоздало понимает, что сам так и не дошёл до душа, но он даже не предпринимает попытки выбраться из объятий Джерарда. Просто в них ему стало спокойнее, потому что к чему же волноваться, если вот он, рядом, обнимает его, доверяет ему, чего ещё желать? Но они оба: Фрэнк и его доверчивое сердце — прекрасно знали, что это далеко не конец. Навязчивые сомнения, заточив зубы, снова с наслаждением впивались в беззащитную плоть, и Фрэнк, в попытке успокоиться, старался сосредоточить своё внимание на едва различимой в темноте обстановке комнаты, которую он и так знал наизусть. Но чем больше он натыкался на размытые очертания знакомых предметов, тем яснее понимал — всё вокруг дышит Уэем, переплетено с ним, в плену его чувств и желаний, как и он сам, и вдруг руки Джерарда, крепко обнимающие его за талию и плечо, кажутся побегами ядовитого плюща — он внезапно осознаёт, что начинает задыхаться, и жалкие попытки спокойно вдохнуть заканчиваются бессильным хрипом. В следующее мгновение, скинув с себя руки Джерарда под его сонное и недовольное ворчание, Фрэнк вылезает из постели и торопится в ванную, с облегчением выдыхая только после того, как закрывает за собой дверь. Ещё с минуту он стоит, прижавшись лбом к ней и успокаивает дыхание, мысленно благодаря высшие силы за то, что Джерард так крепко спит и не может быть свидетелем этой катастрофы. На комоде всё ещё лежало кольцо, отражая слабый свет электронных часов рядом. Джерард так и не надел его после душа, а Фрэнк и не стал напоминать, в глубине души надеясь, что оно где-нибудь затеряется к утру, упадёт или просто исчезнет, и о его существовании все забудут, как о страшном сне. Ведь так же в детстве советуют поступать с монстрами, живущими под кроватью… Однако оно совсем не было монстром, и Фрэнк это прекрасно понимал, хотя по-детски продолжал надеяться на чудо. Пугало то, что достаточно было осознания того, что в каком-то метре от замеревшего в его руках счастья находится напоминание о данных другой клятвах, чтобы подвести его к краю личной пропасти. Ему вдруг подумалось, что это даже хорошо, что во время той свадьбы он ещё ничего не помнил о Джерарде, о них. Это было бы просто невыносимо, видеть, как человек, которому ты давным-давно отдал всего себя, выбирает кого-то другого… Сама мысль о подобном приносила боль, что уж тогда говорить о том, если бы она стала реальностью. А ещё Фрэнк понял, что с этих пор это проклятое кольцо стало для него ещё одним триггером в череде немногих, способных вызвать паническую атаку посреди ночи. Такая реакция его психики на какое-то украшение напрягала, сбивала с толку. Казалось бы, чего ему бояться? Они с Джерардом истинные — что может быть сильнее этого? Но стоя под прохладной водой, запрокинув голову так, чтобы её струи ощутимо били по щекам, он никак не мог отделаться от вопроса: а считает ли так же Джерард? Не из расчёта же на Эмили он женился… В этом всём просто не было бы смысла. Тогда почему? Что он чувствует к ней? И почему именно при каждой попытке понять его природу преданности Эмили их соулмейтовская эмоциональная связь не срабатывает? Будто Джерард намеренно закрывает от него эти чувства, будто оберегает… Почему им нельзя говорить о ней? Что, чёрт возьми, значит для него это кольцо? Для него ведь всё что-нибудь да значит… Фрэнк будто горел изнутри, плавился, его лихорадило так, как никогда прежде, он продолжал задыхаться, а тем временем его рука сама проворачивала кран до упора, делая воду ледяной… И только это в итоге привело его в чувства. Когда Фрэнк понимает, что скоро начнёт стучать зубами от холода, он резко закрывает кран и стягивает своё полотенце с крючка. Его ворс кажется ему до странного жёстким и грубым, возможно, так реагирует кожа после ледяного душа, а может он, не рассчитав силы, так остервенело её трёт, словно пытаясь таким образом снять с себя всю тревожность… Зажмурившись, он делает пару вдохов-выдохов, затем открывает глаза и видит в дверном проёме сонного Джерарда, между бровей которого залегла обеспокоенная морщинка; он ёжится, переминаясь с ноги на ногу на холодном кафеле, и обнимает себя руками, пока скользит взглядом по Фрэнку, будто проверяя его на наличие каких-то внешних изменений. Не будь Фрэнк в таком раздрае сейчас, он бы даже фыркнул. Не в его стиле выставлять свои переживания напоказ таким образом. — Давно ты не спишь? — хрипло интересуется Джерард, явно осторожничая. Нахмуренный, растрёпанный, родной… Фрэнк чувствует его замешательство и тревогу, как свои. Он устало вздыхает, понимая, что снова позволил мыслям довести себя, и только после этого отвечает: — Не знаю. Наверное, около часа. Всё никак не могу успокоить мысли. Тебе же это знакомо. — Джерард поджимает губы и одаривает его сочувствующим взглядом. Он подходит ближе, но не утягивает в объятия — понимает, что сейчас не это нужно, заменяет прикосновение своим взглядом, бережно укутывает им, словно одевает в тонкий кокон, из которого с лёгкостью можно выбраться в любой момент. — Хочешь, подогрею тебе молока? Или заварим чай? Фрэнк качает головой, но ослабляет хватку на полотенце, которое, как оказалось, он всё это время сжимал. Оно падает к его ногам, небрежно отпихивается в угол, а в голове звучит вкрадчиво: «Позволь помочь тебе. Прошу». — Просто будь рядом, — в слух отвечает Фрэнк, сокращая расстояние между ними и в итоге утыкаясь лбом в грудь Джерарду с шумным выдохом, устраивая руки на его талии спустя какое-то время. И это дарит ему ощущение реальности, стабильности, даже умиротворения, казалось, утерянного ещё совсем недавно. Так они и стоят неподвижно посреди ванной, голые с обнажёнными душами. Мерно стучит чьё-то сердце — в какой-то момент Фрэнк и правда перестаёт понимать, чьё именно, — от резкого, чужого, удушающе-приторного аромата цветочного мыла не осталось и следа — их заменили листья черники, любимая с детства лаванда и что-то, безошибочно выделяющееся на фоне всего остального, терпкое и тягучее, принадлежащее только одному человеку на свете. — Пойдём спать, Фрэнки. — Тихо, но настойчиво звучит над его ухом, а после он чувствует нежное тепло чужой ладони на своей шее, и пружина внутри него тут же разжимается. Фрэнка затапливает жуткая усталость, сонливость наливает веки тяжестью, и он едва не оседает на пол тут же, но вовремя оказывается подхвачен Джерардом. Он смутно запоминает приятную обволакивающую прохладу постельного белья и мягкость одеяла, в которое его заботливо закутывают, подтыкая уголки, как это когда-то давно делала его мама, невесомый поцелуй на своём лбу. Уже засыпая и пытаясь удержаться за ту мысль, что не давала ему покоя, желая быть до конца честным с собой и своим соулом, Фрэнк торопливо произносит: — Я больше не смогу без тебя. — Я знаю, — тут же отвечает Джерард. Фрэнк не понимает, где он находится в пределах комнаты, но чувствует его присутствие рядом, и это успокаивает. — Но этого не произойдёт. — Почему ты так уверен? — Фрэнк цепляется за реальность из последних сил, хотя воды сна утягивают его всё сильнее, вот только услышать ответ на этот вопрос ему жизненно важно. — Потому что люблю тебя. А после Джерард целует его не так, как прежде: особенно нежно, держа его лицо в ладонях, поглаживая большими пальцами его скулы, потом прислоняясь лбом к его лбу, прося посмотреть на него, и Фрэнк подчиняется. В темноте глаза Джерарда оказывают на него какое-то на грани гипнотического воздействие своим потусторонним сиянием. Он клянётся, убеждает, доказывает и в итоге добивается абсолютного подчинения и доверия в ответ. — Верь мне, прошу, — шёпотом растворяется в темноте комнаты и новым набатом стучит внутри Фрэнка. Как только он снова оказывается в объятиях Джерарда, так сразу и засыпает, снова чувствуя поразительную лёгкость и спокойствие.***
Сидя в жёстком кресле готовящегося к взлёту самолёта, Джамия сжимала в руках небольшую сумку — ничем не примечательный замшевый баульчик, который повидал многое и служил ей верой и правдой вот уже пять лет. С любимыми вещами так бывает: пройдя испытание временем, они становятся чем-то поистине ценным, дорогим сердцу, словно близкий друг или любимый человек. Хотя нет, последнее было не совсем применимо в случае Джамии… Если, конечно, любимым можно считать только истинного. Всё дело в том, что у Джамии был тот, кого она безнадёжно любила, вот только он вовсе не являлся её соулмейтом, а это порядком осложняло жизнь в их безумном мире, где настоящей любовь признавалась почему-то только между родственными душами. Перед истинными открывались все двери, тогда как перед теми, кому ещё не удалось их обрести, а тем более теми, кто сознательно отказывался от своего «подарка Судьбы», они закрывались в ту же секунду. Стоило ли даже заикаться о справедливости… Джамия и правда была бесконечно рада, что однажды встретила Линдси, которую тоже не устраивал подобный расклад; вместе они сопротивлялись как умели и могли этой возмутительной несправедливости, и пусть каждая руководствовалась своими причинами. У Лин истинного не было от рождения, что же касается Джамии… Всё было намного сложнее. «Эй, Несси, сделаешь кое-что для меня?» От воспоминаний об Энтони у неё до сих пор шёл мороз по коже. Судьба бывает довольно жёсткой и бессердечной сволочью, в чём Джамии, воспитанной родителями-истинными, которые были счастливы в браке уже полжизни, пришлось убедиться на своём горьком опыте. Они с Энтони тоже отказались истинными, но если бы только Джамия могла выбирать, то она бы с радостью согласилась не иметь родственной души в принципе. Всё лучше, чем собственный соулмейт, стеснявшийся до отвращения связи с такой, как она: тихой, милой, не примечательной ничем, кроме отличной успеваемости по наукам и литературе девочкой в неказистой оправе и худи. Из них получалась самая что ни на есть стереотипная парочка старшей школы из подростковых романов. Вот только в них, по законам жанра, отпетый хулиган или заносчивый игрок футбольной команды всё-таки менялся в лучшую сторону благодаря той самой тихоне, оказывавшейся предназначенной ему Судьбой. У них с Тони всё было совершенно не так. У каждой пары истинных есть какая-то особенная способность, которая проявляется при обретении друг друга. Кто-то перестаёт постоянно мёрзнуть или болеть, иные лучше концентрируются на чём-либо, а некоторых, например, больше не покидает вдохновение… Джамии же досталась покорность. Истинный имел на неё такое сильное влияние, если не сказать, давление, что она переставала контролировать себя, становясь слишком послушной, едва ли не безвольной куклой в его присутствии. Тони, ослепительно ей улыбаясь, поначалу кормил её «завтраками» об их счастливом совместном будущем, но однажды, случайно узнав о попавшем ему в руки оружии, бессовестно начал пользоваться им. Стоило ему сказать ей сделать что-то для него, как она тут же мчалась это выполнять, всё чаще против своей воли. Долго лелеявшая надежду на ответную нежность, Джамия, к своему ужасу, была для него лишь девочкой на побегушках, и с каждым новым поручением она всё больше вскармливала ненависть к самой себе за то, что даже не пыталась сопротивляться ему. Он пользовался её доверием и безотказностью по своему усмотрению, кажется, даже ничего не чувствуя по отношению к ней (если он, конечно, в принципе был способен на это). Он забавлялся, пока она ненавидела его за это всем своим сердцем так же сильно, как должна была любить по задумке Судьбы. «Обретение истинного, — говорила мама, — лучшее, что может произойти в твоей жизни». Вот только папа, насколько Джамия знала их историю, не заставлял её подбрасывать записки в шкафчики очередным пассиям или становиться свидетельницей того, как он развлекается с ними. Выпускной класс стал для Джамии последним кругом ада, потому что издевательства над её чувствами достигли всяческих пределов. И ведь заявить на жестокое обращение истинного она не могла — он же ничего не сделал ей дурного в физическом плане — позже она не раз поблагодарит высшие силы за то, что с ней ему было неинтересно… «Соулы, что с них возьмёшь, стерпится-слюбится», — твердили все, к кому бы ставшая тенью прежней себя Джамия ни обращалась. Иные называли её неблагодарной, ведь каждый в их мире обязан был мечтать лишь об обретении истинной пары. Родители будто и не замечали перемен в дочери, слишком занятые своим семейным счастьем, или же намеренно закрывали глаза на всё, что происходило с Джамией, потому что всего-навсего не могли понять её, в то время как ею, потерявший вкус к жизни и аппетит, осунувшейся, с вечно красными от слёз ночи напролёт глазами, это пресловутое обретение ощущалось как незаслуженная кара небес. — Ты же сделаешь это для меня, Несси? «Я ненавижу тебя», — хотела каждый раз ответить она в лицо своему мучителю, но лишь кивала, глотая слёзы, не имеющая власти над своей природой, шла и выполняла приказанное, чувствуя себя окончательно втоптанной в грязь, когда видела довольную ухмылку на губах, некогда казавшихся ей очень красивыми. Но однажды всё изменилось. В тот жуткий вечер её потащили на вечеринку, где алкоголь и прочая запрещёнка лились рекой. Она быстро пьянела, поэтому уже после двух неполных стаканчиков какой-то отвратительной тёплой бурды, влитой Тони в неё под одобрительные возгласы их одноклассников, уже не чувствовала ног и плохо понимала, где она, собственно, находится. Когда какой-то новоиспечённый друг её соула предложил им вместе попробовать «новую убойную штуку», которую он достал по счастливой случайности, подсознание Джамии завопило об опасности, но подчиняющий её волю голос истинного твердил: «Давай же, будет весело, Несси». И он почти уже скормил ей маленькую таблетку, когда в него внезапно врезалась девушка и облила содержимым стакана в своих руках, громко хохоча. Тони ругался на чём свет стоит, в то время как брюнетка, насколько Джамия успела заметить, пока вокруг всё расплывалось, шутливо обтирала его какими-то салфетками. Джамия, у которой жутко кружилась голова, всё же нашла в себе последние силы для того, чтобы пробраться к выходу, вот только уже у двери её перехватили две пары сильных рук поперёк туловища и потащили сквозь толпу на второй этаж, несмотря на её жалкие попытки освободиться или позвать на помощь. Даже сквозь гул в голове она понимала, к чему всё идёт, и липкий, парализующий страх неумолимо расползался по коже, булькая сдавленным в горле криком. Ещё пара ступенек, и самый жуткий кошмар Джамии стал бы её реальностью, но внезапно стальная хватка на её талии куда-то исчезла, она упала, больно проехавшись по ступенькам вниз и стесав ладони, а потом и вовсе отключилась, чувствуя лишь, как под её руками, прижатыми к ковролину, вибрирует от музыки пол. Очнувшись от холода и лёгких похлопываний по щекам, Джамия заметила перед собой девушку с забавными чёрными хвостиками и чуть смазанной алой помадой. На костяшках её рук были заметны свежие ссадины. — Так это была ты? — сморщившись от головной боли, простонала Джамия. — Если ты о том, что я дважды за этот вечер спасла твою хорошенькую задницу от больших проблем, то да, это была я. — Девушка затянулась сигаретой и передала початую бутылку пива ей. — Выпей немного, должно полегчать. И не бойся, травить наркотой и насиловать тебя я не собираюсь, в отличие от твоего парня и его дружков. Кстати, я Линдси. — Джам. Спасибо тебе. И он мне больше не парень, ни за что. — Вымученно ответила Нестор, чувствуя, как подступающее к горлу разочарование скоро выльется в слёзы. А потом она поняла, что её крепко обнимают за плечи, пока она, наконец, давала волю эмоциям. Через какое-то время, уже успокоившись, она гнусаво спросила: — Где мы? — На заднем дворе этой дыры, поэтому, пока тебя никто не хватился, предлагаю сматываться отсюда поскорее. Адрес свой помнишь? — Только не домой… — запротестовала Джам, опасливо делая глоток из переданной ей бутылки. Хоть и дрянное, но всё-таки пиво, а не та бурда из стаканчиков, прикидывающаяся пуншем, привело её немного в чувства, и она поёжилась. На улице было на самом деле жутко холодно, конечно, ноябрь же… — Тогда ко мне. Отец уже привык к моим рандеву, но надеюсь, что в этот раз спит крепче обычного. Странных знакомств тебе хватит на сегодня. Джамия тогда слабо усмехнулась и заметила хитрую улыбку в ответ. Баллато, ввалившаяся в её жизнь буквально с ноги, перевернула всё вверх дном за считанные месяцы. Джамия отстригла свои длинные волосы до каре и выкрасилась в блонд, с удовольствием врезала Энтони пару раз и высказала всё, что думала о нём, пока он давился каким-то найденным на полу раздевалки грязным носком и боязливо поглядывал в сторону Лин (Джамии не терпелось узнать, что же послужило этому причиной), а затем разорвала с ним связь, стоически выдержав боль от ожогов, превративших её браслет жизней в шрамы, которыми она позже по-настоящему любовалась; она вновь принялась за учёбу, на которую раньше не хватало сил, и, когда оценки действительно позволили ей это, решила подавать документы в Нью-Йорк, куда впоследствии и сбежала от родителей сразу после выпускного. Они с Лин стали друг для друга опорой, и Джамия не раз благодарила строптивую Судьбу, что за все мучения с истинным ей хотя бы дали такую подругу. И всё было прекрасно, пока Джамия однажды не проснулась с пониманием, что безнадёжно влюблена. Снова. И нет, не в Лин, хотя, лучше бы в неё, вот правда. Вместо этого жизнь снова играла с её сердцем в жестокую игру. Как это всё с ней вновь произошло? Что поспособствовало тому, что она так глупо и безответно увязла в своих тайных, тщательно скрываемых чувствах? Возможно, удивительная тёплая улыбка, которая, кажется, и глаза его заставляла светиться по-особенному. Или то, что он всегда до невозможности был с ней мил и заботлив, всегда готовый помочь или просто поддержать, хотя и доставал порядком иногда, будучи ещё той занозой. А ещё мог ввалиться чуть свет в её дом, потому что в его голову пришла идея, которую срочно нужно кому-нибудь рассказать, а желательно ей, мало что соображающей в такую рань, зато той единственной, которой он мог её доверить. В его объятиях было невероятно комфортно и безопасно, а это чувство Джамия не испытывала почти ни с кем, кроме, опять же, Лин. Есть ли вообще разумное объяснение, почему нам вдруг начинает нравиться другой человек? И стоит ли его искать, когда шансов избавиться от него никаких нет… Джамия знала, что у её лучшего друга Фрэнка Айеро есть соул, что они уже встречались прежде, и Фрэнк, как бы ни старался это отрицать, на самом деле очень нуждается в нём. Она злилась на саму себя и на него за то, что снова чувствовала, а позже видела какое-то уж слишком ярое стремление Линдси устроить ему и её близкому другу, Джерарду, по иронии Судьбы оказавшемуся тем самым истинным Фрэнка, новую встречу и обретение; с ужасом и отчаянием наблюдала Джамия за увлечённостью подруги этой идеей, которая противоречила всему, во что они обе свято верили на протяжении многих лет и что пытались проповедовать другим. Любовь не только для соулов? М-да, воистину, вплоть до тех пор, пока не столкнёшься нос к носу с историей, будто сошедшей со страниц книги с легендой об истинных… Что было ещё хуже в сложившейся ситуации, так это то, что они с Линдси оказались в одной лодке в буквальном смысле — Джамия прекрасно знала о тех нежных чувствах к Уэю, которые её подруга оберегала от всех под множеством печатей в своём сердце, частенько думая, какая же это была горькая ирония: обе оказались в ловушке своих чувств к тем, с кем они никогда не смогут быть вместе. Джамия боялась, к чему вся затея с обретением приведёт, потому что её опыт подсказывал — ничего хорошего от соулов не жди, а видеть страдания близкого человека она не просто не хотела — сама мысль о них приводила в странное состояние паники и ярости. На свадьбе, на которую она пошла с Лин и Фрэнком, сама не зная зачем (то ли помучиться самой, то ли, в случае провала, поддержать расстроенную Баллато), она чувствовала себя третьей лишней, при чём буквально. Если Лин жениху являлась близкой подругой, а Фрэнк так и подавно потерянным соулом, который, правда, даже не догадывался о настоящем значении его присутствия на чужом празднике, то кем тогда была она? Жилеткой, в которую можно будет, если что, поплакать? Внутри неё бурлило жгучее негодование, которое она за многие годы практики научилась мастерски скрывать за широкой улыбкой и учтивостью, и когда Джерард подошёл к их столу под руку с Лин, чтобы поздороваться, она не знала, чего хочет больше: разрыдаться от досады от того, как при одном взгляде на него поплыл Фрэнк, будто кто-то выключил в нём последние предохранители, или вылить бокал шампанского, который она с силой сжимала в руке, на этот хорошенький, идеально сидящий на нём костюм, который, как ей казалось, не шёл ни в какое сравнение с её кружевным платьем, раздражавшим её весь вечер. Но она натянула приветливую улыбку на свои подкрашенные ягодной помадой губы и поздоровалась с ним, ведь он был, чёрт возьми, женихом, виновником торжества и истинным Айеро, пусть пока и не догадывался об этом, а она — жертвой обстоятельств, хорошим другом и слишком правильной девушкой. Иногда Джамия ненавидела в себе то, какой её однажды сделало родительское воспитание. И несмотря на то, как скулило внутри неё всё, при виде неумолимо приближающегося обретения двух истинных, как она втайне хотела, чтобы оно сорвалось, дальнейшего драматичного поворота событий она точно не желала и в страшном сне не могла себе представить. Да, в глубине души Нестор надеялась, что ничего не выйдет, вот только та жуткая авария, едва не унесшая три жизни, а затем и ночь в больнице, показавшаяся ей настоящим кошмаром, перевернула всё с ног на голову. Когда позже Джамия смогла спокойно, без лишних эмоций, осмыслить всё, что произошло с ними всеми за каких-то несколько часов, то поняла, что играть с Судьбой можно до тех пор, пока ей это самой не надоест. И недавние события — последнее предупреждение. Обретение, наконец-то случившееся в стенах больницы, почему-то никого из них не осчастливило в тот же миг. Наверное потому, что помимо истинных Фрэнк и Джерард были в первую очередь людьми со своими характерами и целым багажом разочарований и обид, связываемых ими не иначе как друг с другом. Джамия помнит тот взгляд Линдси на больничном крыльце, её слова тогда… Да и разве она пыталась когда-то помешать счастью Фрэнка? Просто не всем везёт по жизни и особенно в любви. Про себя вот она могла точно сказать, что, видно, она так разгневала Судьбу своим своеволием с Тони, как его потом назвала её мама, что теперь ей не суждено в принципе встретить того, кто бы смог ответить на её чувства. Джамия всё ещё считала, что никакой справедливости в распределении истинных нет, потому что если они с Энтони были идеально подходящими друг другу по замыслу Судьбы, то что тогда говорить о прочих случаях… Взять хотя бы Уэя и Айеро. Та драка в больнице была очень показательной — они не просто могут, а обязательно сделают друг другу больно однажды. Это лишь вопрос времени. И его прошло немало. Поэтому сейчас Джамию потряхивало в самолёте до Чикаго, куда она возвращалась лишь для того, чтобы удостовериться, что у Фрэнка всё хорошо — этот засранец перестал выходит на связь слишком давно, чтобы это можно было спустить на тормоза, да и то, как прошла первая за долгие годы разлуки его встреча с истинным, её совершенно не успокоило. В конце концов, она была в первую очередь подругой Фрэнка, той, кому он всегда доверял, так разве у неё нет права на то, чтобы навестить его и просто поинтересоваться, что да как? Примерно этим она успокаивала себя вот уже второй час в пути. Оставалось ещё два с небольшим, а сердце Джамии будто чувствовало какой-то подвох. Мама Фрэнка на любые попытки расспросов о сыне отвечала загадочной улыбкой и расплывчатым: «Он в порядке, милая, не переживай». Но чёрта с два Нестор этого было достаточно для того, чтобы по-настоящему быть спокойной за того, кого она несмотря ни на что продолжала отчаянно любить. Покрепче сжимая в руках свою любимую сумку-баульчик, она мысленно продумывала варианты не вызывающих подозрения причин своего внезапного приезда. Решила остановиться на той, что просто соскучилась, захотела навестить старого друга и заодно наконец нормально познакомиться с его соулом, который, по её мнению, ещё должен был заслужить право называться таковым. И если Фрэнк просто считал себя должным ему что-то и только поэтому продолжал с ним общаться (в чём Нестор, почему-то, даже не сомневалась ни секунды), то уж кто как не она поможет ему поставить мозги на место. До Чикаго оставалось ещё два часа.***
I've looked around enough to know
That you're the one I want to go through time with
Щёлк. Джерард слегка нахмурился, но не стал отвлекаться от своего планшета. Мало ли что там происходит… Явно ничего страшного или требующего его внимания больше, чем раскадровка, которая должна быть готова уже через час, если он хочет хоть что-то внятное показать редакторскому совету. Тихое щёлканье раздалось снова, и теперь он мог с уверенностью сказать, что исходило оно от чего-то за его спиной. Если быть точнее, то от кого-то. Казалось, он кожей чувствовал тихую возню позади себя, краем глаза видел нарочито осторожные шевеления, и понемногу это начинало его раздражать. Он терпеливо продолжил заниматься делом, но от былой сосредоточенности не осталось и следа, а времени на то, чтобы снова погрузиться в нужное состояние, у него уже не было. Поэтому с шумным вздохом отложив стилус, он наконец решил уточнить: — Что ты делаешь? Вместо ответа послышались ещё два многозначительных «щёлк-щёлк». — Зачем ты меня фотографируешь? — недоумённо спросил Джерард, понимая, что Фрэнк даже не собирается в ближайшее время откладывать камеру, направленную сейчас прямо на него. Он лежал на их кровати на спине и держал старенькую Лейку вверх ногами, высунув кончик языка от сосредоточенности. Прямо как полевой фотограф на охоте за редкой птицей. От этой ассоциации, возникшей в его голове, Джерард усмехнулся и устроил подбородок на колено, прижатое к груди. Что-то ему подсказывало, что к работе вплоть до созвона с издательством он не вернётся. — Нет-нет-нет, не меняй положение! Ну Джи-и-и! — возмутился Фрэнк, наконец отнимая камеру от лица с жутко милым выражением лица. Джерард в ответ быстро показал ему язык и встал из-за стола, вмиг оказываясь рядом с ним. — Жалко я не могу посмотреть, что ты там нафотографировал… — Джерард взял в руки камеру, запоздало вспомнив, что она плёночная. — Да слава богу, а то поудалял бы всё, — обижено надув губы, буркнул Фрэнк, но придвинулся ближе к Джерарду, старательно разглядывающему камеру и её немногочисленные кнопочки. — Я правда не понимаю, что ты такого во мне видишь. — А тебе и не надо, потому что это моё восприятие. Может, я хочу распечатать все твои фотографии и обклеить ими стены магазина. — Сущая глупость. — Зато с них на меня будешь смотреть ты. И уже не так тоскливо и невыносимо на работе… — Ты серьёзно? — наконец подняв взгляд на Фрэнка, удивился Джерард. — Ну я же не запрещаю тебе меня рисовать. — Парировал с хитрыми огоньками в глазах Фрэнк. — Откуда ты… Ладно, проехали. Просто… Во мне нет ничего такого, чтобы меня постоянно фотографировать да ещё и втихаря. — Ну это уже субъективщина. Если хочешь знать моё мнение, то на таких незапланированных фотографиях ты настоящий. Именно такой, какой и есть. Свою нервную зубастую ухмылочку будешь показывать фотографам каких-нибудь премий. — Я ещё ничего даже под своим именем не издал, какие премии… И не смотри на меня так. — Это как же? — поинтересовался Фрэнк, аккуратно забирая камеру из рук Джерарда. — Как будто, я не знаю, я Мона Лиза какая-то. Похоже на откровенную лесть. Или же попытку меня соблазнить. — Какой же ты недоверчивый… И, что самое обидное, кстати, даже не допускаешь мысли, что всё это искренне. — Джерард кинул предупреждающий взгляд, но потом смутился. И правда, он действительно привык к тому, что все вокруг становятся милыми с ним, если только им что-нибудь от него нужно. Стало как-то так противно и горько на душе. Интересно, как бы сложилась его социальная жизнь, полноценно обрети они с Фрэнком друг друга гораздо раньше… Теперь это уже было бессмысленно представлять. — Хорошо, если тебе так будет комфортнее, я перестану есть тебя глазами, даже когда ты невыносимо сексуально хмуришься за своим планшетом или дефилируешь тут в одной футболке, торжественно клянусь. — Джерард аж прыснул, на секунду представив, насколько же хватит выдержки Фрэнка с таким обещанием. — Ну а просто верить в тебя мне можно, м? Без каких-либо условий и дополнительных смыслов? — Ты невозможный… — закрыв лицо руками, протянул Джерард. К щекам мгновенно прилила кровь, когда он почувствовал мягкий поцелуй на тыльной стороне ладони. Вскоре и ещё один не заставил себя ждать, теперь уже на другой ладони. Расслабляясь от ласковых прикосновений, щекотливо разлетавшихся по его коже, Джерард думал о том, что, наверное, никогда не привыкнет к подобным нежностям по отношению к себе… Чувствовать, что его безоговорочно любят, до сих пор казалось чем-то нереальным. Скорее, сном, чем его настоящим. То, что он сидел всё это время с закрытыми глазами, Джерард понял, когда услышал улыбчивое: — И когда же снова выглянет солнышко? Это было такое дурачество… Как и последующий бой подушками, и чудом не раздавленная камера, и бесконечные «последний-и-за-работу» поцелуи. Джерарду всё казалось, что он смотрит фильм, в котором герои любят друг друга до гробовой доски и никогда не могут насытиться своими чувствами. Помимо прочего, он писал сценарии и прекрасно знал, что в реальности так не бывает. То, что кажется вечным и идеальным, обязательно когда-нибудь подвергается испытанию, и далеко не все переживают шторм благополучно. Если бы счастливые минуты только можно было разливать по бутылкам, чтобы потом лечить ими тоску и уныние… Если бы он мог навсегда запомнить, каким обожанием и преданностью горели изнутри эти глаза цвета неспелого каштана. Мыльный пузырь их идиллии нарушил будильник, поставленный Джерардом специально за десять минут до рабочего звонка. Напоследок обменявшись торопливыми поцелуями, они разбежались: Уэй к шкафу, чтобы сменить домашнюю футболку на более-менее презентабельную рубашку и мысленно подготовиться к непростому разговору, а Айеро в гостиную, вгрызаться в очередную книгу, время от времени мысленно транслируя в одну светлую, талантливую и жутко не увереннную в своих возможностях голову одну простую мысль: «Всё будет хорошо, ты всех их очаруешь». Впереди у них были ещё все выходные для того, чтобы посвятить их только друг другу…
