Коломбина

      Он редко спит. Наверное, поэтому тени по углам такие явственные и реальные, такие живые. Они что-то шепчут ему, стонут, захлёбываются кровью. Хриплые звуки напоминают ненастроенную волну радио, шипящую и режущую слух. Джокер кривится и встаёт с кровати.       Готэм омерзительно ясен ночью. Это не идёт его нуарной натуре, Готэму ближе чернота, звенящая мгла, дождь и слякоть под ногами. Так он смотрится живым.       Виски обжигает горло, попадая в желудок, вызывает урчание и чувство голода. Джокер давится смехом. Голод. Он сидит у него в голове, его оттуда не достать медицинским скальпелем, шоковой терапией, монотонным диалогом с психиатром. Это штамп, напоминание о текущей по венам жизни. Голод извечен, он любит изводить его, и живётся с ним намного легче и приятней.       Но тени в уголках не дремлют, они наблюдают пустыми глазницами за клоуном, и у одной из них привычно-странное лицо, Джокер видел его, давно, ещё до…       — Птичка залетела в клетку… Что смотришь, крошка? Хочешь убить меня, да? Да?! — снифтер летит в каменную, пористую стену. Подходя к ночному кошмару (скажи кому-нибудь, что они у него есть — не поверят), Джокер не замечает острого осколка в босой пятке. Он отвык от боли, и привычка остерегаться её давно пропала. Тень хмыкает. У неё в руках глок сорок два, она смотрит на него пытливо и самоуверенно, гладит рябую рукоять и улыбается.              Гэс допивала остывший чай, откусывала от сухого пончика голодными кусками, давилась крошками. Ей хотелось заесть то противное ноющее чувство внутри. Ей хотелось больше вообще ничего не ощущать. Голова шла кругом, в висках били молотки, а пот выступал блестящими каплями на высоком лбу. Мозг решил поиздеваться, ему недоставало страданий, он подбросил перед глазами ночные воспоминания о клубе и о ноже Джокера с каплями крови. Монти подползал к ней по кухонной плитке, с его лица свисали оставшиеся клочья срезанной кожи, он хохотал от боли и безумия. Пончик поднялся к глотке, челюсти свело, жар окутал всё трясущиеся тело. Гэс сползла на пол, на четвереньках попыталась дойти до ванной, но рвота застала врасплох. Пульсировала одна точка, одна единственная, сигнализирующая об опасности, о скоропостижной смерти, о Джокере. Когда приступ рвоты прошёл, а она кое-как пришла в себя, умывшись и вытерев тошнотворную картину абстракционизма, в дверь постучали. Тихонько, робко, будто боясь нарушить полуденный сон. Она не решалась двинуться с места, и только знакомый голос — до слёз тёплый, закатный, почти что родной — вывел из анабиоза, заставил хоть как-то двигаться.              — С тобой всё нормально? Выглядишь не очень.       — Ты всегда умел делать комплименты, Палмер.              У него розовая кожа, веснушки и белые волосы. Он молодой, красивый, подкаченный и готовый на всё ради неё. Гэс пытается отделаться от мысли, что ему здесь не место, потому что пока Ирл сидит рядом на застеленной кровати, ей спокойной и легко. Кажется, что воздух свежий, принесённый из парка, а лучше — из леса; что солнце светит ярко-ярко, не ослепляя, ласково купая её в этой непривычно осенней неге. Палмер смотрит на неё, смотрит и молча улыбается — с его улыбкой не сравниться Фросту. Про Джокера она старательно забывает на время.       — Почему не звонила ни разу? Не отвечала на смс? Я беспокоился.       — Новая работа, сам понимаешь. Кручусь как белка в колесе…       — Отговорки. Помнится, раньше ты трезвонила среди ночи, чтобы рассказать о концовке сериала, или как Харриент достала тебя с расспросами обо мне. А сейчас…       — Всё по-другому. Просто поверь, окей? Я ничего от тебя не скрываю, Ирл…       — Когда ты так говоришь, то я начинаю подозревать, что всё не так, как ты хочешь это показать. Я прав?       — Наверное. Но, не будем. Ты ведь не за этим пришёл, верно?       Он соблазнительно закусывает губу, ему нравится игривый тон подруги, нравится, как она тяжело дышит. Вот только тяжесть в груди Гэс вызвана не возбуждением, а тревогой — она беспрерывно злится, ей хочется закричать, завыть. Всё изменилось так резко, так обрывчато, она и не поняла, когда рассудок заволокла красная пелена ненависти. Куда делась прежняя лёгкость? Небо заволокли пушистые облака — она же видела их рваные острые края. Палмер тянулся к ней, а она отползала всё дальше к краю, она видела его истинную сущность. Она видела вместо него Джокера. Готэмский клоун с силой притянул к себе, прижал так крепко, что кости в позвонках хрустнули. В мертвенно-голубых влажных глазах извивалось её отражение. Он был так близко, на потрескавшихся губах горело его дыхание. Он поцеловал. Языком провёл по нижней пухлой губе, она последовала его примеру — привкус металла и соли. Гэс, от отчаяния и злости, вцепилась зубами в клоунскую плоть. Он не одернул её, не зарычал от боли, лишь сильнее стиснул объятия, тисками лишал её воздуха, а тот вонял мылом и блевотиной. Начинало казаться, что мистер Джей впитывает в себя её тело, поглощает его, показывает своё могущество и неотвратимость.              Гэс распахивает глаза. Перед ними кусочки завтрака, желудочный сок, кафельные квадратики. С трудом удаётся встать на колени, осмотреть кухню и понять, что всё творилось у неё в голове. Духовное утомление забирает последние силы. Сколько ей удастся продержаться? Неделю-другую, а потом неожиданный конец? На её руках медленно заживают раны от лезвий, они напоминают о возможности — иногда упущенной, но всё-таки возможности закончить всё на своих условиях. Она не верит в Бога, в судьбу, в провидение, она даже не верит в себя. По чёрным коридором за руку ведёт обязанность — стерва, получившая от слабачки каплю крови на дьявольский договор. В Дьявола, кстати, она тоже не верит, хотя он реальней остальных. Реальней её.       Гэс отмывает красную щёку, наспех вытирает лицо засаленным полотенцем. В коридоре валяются разбросанные ночью вещи — она надевает их, не заботясь о чистоте и свежести. Сейчас главное найти хотя бы одну маленькую зацепку, щепочку, с помощью которой продолжить дело. Эта щепка закопана на городском кладбище, и Гэс направляется туда.       Погода изменилась со скоростью ветра. Ясное дневное небо заволокли привычные тучи, ближе к могильным плитам начинался скупой дождь. Осень копила всё к концу ноября, наверное, жаждала устроить фееричное прощальное шоу. А может выдохлась? К чёрту осень.       Серый гранит. Его здесь много, он повсюду, растёт из земли точно грибы. Сколько из этих серых гранитов возвёл Джокер? Собственноручно и хладнокровно. Помнит ли он их имена? Зачем ему это, глупышка?       Их похоронили двенадцать лет назад, в один день, рядом, будто уложили спать. В то утро шёл снег. Это был декабрь. Или январь. Гэс не желает помнить, а прочитать на надгробии мешает пелена на глазах. Здесь она особенно плотная и мутная. Воздух наполнен молчаливой святостью, тишиной, шумит в отдаленье крона дуба. Она хорошо запомнила его могучие ветки. Мечтала, чтобы одна из них свалилось ей на голову. Дуб жалостливо зашуршал, с уже изрядно мокрых веток сорвались оранжевые листья, плавно приземлились на гнилую траву. В детстве Гэс думала, что это они разговаривают с ней таким способом. Дядя, кажется, тоже так думал, поэтому вслушивался особенно чутко.       Впитать эту боль просто — она собирается землистой жижей под ногами и проникает в вены и артерии. Она обещала быть сильной. Обещала на этих могилах, клялась жизнью. Отступать уже поздно, она должна довести дело до конца, должна добраться до цели. Должна убить Джокера.