Почему любовь к тебе должна быть самым большим риском, который я брала на себя?

      Ветер приятно щекотал оголенную шею, на которой болтался кулон с маленькими крыльями, подаренный Дино, а солнце припекало мою макушку. Ангел, еще раз взглянув на меня своими голубыми бездонными глазами, словно океан, скрылся в водовороте, шепнув напоследок: — Осталось немного.       «Осталось немного, Вики», — подтвердила я и, тяжело вздохнув, словно перед важным экзаменом, призвала водоворот. Сегодня я опять увижусь с мамой, но не для пустого разговора. Ангелы и другие непризнанные, что хотели когда-нибудь стать ангелами, были готовы пойти на что угодно, выполнить любой приказ, быть услужливыми невзирая ни на какие запреты и правила, только лишь бы мельком взглянуть на серафима и понадеяться, что сами когда-нибудь сами смогут добиться такого же расположения и такой же власти. Но все это не походило на меня, хоть я и была готова стать ангелом. Сегодня, именно в этот день, я должна была перестать быть непризнанной и наконец-то встать на одну из сторон, и сомнений в том, какую из них я займу, не было. Как минимум у Дино точно. Я же просто знала это, как должное. Знала это еще давно. Что-то щелкнуло внутри, когда я впервые увидела ангела в водовороте, который приветливо улыбнулся мне и поделился своей доброй энергией, которая по сей день не отпускает меня. Я чувствовала себя ангелом: как в душе, так и внешне, если не считать серых крыльев за спиной. От макушки до кончиков пальцев на ногах я чувствовала себя ангелом. Я почитала правила... ну, старалась почитать. На мой взгляд, у меня выходило отлично. Я делала добрые поступки, не давала тьме даже на минуту преобладать надо мной... думала, что не давала.       Дино всегда говорил, что подобное чувство ты ощущаешь, когда осталось недолго. Чувство, раздирающее тебя изнутри, говорит о том, что ты становишься на одну из сторон; оно подтверждает, что твоя душа готова. А сегодня и сам парень подтвердил это. Он был страшно рад, ведь не мог сдерживаться еще дольше, несмотря на свою ангельскую сущность. Не раз шутя говорил, что вот-вот, и больше не остановится на ключице. Он обычно проводил кончиками пальцев по моей щеке, придвигаясь ближе к лицу, так близко, что я уже могла улавливать его аромат, но так и не смел касаться губами моих губ. Он рассказывал истории, говорил, что вот-вот все изменится. Изменится в тот день, когда крылья перестанут быть серыми и обретут истинный облик — ангельский. Он был уверен, что они обретут его оттенок. Парень смотрел на меня глазами, излучавшими тепло, и под этим родным взглядом я ощущала себя в безопасности, в маленьком защищенном мире. Я была готова посвятить себя ему полностью, но это не воплощалось в реальность, ведь Дино — ангел, а ангелам не свойственно нарушать запреты.       — Мама, — я поправила белый воротник на своем платье, что слегка завернулся, и распрямилась, глядя на белую спину Ребекки. Халат серафима закрывал тело, не оставляя на нем ни малейшего изгиба. Она стояла лицом к фреске и разглядывала ее, упорно игнорируя мои слова. Она же точно знала, что я приду, зачем тогда намеренно делает вид, что меня здесь нет?       Но, к счастью, молчание длилось недолго, прелюдий быть не должно, серафим была занята и долго разговаривать со мной явно не планировала, поэтому не пыталась выдерживать длительных пауз. Мое обращение в создание небесное не должно было длиться долго, это скорее формальность. И, учитывая, что я дочь серафима, то могла пережить это обращение не одинокой болью в спине в комнате с сидящей подругой рядом, а с собственной матерью, хотя это является одним из запретов для непризнанных, но я ведь больше не серокрылая девушка, умершая в автокатастрофе, а ангел, почти им стала, почти высшее олицетворение покоя. Я видела маму всего пару раз. Наши встречи всегда носили официальный характер и не отличались теплотой, к чему я уже привыкла.       — Твое тело готово, Вики. — женщина наконец-то развернулась в мою сторону, но даже не одарила приветливой улыбкой, хотя в такой-то день можно было расщедриться. Она была ангелом, но своим поведением не слишком-то показывала это. Впрочем, почти как и ангел Фенцио.       Я знаю, что мое тело готово. Чувствую тянущую, но приятную боль в лопатках. Приятная она от осознания, что я перестану быть непризнанной. Наконец-то серые крылья отпадут и на их месте появятся ангельские приспешники, наконец-то я перестану быть непризнанной Уокер. Серафим обошла небольшой стол, разделяющий ее от меня и приблизилась совсем близко ко мне. Она положила ладонь на мою щеку, задумчиво заглянув в глаза, а ее брови уползли вниз. Я вздрогнула от столь непривычных для нее проявлений нежности, но ее это ничуть не смутило.       — Ангел... — она задумчиво провела рукой по моей щеке, отчего я еще больше напряглась, — приносящий благодать и покой... у каждого есть две стороны, дорогая.       Женщина отвела руку, а затем завела обе назад, скрестив их между собой. Наклонив голову набок, серафим сделала несколько шагов назад, а взгляд продолжал быть задумчивым, что немало пугало меня.       — Мама... — но мне не дали продолжить.       — Ты же знаешь, что ангел — это воплощение чистоты души твоей, воплощение света, Вики. Ты должна была быть моим воплощением, моей плотью и кровью...       Я кивнула, соглашаясь, и между тем сглатывая образовавшийся ком в горле. Спина перестала ныть, от чего я почувствовала легкое физическое облегчение, но крылья так и не думали менять цвет. Я расправила плечи и неуверенно повернулась назад. Нет, не показалось: они все еще серые и слишком маленькие.       — Ты не должна была поступать так опрометчиво, не этого я от тебя ждала.       Она будто бы специально тянула, даруя мне все большее волнение. Почему нельзя обойтись без этих никому ненужных предисловий и перейти сразу к делу? Разумеется, свои мысли я оставила при себе, а сама покорно продолжала стоять и слушать.       — Но я не... — в рвении вставить законное слово, я попыталась возразить, но палец, неожиданно поднявшийся в воздухе, заставил резко умолкнуть. А недовольный вздох и вовсе отрезал всякие попытки.       — Ни бокал Глифта, ни гнусные мысли, и даже ни желание кому-то навредить... — она опустила глаза вниз, а руки все еще были заведены за спину, — ни что из этого не остановило бы процесс, но в итоге, — мама оперлась о край большого светлого, как и все здесь, стола, — ты умудрилась навредить себе.       Сердце, которое едва колотилось, мигом ушло в пятки, а в груди разгорался нешуточный шторм. Истерика уже подступала к груди. Еще чуть-чуть, и я не выдержу, не смогу выслушивать ее слова.       — То темное, что поселилось где-то в глубине тебя, растет, моя милая, — она снова встала и приблизилась, будто готовясь нанести решающий удар, — ты больше не порождение добра.       — Выслушай меня, прошу, — слезы, которые я пыталась сдержать, честно пыталась, прыснули из глаз, и я уже была не в силах остановить этот поток. Нервно сглотнув, я продолжила пытку, — я не понимаю, — я видела по ее глазам, что она хотела возразить и в любой другой ситуации я бы позволила, но не тогда, когда на кону стоит моя судьба, — я никогда не пропускала занятия... Ни разу, — чуть громче подчеркнула я, — я выполняла все требования ангела Фенцио, не приближалась к Дино даже невзирая на то, что хотелось. Я слушала тебя и... даже не пила этот чертов Глифт! — докоснувшись до губ, я опустила глаза вниз.       Ее горькая улыбка, которой она наградила меня, совсем не утешала. Она лишь внушала неутешительные прогнозы.       — Вики, — женщина притянула мой подбородок прямо к ней, заставив посмотреть в ее глаза, — ты забываешь одно маленькое «но», которое пытаешься скрыть, и действительно тешишься надеждой, что я ничего не увижу и не пойму, а потом спокойно позволю тебе стать ангелом? — она резко отдернула руку и раздосадованно улыбнулась, — ты пытаешься скрыть это даже от собой себя, и в любом другом случае это сработало бы, но не передо мной и не в этот ответственный день. Их не обманешь, — она мягко кивнула в сторону серых крыльев, что покорно держались у меня за спиной, даже не шелохнувшись, — Глаза могут соврать, но чувства, что сидят внутри тебя, ты не обманешь. А так хотелось бы, не так ли?       Прикрыв глаза, я мысленно вернулась в кабинет учителя Геральда.       — Вы же... как никто другой знаете, чем мне это может грозить, — я покачала головой, отойдя от стола Геральда, решительно готовясь уйти, но демон задержал меня.       — Никто не узнает. Все закончится, даже не успев начаться, — учитель школы своими серыми глазами пепелил меня изнутри и внушал призрачное доверие, но я-то знала, что демонам нельзя верить.       — Но почему я? — ткнув пальцем в грудь, я удивилась собственной смелости, но даже и не думала прекращать, — я... не обязана делать что-то ради него.       — Не обязана, верно, — учитель задумчиво взглянул на меня, — но ты не в силах подвергнуть его опасности, разве я не прав?       Щелчок, и больше я не вижу свою мать, зато прекрасно вспоминаю разговор, состоявшийся незадолго до сегодняшнего дня.       Вечереет. Я стою возле статуи Немезиды, которая всегда казалась мне живой, готовой вот-вот заговорить. Будто минуту назад она двигалась, а сейчас замерла и превратилась в вечную глыбу. Прохладный ветер окутывает мое тело, от чего я невольно поежилась и обвила себя руками. «Что я скажу Дино?» — шепотом произнесла я сама себе, обернувшись на свои серые крылья, которые должны были обратиться в белоснежный ангельский цвет, но так и не сделали этого. Тихонько подойдя к статуе, я сползла вниз и прижалась к холодному камню затылком.       — У погибели твоей один глаз голубой, другой-красный.       Статуя прошептала это точно заклинание, вот только я совсем не испугалась, потому что уже привыкла это слышать. Безэмоционально посмотрела на нее, а потом вовсе прикрыла глаза. Паника в груди разрасталась, и я не знала куда себя деть, куда пойти, чтобы унять душащую тревогу внутри. Все, чего я хотела — перестать быть никем. Перестать слышать «непризнанная» в свой адрес. Хотела наконец-то обвить Дино руками и повзолить ему поцеловать себя, но вместо этого я чувствовала всепоглощающую тьму. Поддалась греху, а теперь раскаиваюсь самой себе. Я пыталась побороть в себе это. Билась руками от горя о ледяные стены коридоров, пока никто не видит. Готова была умолять кого угодно, пусть даже самого Шепфу об избавлении от этого груза в груди. Задыхалась каждую ночь в попытках выгнать из своей головы тьму, но не получалось. Может, все дело в том, что я рождена лишь по подобию их и не вольна быть твердым стержнем, как это делают законно рожденные ангелы. Мурашки тем временем побывали на каждой клеточке моего тела. Холод не давал погружаться глубже в мысли, потому что все сильнее овладевал мной, а шквал ледяного ветра обрушился без предупреждения. Я понимала, что он поблизости.       — Почему... — я открыла заплаканные глаза и опустила голову вниз, чтобы слез не было видно. Едва ли это поможет, но попытка того стоит, ведь лучше навсегда исчезнуть, чем дать ему увидеть что-то в моих глазах. На горло себе наступлю, но не покажу, — почему ты продолжаешь мучить меня? — я старалась говорить тише и как можно безразличнее, будто бы самой себе, но позади себя услышала шаги. Знала, что появится, — мне ведь обещали...       — Еще не привыкла к тому, что демоны не сдерживают обещаний, Уокер? — тихий бархатный голос раздался справа от меня, от чего по голове пробежалась новая порция мурашек. Хотелось бы, чтобы голос принадлежал этой каменной Немезиде, но, увы.       — Я сделала все, о чем он просил, — прошептала я так тихо, но и это не ускользнуло от его ушей, — рисковала собой во имя тьмы, глупая... — высохшие глаза уже не испускали новых слез, внутри выжгли дыру и не осталось ничего, кроме пустоты и ненависти, — а взамен попросила не трогать мою душу.       — Ты сама...       — Ты присвоил ее! — встав, и не дав ему закончить, я толкнула мужчину в грудь, от чего тот даже не пошелохнулся.       Его темно-красные, почти черные, глаза выражали полное безразличие, а лицо ничем не отличалось от лица застывшей Немезиды. Ни капли сочувствия или раскаяния я в них не увидела.       — Не смей, — он резко схватил мое запястье, заставив меня сравняться с ним, и задержал его в воздухе лишь на секунду, прежде, чем откинуть, словно мешавшийся камень на дороге.       И он больше не стал говорить. Холод постепенно отступал вслед за ним, оставляя после себя сначала приятную прохладу, а затем и вовсе возвращая тепло, вот только душа — если она все еще была в этом теле — больше не хотела впускать его.       — Влюбиться в тебя было так легко, — прошептала я вслед багровым крыльям, — но почему никто не предупреждал, что любить тебя — так сложно?