tasteless...

Indulgentia

Эта трагедия в трёх актах скрыта от него под занавесом век. «Ну, же приподними. Не будь трусом. Смотри…» Мысли пачкают возбуждённый мозг, бурым пеплом оседая на многострадальных бороздах извилин. Scribere proposui de contemptu mondano «Впервые за столько лет у меня нет никаких сил на тебя смотреть, в чём я, конечно же, боюсь признаться в первую очередь самому себе. Твоя земная оболочка до безобразия безвкусная, но два сверкающих изумруда никак не потонут в этой сточной яме. Впервые мне хочется раздеть тебя, не как обычно. А как было обычно? Я трахал тебя, но, если честно, больше походило на то, что я трахаю себя. Если спрошу, то вспомнишь ли хотя бы раз, когда было приятно? А первый раз?.. Ut degentes seculi non mulcentur in vano «Резкая боль пронзила её, но на смену ей пришли приятные ощущения, разливающиеся внизу живота. Тело горело, просило большего. Она охотно обвивала его ногами, притягивая ближе, вынуждала проникнуть ещё глубже, ещё быстрее.» Нет. Ничего подобного. Тебе было просто больно. В уголках глаз собирались противные солёные капли, которые прожигали мою кожу каждый раз, когда ненароком попадали на неё. Я чувствовал твою боль, но не замечал. Она казалось мне мелочью. Мне. Систематически сблёвывавшему весь свой внутренний мир на бездушный пол. И я не останавливался. А ты сумасшедшая находила в себе силы встать? Начать одеваться? Смотреть на меня сверху вниз, лежа подо мной? Абсурд. Не замечать тебя на таком расстоянии было чуть ли не глупее, чем не замечать кончик своего носа. Впервые мне хочется раздеть тебя по-настоящему. Не содрать с тебя шмотки и выебать, а разорвать эту жалкую шкурку. Пропустить между пальцев нефтяные волосы. Хотя бы раз взглянуть на тебя открытыми глазами. Остановите это. Грязные мысли. Дурное влияние парижских выхлопов…» Iam es hora sugere a sompno moris pravo — Расскажи о своём детстве, — Люцифер медленно разлепляет глаза.

***

Vanity fair

«In the midst of friends, home, and kind parents, she was alone.»

Худые колени, обхваченные тонкими девичьими руками. Комнату освещают вспышки молнии и догорающие свечи. Эта глупая девчонка опять плачет. Ветер ломает дерево, роняет его в грязную лужу. А она жадно втягивает носом ледяной воздух, лишь бы только не зарыдать громче даже на пол децибела. Короткий стук в дверь, которая следом распахивается. Для приличия. — Ости, дорогая, — низкий женский голос. Девочка закусывает губу и неспешно разворачивает корпус в сторону источника звука. — Мама…? Женщина осторожно заходит, закрывая за собой скрипучую дверь. Лицо её — размытое пятно в темноте, на котором смазаны немногочисленные эмоции. Она садится на кровать и накрывает ладонями ледяные руки своей дочери, виновато пытаясь согреть их остаточным теплом. — Такой должна быть истинная леди, — её тихий шёпот гипнотизирует, уши перестают слышать стихию за окном, — помнишь ли ты чья кровь в тебе течёт? Ости кивает. Каждый день вынужденный произносить одно и тоже язык немеет, намертво присыхает к нёбу. Она здесь не для того чтобы говорить, она — слушатель. — Умница, дочка, — женщина высвобождает её руки и гладит по волосам. Довольная своей работой мать встаёт. Её малышка превращается в девушку, леди, первоклассную демонессу. Дверь закроется снова, а Ости упадёт на кровать и устало выдохнет. Свет поглотит темноту, и ночь дипломатично уступит утру своё место. Она ненавидит открывать глаза, ведь это значит, что всё начнётся заново. Будут какие-то приёмы, уроки, правила. Корсет сдавит талию, вынуждая рёбра потесниться. Прогуливаясь по саду, она услышит басистый голос отца, обращённый не к ней. Он опять беседует с кем-то и не замечает её. Плевать на него. Истинная леди не демонстрирует свои ненужные эмоции. Истинную леди не пугает тень. Всё равно предмет его разговоров станет ясен Ости в этот же вечер, когда она окинет взглядом владения короля ада. Но в душной комнате ей откровенно скучно. Родители испаряются среди чьих-то юбок и крыльев, оставляя её в одиночестве. «Вот сейчас ты в том мире, к которому мы тебя готовили, не урони лица, юная леди». «Vanity Fair is a very vain, wicked, foolish place, full of all sorts of humbugs and falsenesses and pretensions.» И она будет сохранять холодное равнодушие, скрывая ото всех свою скуку. Ровно до того момента, пока не привяжется какой-то недомерок-приставала. Он выделяется на фоне пляшущих картонных фигурок и дико раздражает своей живостью. По маске потянется сеточка первых трещин. Впервые кто-то злит её так сильно, что она не в силах это спрятать. — Привет, впервые вижу тебя здесь, — надо же, сын виновника торжества заговорил. Снизошёл до приветствия? Какая честь… — Потому что я здесь впервые, — Ости звучит вяло, внутри всё сжимается, и демонесса судорожно хватает руками края рассыпающейся маски, — Меня зовут Ости. В ответ он пробурчит своё имя, словно оно должно стать для неё каким-то открытием. О нет, солнышко, ты разочарован? Неужели я оказалась такой же скучной, как и весь этот аристократичный сброд? Какая досадная неожиданность… Под совершенно дурацким предлогом она отлучится из зала. К чёрту вас всех. Ах, да вы уже тут… Свежий воздух беспощадно ударит в лицо. Ости дышит. Этот идиотский вечер, чудаковатый мальчишка. Может быть… он просто случайно перепутавший двери местный сумасшедший? «Сынок сатаны? Это ты-то?.., а где тогда твои ниточки?»

***

Born this way

«Was it all too much? Or just not enough? Зачем ты спрашиваешь меня об этом? Я презираю и восхваляю тот злосчастно-прекрасный вечер, когда мы впервые встретились, одновременно. Ещё задолго до того, как привычная жизнь рухнула, словно карточный домик, ты сломал меня. I will not die, I'll wait here for you In my time of dying Я умирала, а ты ворвался на похороны и бесцеремонно перевернул мой гроб. Выкинул из объятий деревянных тесных рамок. Вынудил жить. I can see my life passing me by Годы тянулись мучительно долго, но мимо. Любая бессмыслица становится нормой, если ты занимаешься ею регулярно. И моя полудохлая жизнь уныло плелась позади всего происходящего. До твоего бездумного обращения скрывать свои эмоции было проще простого, ведь мне попросту нечего было скрывать. До сих пор не пойму: была ли я ангельски чистой или незамысловато пустой? On this bed I lay Losing everything Знал бы ты, как я ненавидела одно твоё существования теми холодными вечерами, когда слёзы лились больше небеспричинно. Они были такими горячими и согревающими. Правда, меня кидало из крайности в крайность. От абсолютной бесчувственности к способности чувствовать сразу за двоих. В один момент мы поменялись местами. Каждый раз, когда тебя нещадно пиздит твой элитный папаша, от раздирающей боли я готова лезть на стену. И будет легче, если ты останешься уверенным в моей к боли совершенной непричастности. Ори на меня, трахай до звёздочек из глаз, делай, что хочешь, если от этого загнанное сердце не перестанет биться. А оно бьется. Сильно, быстро, пытаясь наверстать упущенные годы бездействия. Зачем ты испортил старания моей матушки? Зачем обрезал марионетке удерживающие её полупрозрачные ниточки? Даже крылья не помешали мне хорошенько шмякнуться прямо на том самом балконе. Дальше были наши нечастые встречи. Неумелые поцелуи. Мы исследовали друг друга так долго и упорно, и тебе нравилось делиться болью, хоть ты никогда не признавал этого.» I feel alive when you're beside me

***

Mein Schatz

Ist die Maske, wenn sie fällt

— У меня есть для тебя подарок, принцесса…-