Сто двадцать ударов в минуту

      Уголки страниц в учебнике по прорицаниям затёрлись так, что пальцы под ними почти просвечивались. Отнюдь не от любви к предмету приходилось перечитывать его по несколько раз, а в точности наоборот. Гермиона питала искреннее отвращение ко всему, что подразумевало под собой гадания, глупые стеклянные шары и несуразные картинки на кофейной гуще, но она не была бы собой, не мучая книгу до состояния тряпки в попытке вызубрить хотя бы устную часть предмета, раз предрасположенности к предсказаниям в запасе не оказалось. Наконец в её спальне в Башне старост стало блаженно тихо — никаких тебе звуков лязгающего стекла и тошнотворного гойловского смеха, только шероховатость бумаги и её пьянящий запах. Та самая, облизывающая затылок, тишина. Без сожалений и боли в воздухе, напоминающая заслуженный покой.       Пуховое одеяло приятно согревало оголённую кожу: одна лишь тоненькая ночная рубашка так себе справлялась со своей задачей. Рядом светился Люмус, а на другом краю кровати сладко спал Живоглот, и жизнь как будто бы налаживалась: ни скрывающегося зла, ни подонков за углом. Только лучшие друзья и любимый человек. Целая половина учебника оказалась позади за каких-то пару часов, оставалось ещё столько же и долгожданный сон, в котором, скорее всего, снова появятся Гарри, Рон, Джинни и сама Гермиона, отмечающие её минувший день рождения. В настоящем, к огромному сожалению обоих Уизли, празднование пришлось перенести на пару недель, поскольку гриффиндорская команда по квиддичу во всю готовится к грядущему матчу Гриффиндор-Слизерин. До него остаётся всего лишь месяц, из-за чего тренировки увеличились по времени и продуктивности. Конечно, все трое протестовали по этому поводу, в один голос заявляя, что всё в порядке и чувствуют себя замечательно, попутно сваливаясь с ног от усталости прямо на ходу. На слова Грейнджер: «Ничего не хочу слышать! Переносим и точка! Вы еле слова связываете!» покорно замолчали и смирились с необратимостью ситуации. Рон дольше всех заверял, что всё это чушь и праздник должен состояться, но, в конечном итоге, слава Мерлину, хватило злобно-строгого взгляда в ответ на триста пятьдесят восьмую просьбу изменить решение. Утро девятнадцатилетия началось прямо, как в фильмах про подростков, которые она смотрела всё детство с родителями по телевизору. Джинни ворвалась в спальню, стреляя магловскими хлопушками, Гарри зашёл прямо за ней со стопкой красиво упакованных коробок с подарками, а Рон замыкал, балансируя в руках большой, украшенный свечами, шоколадный торт. Это был день рождения её мечты, в котором единственным желанием, задувая свечи, оказалось — стать свободной и глубоко расслабленно вздохнуть. Жить полной грудью и радоваться любой мелочи. Мысли же материальны, правда? Гермиона улыбнулась нахлынувшим воспоминаниям, как тёплым лучикам солнца на замёрзших щеках, и взглянула на часы. Ещё нет одиннадцати вечера, значит до первого сонного зевка, вероятно, успеет закончить вторую половину прорицаний. Макгонагалл, в связи с восстановлением Блейза в должности старосты, снова решила назначить совместное патрулирование на воскресенье вместо субботы, что стало буквально подарком с неба, потому что именно сегодня она была совершенно не готова пересекаться с кем-то со змеиного факультета. Как и к их сборищу буквально десятью ступеньками ниже, вообще-то. Пирушка по этому поводу была очевидна, но Башня является пристанищем не только для Забини, а для других людей тоже, и слушать до глубокой ночи их дурацкие шутки и отвратительный гогот — сомнительная колыбельная, не говоря уже про перепалку под конец вечеринки, подумала она. Этот момент, на самом деле, даже насторожил. Грейнджер особо не слышала, что именно стряслось, но интонации Блейза, с какой он произносил фамилию Малфой и голос его самого, удивилась, а после… заволновалась? «Нет, конечно. Просто очень интересно, что такого могло между ними произойти.» — оправдание не убедило бы даже Живоглота. Скорее, такую реакцию можно обосновать её непосредственными участниками, ведь не редкость, когда эти люди вступают в какой-либо конфликт, случается неприятность для окружающих. Резкая тишина поставила точку в бурном споре, будто в гостиной никого не было вовсе. Она гадала, что же такого произошло, что стало точкой отсчёта, но как можно быстрее старалась прогнать подобные мысли прочь, ведь всё-таки правильная девочка и не станет лезть в чужие дела… Всё — брехня, Гермиона действительно не хотела ввязываться во всякое, что имеет фамилию Малфой или любое, хотя бы косвенное, отношение к её носителю. Она остерегалась его и его влияния, как хренового пламени. «Прочьпрочьпрочь.» — слегка мотнула головой, словно стряхивая упавшую на глаза прядь. В голове снова — принудительно — заплясали картинки того самого утра в день именин. Они согревали всё тело изнутри, сменяясь друг другом, как в фотоальбоме. Взгляд сам упал на стул подле рабочего стола, точнее на чёрную кожаную сумку с изящной золотистой буквой «Г», которую она так и не осмелилась достать из упаковки — боялась испачкать или того хуже — поцарапать или порвать. Нынешняя гермионина сумка под грузом стольких лет превратилась во что-то нечто больше напоминающее груду старых обрезков ткани, чем единую вещь. В планах было купить новую сразу, как родители вышлют немного денег, но Уизли решил действовать наперёд и оказался, как нельзя, прав. Сюрприз ввёл в счастливый ступор, полное неверие, потому что, как только она раскрыла коробку, узнала содержимое с витрины самого дорогого магазина кожаных изделий Хогсмида — «ДибЛи», то было их новой коллекцией к приближающемуся Рождеству. Грейнджер никогда не питала слабость к шоппингу, но «ДибЛи» славились идеальным сочетанием крупицы роскоши и капельки минимализма в своих работах, и, конечно же, баснословными ценниками. Поэтому увидеть воплощение маленькой девичьей мечты в собственных руках, ощущать его тепло под пальцами казалось чем-то нереальным, несбывшимся. А если описывать подробнее — восторженный визг почти выбил окна в спальне и пустил трещины по длинному зеркалу. Подарки от Джинни и Гарри — чёрное короткое платье и набор новых перьев с чернилами — только добавили масла в огонь, отчего Грейнджер, пребывая в максимального уровня сумасшедшей эйфории, даже пропустила субботний факультатив, до самого вечера любуясь подарками и попивая с друзьями сливочное пиво прямо в Башне старост, которое Джинни каким-то образом пронесла в школу мимо Филча. Каждая картинка излучала невероятное тепло и вырисовывалась настолько чётко, что ещё чуть-чуть можно будет дотронуться, но время от времени на изображении в голове появлялись помехи, точно на неисправном телевизоре. Что-то пыталось протиснуться в мозг, заслонить собой весь обзор, просило уделить внимание и ей. Она чувствовала веяние черноты, приправленной напряжением, темнотой, пыталась не дать мраку одержать вверх, не хотела смотреть на ту свинью, подкинутую скрытой частью себя. Прорицания уже некоторое время отошли на второй план, глаза без толку бегали по строчкам, совершенно не обрабатывая информацию, буквы потерялись в лёгком тумане. Гермиона прикрыла глаза, изо всех сил отгоняя прочь наступающее нечто с полупрозрачным образом того, чьё имя начинается на Д, а заканчивается на О. Беды, идущие с ним в комплекте, опускаются на макушки каждого, кто пересекался с ним хотя бы издалека, даже мысль проносится буквально смерчем, засасывая всю жизненную энергию. Хочется — точнее, жизненно необходимо — избежать заражения смертельной чумой, которая вонзает свои острые когти в мозг сразу, как ей удаётся пробраться в твой мир. Снова борьба. Как будто кто-то ломится в закрытую тобой дверь, тарабанит по дереву, а тебе остаётся лишь прислониться к ней спиной и надеяться, что та выдержит, чувствуя каждый толчок собственными лопатками. Удары всё реже и реже, легче и легче. Торжество победы уже дышит прямо в затылок, пока неизвестного происхождения тихий, нежный звук, не вырывает за тиски из сонной бездны слишком грубо. Глаза настороженно распахнулись, оглядывая комнату. Органы напряглись все разом, как по команде, вплоть до пальцев, в момент схватившие палочку. Никого. Одна. Почистила горло, ругая себя, непутёвую, за такую бурную реакцию на разыгравшееся воображение и заставила опустить глаза в книгу, которую давно пора бы уже закончить. Предпоследняя строчка страницы по каждому слову выжигалась на стенках черепной коробки и слова «…для предсказания по ладони вам понадобятся…» подходили к своему логическому завершению, когда внезапно, появившееся из ниоткуда, что-то не закрыло собой обзор практически полностью. Понадобилось добрых пять или даже семь секунд, чтобы разглядеть и, в конечном итоге, осознать. Теперь пергаментные крылья чётко выделялись на фоне учебника такого же цвета, потому что… Она узнала эти крылья. Узнала эту птицу. Ужас наполнил чашу до самых краёв, не переставая лить-лить-лить. Дрожь покрыла каждый участок кожи, будто температура в комнате упала до минуса тридцати, не меньше. Глаза расширились до размеров галлеона от ядовитого, пробирающего страха. В миг учебное пособие перестало иметь какую-либо ценность — кто бы поверил? — и полетела с кровати куда-то на пол со скоростью снитча, лишь бы подальше, лишь бы это оказалось глупой паранойей или видением от недостатка сна. Бедный перепуганный Глотик не оценил столь неожиданной смены настроения и риска попасться прямо под тяжеленные «Прорицания», с громким шипением спрыгивая с кровати. Когда книга уже валялась где-то за пределами поля зрения, птичка запорхала над макушкой, легко колыхнув кудрявую прядь тонким ветерком из-под крылышек, и наконец приземлилась на обнажённое бедро, раскрываясь. Порыв сжечь записку к чёртовой матери сразу же, как та показалась, замигала красной лампочкой в голове, мол: внимание! опасность! Инсендио почти соскочило с губ, слетело с языка, но алый сигнальный огонь вдруг побледнел, когда в тени яркого света палочки на пергаменте показались чёрные линии чернил. Проснулось оно. Знаменитое грейнджерское любопытство, будь оно проклято. Сие качество вот-вот заживёт в ней своей жизнью и станет самостоятельной личностью такими темпами. Здравый смысл и желание глянуть содержимое лишь одним глазком в данную секунду сражались в поединке на мечах. Выживет сильнейший. «Ни за что в жизни я не ввяжусь в это собственноручно» против «А вдруг что-то важное? А если там послание от Макгонагалл? Или Слизнорта? Или…?» — Извечная борьба, которая, казалось, собиралась помахать ручкой на прощанье, в кои то веки, в очередной дурацкий раз, поймала на мушку тогда, когда совершенно не ожидаешь подвоха. Угадаем, кто выиграл в схватке? Ком в горле вырос до размеров огромного кулака, а озноб так не унялся. Напротив: пальцы затряслись сильнее, словно в конвульсиях, даже когда Гермиона сжала спасительную палочку и медленно, с максимальной осторожностью, поднесла зажжённый Люмус к раскрытому посланию, чтобы всё-таки прочесть его полностью. Присущий настоящему аристократу идеальный каллиграфический почерк был испорчен неровными прерывистыми линиями: автор спешил или по каким-то другим причинам не смог написать, как писал обычно — без единого лишнего завитка. Строки гласили, что Малфой ожидает её в гостиной сейчас. «Мерлин.» — отчаянно выдохнула Гермиона, стискивая зубы. Они задрала голову и закрыла глаза, стараясь снизить пульс, успокоить дыхание. Успокоиться самой в целом, в конце концов. — «Так и не знала, что не надо было читать.» «Зачем он вернулся в гостиную? И про какую именно вообще идёт речь?» «Очевидно, про эту, глупая.» Она всё ещё не шевелилась, спорила сама с собой. Как можно сильнее оттягивала время, надеялась, что он устанет ждать и просто уберётся в свои покои. Однако, Грейнджер понимала, что идея провальная заранее. Сейчас, прочитав записку, понимание того, что её ждут, повисло грузом какой-то ответственности на шее. А если повод действительно важный? Вряд ли Малфой стал бы ждать её ночью, чтобы поговорить по душам или попить чайку, правильно? Клочок так и лежал на бедре, прожигая там огромную дыру. Не выдержала — схватила пергамент, скомкала до размеров маленького камушка с огромной силы вспыхнувшей злостью и, крепко сжав в кулаке, прошептала: — Диффиндо. — В ладони стало горячо, острые углы смятой записки больше не упирались в кожу. Невербальное заклинание сработало хорошо: правильно и аккуратно. Это прямо-таки фурор, ведь в нестабильном эмоциональном состоянии творить вообще любую магию противопоказано, не говоря уже о беспалочковой. Она всегда повторяла это мальчикам, как мантру, когда те баловались с заклинанием Ватных ног, но оплошала сама, и едва ли сейчас трезвый ум стоял у руля. Мельчайшие крупицы пергамента посыпались на белоснежную постель, когда Гермиона разомкнула пальцы. Эдакое высвобождение негативных эмоций помогло лишь на одну единицу из десяти имеющихся. Надо сходить туда, чтобы снять громадные образовавшиеся оковы. Как только Малфой появляется на горизонте или где-нибудь упоминается в разговоре, кандалы затягиваются на шее, как по заказу. Какая прекрасная ассоциация, в точности ему соответствующая. «Провались ты пропадом, ей-Мерлин!» — мысль вонзилась в мозг, стоило коснуться босыми ногами жёсткого ковра на полу. Иди она на встречу с Гарри или Роном, вопроса, что надеть и близко бы не возникло. Этот же кардинально другой случай. Одежда не должна показать ему и миллиметра частей тела, способных спровоцировать любого рода шутки, оскорбления или, того хуже, похабных замечаний. Хрена с два она даст этому кретину хотя бы призрачный повод самоутвердиться за её счёт. Поэтому красный свитер — подарок Молли Уизли — с большущей буквой «Г» и длинные красные спальные штаны в белый горошек стали самыми подходящими претендентами. Сердце заколотило по рёбрам, как сумасшедшее, когда вспотевшая от неприятного волнения ладонь легла на ледяную ручку. Конечно, больше всего хотелось бросить безрассудную затею и снова закутаться тёплое одеяло в обнимку с котом, но деваться уже некуда. Раз начала — будь добра закончить. И рука повиновалась. Дверь на лестничный пролёт, предотвращающий столкновение льда и пламени, приоткрылась. Голые ноги тихо, с опаской, ступали по каменным ступенькам: холод оставлял фантомные ожоги на нежной коже. Уже внизу, запах тлеющих поленьев обдал, покрасневшее от разницы температуры тела и воздуха, лицо, углубляясь в недры лёгких. Она нырнула в яркий свет огня, погрузивший комнату в оранжевую завесу. На столе и стеллаже с книгами царил жуткий беспорядок, идеально выстроенная система на полках была жестоко нарушена, вызвав искреннее недовольство и возмущённый цокот от вида такой душераздирающей картины. Она, не в силах сдержаться, нахмурилась и скрестила на груди руки. Однако замеченное где-то сбоку движение, моментально вернуло Гермиону с небес на землю, без снисхождения напоминая причину своего нахождения в гостиной. Медленно повернула голову навстречу источнику звука. Малфой восседал на кресле — зелёного цвета, мать вашу — подле камина, теребя фамильный перстень на пожелтевшем пальце. Вероятно, синева после перелома ещё не прошла. Неприступный, он смотрел прямо в глаза безо всяких эмоций, только жуткая усталость сочилась с каждой щели стремительно трескавшегося тела. Будто бы призрак, который не в силах найти покой после смерти. Грейнджер поёжилась в крепких объятиях напряжённости, совершенно не привыкнув к такому его состоянию. Разбитый, уставший, незащищённый. Как ни странно, это пугало ещё больше. Словно в чём-то есть подвох и вот-вот из-за угла кто-то вынырнет и утащит в тёмное место. «Ты не должен быть таким при мне. Ты должен быть мерзким и отвратительно сильным.» — Долго собираешься там стоять? Если хочешь полюбоваться — могу выслать колдо, — хрипло произнёс Драко. Без единого намёка на яд, сказано на абсолютном автопилоте. — Я, по-моему, тебе говорила оставить свои выкрутасы с креслом при себе, — отчеканила Гермиона, осторожно присаживаясь напротив. — А я, по-моему, у тебя разрешения не спрашивал, — выгнул бровь, демонстрируя мнимую независимость. Ответ возмутил, и Грейнджер чуть не задохнулась от вспыхнувшего желания настучать самодуру по голове в ту же секунду. Имеет же наглость открывать рот в чужих покоях даже в не самом лучшем расположении духа. Чистая слизеринская натура — оставаться сукой при любом раскладе. — Хочу заметить, ты находишься в чужой гостиной — это первое… — начала она. — …что меня совершенно не волнует — это второе, — перебил Малфой, демонстративно скучающе оглядывая комнату, будто бы ведёт разговор с глупым пятилетним ребёнком. — Хватит. Чего ты хочешь? — голос Гермионы сделался жёстким специально, чтобы дать понять — зря тратить время на бесполезные споры она не собирается. — Поговорить, очевидно, — Малфой сбросил свою равнодушную маску и уставился ей в глаза, обхватив ладонями подлокотники кресла. Она проследила за расслабленным жестом, обращая внимание на синий палец, только теперь на другой руке. Брови на миг, почти незаметно, сползли на переносицу, но тут же лицо вернуло непроницаемый серьёзный вид. — Говори: я слушаю. — Начнём, пожалуй, с момента, когда ты сбежала из кабинета Слизнорта. Не хочешь объясниться? — Нет, — ответила без единой задней мысли и опустила глаза. Эта тема оставалась для неё закрытой под сотней замков с тех пор, а ключи погребены под огромной толщей земли. Но он нашёл захоронение. Нашёл, выкопал, вскрыл и принёс на подносе, словно так и нужно. Долгих две недели Гермиона защёлкивала по замочку на запретной двери, жертвовав каждый раз по частичке собственной души. И вот наконец самый последний щелчок принёс долгожданную радость, то самое желаемое облегчение. Вечер в подсобке Слизнорта стал не больше, чем дурным сном, туманом в самой дальней части сознания, пока парень в кресле напротив одним взмахом руки не уничтожил всю долгую и кропотливую работу, просто потому что так захотел. Он портит всё, к чему прикасается. — Грейнджер, мы должны это обсудить, нравится тебе или… — Нет. — Грейнджер… — Я сказала: нет! — не сдержалась Гермиона. Тело вновь заколотило. Чёрт бы её побрал, читать глупую записку и выйти на разговор. Ни за какую цену, она не согласится вариться в этой черноте снова. Не тогда, когда всё только начало налаживаться. — Хорошо, — сдался Малфой, складывая руки на груди. Склонив голову в бок, продолжил. — Двинемся дальше. Стоит ли переживать, что ты растреплешь своим друзьям-недоумкам всё, что я сейчас расскажу, при первой же возможности? Откинувшись на спинку кресла, она выжидающе посмотрела на Драко. Поза похожа на вызов, мол давай, попробуй выкинуть ещё что-нибудь и тебе, вместе с твоим идиотским зелёным креслом, не поздоровиться. Рука по привычке незаметно потянулась за палочкой. Но тут возникла незадача. Обуреваемая сотнями нехороших эмоций одновременно, необходимость первым делом взять с собой палочку совсем вылетела из головы. Глаза расширились, дыхание тяжелело с каждым вздохом от раскалившейся обстановки. Гермиона всеми силами старалась и полужестом не показать одолевающую растерянность. Между сокурсниками прямо на глазах вырастала непробиваемая стена, крепчая и крепчая с каждой секундой. Так было безопаснее. — Неужели палочку забыла? — язвительно ухмыльнулся Драко. Вот он, знакомый яд. — Если бы я хотел тебе навредить — давно бы уже сделал. Не веди себя, как параноик, ей-Мерлин. — Малфой, когда дело касается тебя, ради собственной безопасности, я не побрезгую быть параноиком. — Грейнджер приняла расслабленный вид, ему в угоду, но внутри оставалась на стрёме и следила за каждым движением. — Так, что я там должна сразу же растрепать? — Ты не ответила, должен ли я об этом беспокоиться. — Слегка нахмурился. — Либо ближе к делу, либо я прямо сейчас ухожу в спальню. — Мне сейчас нужно было испугаться? — Она промолчала, нетерпеливо поджимая губы. Драко провёл языком по нижней губе и выдавил полуулыбку. Ситуация напоминала какую-то странную игру, в которой он, казалось, выйдет победителем при любом раскладе. Но Гермиона не обычный соперник, а с полными рукавами козырей. После непродолжительной паузы беспечности на бледном аристократичном лице как и не было. Словно он что-то вдруг вспомнил очень плохое, словно окатило страшное осознание. — Тибериус Нотт на свободе. И, предполагаю, путём помилования. Время в то мгновение остановилось. Секунды стали минутами, а те, наверное, часами, потому что даже звуки треска дров в камине замедлилось в несколько раз. Слова бились о стенки черепа, как дикий зверь в клетке, жаждущий свободы. Каждый стук отзывался звоном в ушах и тряской перед глазами, точно Хогвартс настигло сильнейшее землетрясение. Нотт. Отец Теодора Нотта, Тибериус, один из самых первых и влиятельных Пожирателей, вышел на свободу. Прекрасный мир, который она уже успела себе понастроить, разваливается прямо на глазах карточным домиком. Мир без зла и мрака, страдания и боли внезапно рассыпался на крупицы. Прошлое отчаянно просилось обратно. Тишина тяжелой вязкой субстанцией накрыла две измученные макушки, заставляя опуститься перед реальностью на колени. Догадки о Фальтусе меркли сгоревшими фонариками по сравнению с этой новостью, потому что первую можно было явить лишь плодом воображения, закрыть глаза и сослать всё на больную малфоевскую фантазию. Но помилование Тибериуса было настоящим, реальным. Гермиона вспомнила его торжествующее лицо на финальной битве Гарри с Волдемортом в Хогвартсе, стоило на один лишь момент подумать, что тёмная сторона одерживает уверенную победу. Они с Люциусом всегда выделялись на фоне остальных Пожирателей веющим за версту статусом чистой крови, принадлежностью к священным Двадцать восемь, приближённостью к чистому злу. Невозмутимый вид даже во время пыткой Круциатусом был их визитной карточкой. Истинно восхищающая способность. «Он на свободе… Не может быть, Мерлин… Не может…» «Люциус… Если помиловали Нотта, значит и его тоже могут…» — Грейнджер? Скажешь что-нибудь? — голос Малфоя доносился эхом издалека, будто человеческий образ сквозь непроглядный белый туман. Гермиона таращилась в собственные ладошки, совершенно отрезанная от остального мира. — Грязнокровка, очнись уже! Она часто заморгала, стряхивая с ресниц остатки пелены, делая гостиную вокруг себя всё чётче. Лишь благодаря неимоверной силе воли, нечто похожее на связное предложение, смогло наконец вырваться с онемевших губ: — Малфой… — голосовые связки совершенно отказывались нормально работать, сейчас каждое слово больше смахивало на стоны тролля. — Значит твоего отца тоже могут выпустить. — Я думал об этом, — и твёрдый уверенный тон стал тому подтверждением, потому что не имел полунамёка на отчаяние или хотя бы страх. Абсолютная серьёзность и полная готовность к принятию случившегося. Но сейчас ей так нужно было побояться с кем-то вместе. Лишь бы не чувствовать себя сумасшедшей. — Но не могу ничего сказать на сто процентов, потому что ничего не знаю. Если Кингсли повлиял на это помилование, чтобы оставшиеся на свободе Пожиратели зашевелились, то где записи в Пророке? Ни в одной газете ни слова. Это странно, ведь как-то же они должны придать это огласке? — А Скитер — идеальный вариант, — кивнула Гермиона, успев соорудить в сознании уголок детектива и теперь корпя над воображаемыми кусочками пазла, которые пока не в силах сложить в полноценную картинку. Этот факт действительно казался более, чем странным. Министр Магии, со слов Макгонагалл, лелеял мысль о поимке всех скрывавшихся Пожирателей. И когда одного наконец получилось выпустить, решил да ну затею к чёрту? К тому же, оставалось неизвестным, когда именно его освободили и почему только его, а не Люциуса, как говорила Минерва с самого начала. У Грейнджер затаилась мыслишка на этот счёт, но едва ли правдоподобная, как показалось на первый взгляд, однако ради исключения из списка предположений, всё-таки решила её озвучить: — А что, если Нотту каким-то образом удалось сбежать из Азкабана? — неуверенно произнесла Гермиона. Если рассматривать такой ход событий, то некоторые вещи уже немножко прояснялись. — Хм. — Малфой задумался, хмуря брови и почесывая шершавый от появившейся щетины подбородок. — Это бы объяснило любое отсутствие информации. Узнай кто-нибудь о сбежавшем убийце — дикая паника среди людей обеспечена, тем более после войны. Кингсли не позволил бы и слово напечатать Скитер. Но… Насколько мне известно, он лично, вместе с Макгонагалл, усиливал защиту барьера и стен Азкабана. Как бы ему удалось выбраться оттуда? Она потерла пальцами глаза и устало выдохнула: — Вероятно, с чьей-то помощью. — Если так, то ждать папулиного возвращения осталось недолго, — Драко запрокинул голову и прикрыл глаза, с силой сжимая пальцами подлокотники. Серебряный перстень отражал в себе огонь камина, словно зеркало. Скалившаяся змея прямо посередине выглядела пугающе соответствующей своему хозяину: скрытная и смертоносная. Украшение по всей длине огибала выгравированная надпись, почерк которой даже издалека подобающе узнаваем. Оно выглядело не настолько роскошным и изысканным, как любит эта семья, скорее наоборот — простым, понятным, но до ужаса тяжёлым. И речь не о буквальном весе кольца, а о том, сколько же тёмного наследия оно в себе содержит: как будто, надевая, все обязанности, предубеждения, грехи и преступления взваливаются на плечи носящего. — Малфой. — Что? — Как ты узнал? О Нотте. Откуда тебе известно, что он больше не в Азкабане? — Это уже тебя не касается, — ответил он заметно понизившимся тоном. — Если тебе нужно моё участие — я должна знать всё. До мельчайших подробностей, — Гермиона перевела взгляд на его натянутую шею, на выступающих кадык, на слегка виднеющуюся щетину. Кто бы мог подумать, что полгода назад эти люди стояли на разных сторонах фронта, а теперь сидят в одной комнате у камина и даже не поливают друг друга проклятиями. Может, это побочный эффект уже хронической усталости? — Как-нибудь потом. Ты и так слишком много знаешь, причём… — послышался недобрый не то смешок, не то хихиканье. Такой, какой издал бы человек на грани нервного срыва, накатывающей истерики, -… единственная, блять. — Что это значит? — не поняла Грейнджер, чувствуя подступающую тёплую влажность отчаяния и давно похороненной беспомощности под глазами. Обречённая слеза норовила вырваться из-под ресниц по разгоряченной девичьей щеке, что станет точкой невозврата, окончательной разрушительной силой её прелестного розового мирка. — Ты такая идиотка, Грейнджер. — Драко хихикнул ещё раз, громче. Холоднее. Такой смех не радовал — сковывал льдом внутри всё тёплое, заставлял укрыться в безопасное место. Он улыбался с закрытыми глазами, выглядя умиротворённым, но то было настоящим злым оскалом, готовностью вгрызться в глотку. — Про Фальтуса, да и про Нотта, никто не знает, даже Блейз. И, оказывается, к счастью. — Гермиона наблюдала, как одна его рука вновь потянулась к другой. Пальцы проворачивали кольцо вперёд-назад, но то, из-за припухлости, всё ещё сопротивлялось. В висках щёлкнуло, похоже, будто сломалась какая-то важная косточка или одна из многих головоломок наконец соединилась. После слов «даже Забини» и «оказывается, к счастью» кое-какая завеса всё-таки рассеялась. — Так, вот, что здесь произошло, да? Блейз напился и что-то рассказал? — влага на веках ещё не высохла — напротив, бесконтрольно сыпалась на кожу, оседала на длинных ресницах. Драко распахнул глаза, точно над его ушами прозвенел колокол. Он выпрямился, сжимая обивку кресла до хруста костяшек, изучая её опасным предупреждающе-заинтересованным взглядом. — Что ты слышала? — Ничего. — Гермиона напряглась, снова натянула не успевшую запылиться маску. Такая непривычно резкая смена обстановки угнетала. — Только ваши неразборчивые крики, которые, между прочим, мешали мне заниматься. — Настоятельно советую не врать. — Я и не вру. Сказала же — читала. — Даже не удивлён, честно говоря. Неужели не было и мысли подслушать, занудная ты херня? «Вот оно. Началось.» — Хах, забавно, за время, пока мы тут сидим, я чуть не забыла, что передо мной настоящий моральный урод. Открою секрет: мир не крутиться вокруг тебя и твоих поганых друзей. Услышь я хоть слово с ваших детских споров — будь уверен, оттирала бы эту грязь железной губкой до рассвета. — Кровь по телу набирала обороты, грудь вздымалась от нарастающей злости, как насос, качая воздух. Ноздри расширились. — Знаешь, я просто… — Что, м? — Драко посмотрел на Гермиону с азартом, ему было интересно, что та выдаст на этот раз, насколько выходка будет банальной и скучной. «…хочу убрать тебя куда-нибудь подальше прямо сейчас. Сначала замучить до криков, потом убрать…» — Перестань! Годрик, Малфой, почему тебе всегда нужно сделать кому-то плохо? — терпение трескалось, как тонкий лёд под ногами. Прорыв эмоциональной дамбы, которая сдерживала столько лет тонны копившихся злобы, обиды, негодования, страданий казался непредотвратимым и очень-очень близким… — Ты сама ответила на свой вопрос: я — Малфой, — ныне спокойный ровный тон выводил из себя, точнее его внезапные перемены. В магловском мире настолько нестабильное настроение зовётся биполярным расстройством. Колдомедиком или обычным врачом быть не нужно, чтобы понять, что у него не всё в порядке с головой, подумала Грейнджер. — Точно, — рявкнула Грейнджер, отворачиваясь от собеседника. Последнее, чего сейчас хотелось — это наблюдать его отвратительную рожу. — Ты — ненормальный, абсолютно неуравновешенный и просто больной. — Слабо, грязнокровка. Садись, «тролль», — фыркнул Малфой, следуя её примеру. Пламя камина приятно согревало лицо. — Мне плевать, хочется тебе или нет, но тема Фальтуса остаётся открытой. И мы её, блять, обсудим. — Она метнула возмущённый взгляд, всё ещё не успокоившись. — Факт остаётся фактом, Грейнджер. Фальтус бродит по школе после отбоя, ещё и по Запретной секции, пиздит какую-то слизеринскую книжонку у Слизнорта, не говоря о «нелепой случайности» в виде смены окраса Забини и свободно гуляющего Нотта по сраной земле. — Тема профессора Абрахама — самая противоречивая из всех имеющихся. Нет никаких доказательств злого умысла — только слова. Мало ли, что ему могло понадобиться в Запретной секции, а про этот дневник Салазара Слизерина я вообще слушать не хочу, пока не удостоверюсь сама, — выпалила Гермиона на одном дыхании. Нужно было держать себя в руках и, чтобы отвлечься, глаза старательно вырисовывали контур тлеющих поленьев. — У тебя нет права обвинять хорошего человека без весомых причин. — Какая должна быть причина, а? — резко повернул голову, награждая её скулу непонимающе-упрекающим взглядом. Нога задергалась от подступающей злости. — Убийство? Пытки? Или ждёшь чистосердечного? Как вы, блять, войну выиграли, не понимаю, если ты два и два сложить не можешь. — Благодаря вашей неуместной стратегии, какую ты предлагаешь сейчас. Нельзя рубить с плеча. Я не говорю оставить его в покое — нужно наблюдать, иметь в руках хоть что-нибудь, чтобы делать выводы. И довериться чутью. — Фальтус — не чист, вот моё чутьё. Они замолчали. Оба думали о случившемся молча и со своей точки зрения. Суммарный вес всего обговорённого вслух оказался куда тяжелее, чем если бы то оставалось лишь тенью действительности где-то в недрах мозга. Гермиона старательно барахталась в пучине вновь навалившегося до боли знакомого дерьма, чётко ощущая чувство сраного дежавю. Будто бы только вчера они с Гарри и Роном так же сидели в гостиной Гриффиндора в начале шестого курса и пытались предугадать следующий шаг Волдеморта. Стоило почувствовать каплю желанной победы, просмаковать сладость торжества, как жизнь возражает «нет, нет, нет, моя девочка, я не закончила», подкидывая ещё и Малфоя в качестве бонуса. «Всё. Финита. Я не могу. Я устала.» — слова прозвучали Сонорусом. Беззвучная громкая мольба, не иначе. Она зажмурила глаза и замотала головой в разные стороны до нытья в шее, хотела отогнать разлетавшимися, бьющими по лицу, прядями то, что беспощадно наступало. — Уймись, — сказал Малфой, но просьба — приказ — со звоном ударились о стену между ними. Гермиона не слышала. Ни его, ничего другого вокруг. Воображаемый защитный купол вырастал вокруг забившегося в угол кресла тела, ощущаясь почти физически даже на расстоянии. — Салазар, успокойся. — Но истерика была уже на подходе, не медлила протянуть к ней свои костлявые мерзкие ручонки, и самое отвратительное — он стал тому свидетелем. Прямо как тогда, в Мэноре. Лестрейндж громко смеётся, устраиваясь сверху, на бёдрах, пачкает руку прикосновениями лезвия своего клинка, а Драко стоит чуть поодаль и в ужасе наблюдает. Здесь, в гостиной Башни старост, в мягком зелёном кресле напротив камина, когда Грейнджер снова вне себя от страха и моральной боли, он ведёт жесточайший спор с внутренним Люциусом Малфоем, который буквально орёт: «Сделай ещё хуже или уходи, оставь и забудь». Но плачь с той ночи, преследующий каждый прожитый день, завязавший бантик на шее, как на собаке, мол ты — мой и никуда не денешься, сейчас тоже воспроизводился на граммофоне воспоминанием. Туда-сюда. С конца в начало, не переставая. А ты бы поступил по-другому? — Вот же сука, — процедил он сквозь зубы и полный злости, безысходности с силой оттолкнулся от кресла вперёд. «Нет, я поступил бы так же.» Ноги сами согнулись в коленях перед укутавшейся в свои же руки Гермионой, не отдавая никакого отчёта о действиях, о позе, о намерениях, позволяя вдохнуть запах карамели. Только сжал крохотные плечи длинными пальцами, лишь бы остановить эту жуткую дрожь. Мягкий, чуть колючий свитер слегка шуршал под кожей. Лицо уткнулось в крохотные ладошки, и находилось так непривычно, недопустимо, противоестественно близко, что живот скручивался в тугой узел от ощущения полного абсурда, полной неправильности. Она не чувствовала на себе холод чужих руки, потому что сама оказалась холодной, и тихо бормотала под нос протесты.       «Как же это все, блять, не вовремя.» — Эй, Грейнджер, — прошептал Драко, словно разговаривал с перепуганным ребёнком. — Хватит. Все нормально, приди в себя. Не знал, как правильно успокаивать, как следует дотронуться до неё, чтобы не усугубить ситуацию. Искренняя паника блестела в зрачках в тени каминного огня. Пальцы сжались сильнее, отчего в голове мимолётно промелькнул страх сделать больно, но быстро был выгнан остатком здравого ума. — Ну, давай же, ёбаный в рот. Гермиона настолько погрузилась в ту, ступающую за ней по пятам, чернь, что, угодив в её лапы, не могла выбраться. Не без помощи точно. Малфой понимал, даже отчасти сочувствовал, ведь сам бывало ловил парочку панических атак до смерти Волдеморта. И если бы не По в те паршивые моменты — он делил бы сейчас палату вместе с мамой. Эльф рассказала, что их, созданная помогать волшебникам, магия способна «излечивать» от собственных переполняющих эмоций, забирая ту капельку себе — это тогда и стало спасительным кругом, шансом не слететь с катушек окончательно от испытываемого кошмара. И сейчас, сидя перед ней на коленках, он не видел другого выхода, кроме как за шкирку оттащить от пропасти. Слишком много сломленных пришлось повидать, слишком многих приходилось ломать. И тут промелькнула мысль: может, это он? Шанс очистить свою запятнанную биографию хотя бы на йоту? Пускай мотивы циничны и эгоистичны и даже наплевать, что придётся помогать грязнокровке, зато счёт покажет два-один в его пользу. Во всяком случае, то просто необходимо, иначе всё полетит к чертям. Разговор должен быть логически завершён, обсуждение должно прийти к определённому консенсусу, к принятию каких-либо мер. Драко слишком долго ждал подходящего момента для действия и вот, когда он настал, то не позволит мгновению слабости такого важного звена, как Грейнджер, спустить всё в унитаз. Озноб не унялся, размер и количество мурашек на её на коже чувствовались сквозь свитер. Малфой пребывал в полной растерянности, но усиленно старался передать руль той толике трезвого ума. Не выходило, ничего не получалось. «Контрольконтрольконтроль.» — кажется, слово потеряло смысл из-за количество разов, произнесенных внутренним голосом. Потому что грёбаный контроль утекал сквозь пальцы прямо на глазах. Паника, множенная на откровенное бессилие и вид обезумевшей Грейнджер, дала по итогу чистейшую злость, сочащуюся по венам чёрную злость. Малфой, не смотря на происхождение, всё же обладал некоторыми неплохими качествами, но терпеливость в этот список явно не входила. А она до сих пор тряслась, хныча в раскрытые ладошки. И это бесило. — Салазар, открой блядские глаза! — не выдержал. Честное слово, пытался держать демонов не цепи, но увы и ах, те сорвались прямо в ошейниках. Драко поднялся на ноги слишком резко, отталкиваясь от её плеч. Гермиона слегка поддалась вперёд из-за внезапной потери опоры и, судя по всему, опешив от громкого голоса, затихла. — Ведёшь себя, как законченная психичка! Ой, мне страшно, я слишком много пережила, помогите, я такая несчастная, — он исказил лицо в гримасе и повысил голос в издёвке. — Кто внушил в твою башку, что кому-то должно быть дело до твоих травм? Какого чёрта ты считаешь, что одна испытала ужас? Что тебе одной хреново?! У бедненькой грязнокровки сдали нервы — всем убийцам и Пожирателям срочно прикрыть свои лавочки! Драко замолк, но лишь на секунду, чтобы перевести дыхание, даже не замечая сквозь пелену возмущения и ярости изучающий взгляд из-под свисающих на лоб каштановых волос. — Твои любимые Уизли справились с этим дерьмом, близнецы вон даже открыли магазин и живут себе прекрасно, хренов Лонгботтом смог, а ты продолжаешь себя жалеть и ныть, как ёбаный ребёнок, — он тыкнул в неё указательным пальцем, рыча сквозь зубы. — Я не говорю о Поттере или о твоём нищебродном ухажёре. Ты, именно — ты, не потеряла и вполовину того, чего лишился я, но предпочтительнее сдохнуть, чем стать таким же слабым. Воздух наворачивал круги по лёгким со скоростью молнии, однако — мало. Незапланированная «пламенная речь» вылезла с самых недр того, тщательно скрываемого, тёмного, отняла слишком много, припасенных на важных случай, сил. Он повернулся спиной к виновнице потери самоконтроля, не имея никакого желания не то, что видеть или находиться в одном помещении — дышать одним воздухом, ходить по одной земле. Теперь вся эта затея с построением стратегии, выработкой плана действий оказалась самым тупым вариантом, который когда-либо мог прийти ему в голову. Повисшее молчание волновал лишь треск поленьев и тихое, почти пищащее, «Джордж». Малфой мог поклясться, что ослышался, пока не уловил лёгкое шевеление и хлюпанье позади, со стороны того красного кресла. — Что? — Близнецов больше нет, Джордж остался один. Тишина. О-о-о, да-да, та самая. Тяжёлая, как смерть сотен людей и мерзкая, как нашествие саранчи. На этот раз Малфой не решился её нарушить. Новость воспринялась труднее ожидаемого. Бесспорно, он едва ли был знаком с братьями, но об их крышесносных «приколах» ещё на младших курсах слагали легенды. Волдырный порошок в пижаму в край охреневшего Кеннета Таулера — гениальная идея. А зелье мгновенного старения на пятом курсе? Когда те собирались бросить свои имена в кубок? Такое поражает, заставляет восхищаться. Не знал волшебный мир до, и сто процентов — после, людей, любящих свои жизни более, чем эти двое. Он действительно искренне поражался неуёмному энтузиазму и огромным амбициям, не смотря на миллион братьев с сестрой и бюджетом галлеонов пятьдесят на месяц, максимум. Уже в детстве, сопоставляя Джорджа и Фреда с их семьёй и качеством жизни, не смотря на вечные отцовские напоминания о дичайшей бедности Уизли, у Драко начали возникать вопросы, а всё ли он правильно делает? Если его жизнь — сказка, то почему не радостно? В ту секунду почувствовал себя прожитым целую жизнь стариком. Скольких однокурсников, знакомых уже пережил в свои восемнадцать? Кончина Фреда Уизли, конец дуэта близнецов, ассоциирующийся с некоторой беспечностью, детскими шалостями, твёрдо и бесповоротно перелистнула эту страницу. — Как это случилось? — Малфой провёл рукой по волосам и уселся обратно в своё кресло, острожно, без фанатизма, изучая её внешнее состояние после недавней выходки. — Во время последней битвы. Здесь, в Хогвартсе. Фред дрался один на один с кем-то из… — «Ваших». Слово почти слетело с губ, но Гермиона успела затолкнуть его обратно в глотку, прежде кинув на него короткий взгляд. А он понял. Он не дурак. — С кем-то из наших? — горечь на языке чувствовалась, как собственная. Малфой сильно закусил нижнюю губу, замещая боль душевную — физической. По старинке, как папочка научил, но разукрашенная меткой рука на подлокотнике заставляла помнить о себе всегда, сжимая пальцы в кулак. От понимания становилось только хуже: ты до конца дней будешь Пожирателем смерти, как бы не старался избавиться от прилипшего ярлыка. Серые глаза выдавали всю величину некой детской обиды, искренней печали. Грейнджер не хотела этого видеть, не должна была. Человек напротив — злой и подлый, такова заповедь. Она подтянула коленки к груди и сложила руки, утыкаясь в них носом, лишь бы не смотреть вперёд. «Злойзлойзлой. Подлыйподлыйподлый.» — В общем. Во время дуэли, Фред послал несколько сложных проклятий подряд, но он с лёгкостью отразил все до единого. Я была рядом в тот момент: сражалась с… Роули, по-моему. Не смогла помочь: Инкарцеро немного задело меня и сбило с ног. Дальше помню только красную вспышку, большой взрыв, и нас всех отбрасывает в разные стороны. Всех, кроме Фреда, — она хлюпнула, вспоминая, как сквозь дым и пыль разглядела знакомую безжизненную руку под огромной кучей камней. — Ударная волна разрушила стену, под которой он стоял. — Гермиона помедлила, вытирая колючей тканью свитера снова намокшие щёки. — Я видела его раньше, этого урода-Пожирателя. В лондонском кафе, после нападения на свадьбе Билла и Флёр. Ещё бы чуть-чуть — и мы бы не выбрались из Лондона живыми. — Долохов, — вдруг пробормотал Драко, нахмуриваясь. — Кто? — посмотрела на него, позабыв про запрет это делать, но фамилия показалась очень знакомой, поэтому решила переспросить, чтобы удостовериться. — Антонин Долохов. Приближённый, — сказал он громче, беспощадно сталкиваясь взглядами. — Один из лучших бойцов Волдеморта, искусный маг и абсолютный псих. Удивительно, как вы выжили, ещё и два раза подряд. — Видимо, не такой уж и искусный. Откуда ты знаешь, что это был он? Драко выгнул бровь, как бы спрашивая «ты шутишь что ли?». Гермиона действительно ждала ответа целую минуту, наверное, пока он сам не выполз из тени, ударяя её по лбу воображаемой рукой. — Твой дом был штаб-квартирой: ты знал всё. — Неужели, — съязвил он. — Идёшь на рекорд, садись — «превосходно». — Ты знал, и ничего не сказал. — Один раз я спас вам жизнь ценой своей собственной, этого мало? — спросил Драко, уже даже не намекая, а прямо говоря о случае в Мэноре. Не только Грейнджер хорошенько досталось тогда от Беллатрисы, но и ему самому. Тётка никогда не славилась уравновешенной психикой, но обладала блестящим умом. Естественно, она догадывалась, что племянничек солгал при вопросе Поттер перед ним или нет, когда у того все части лица поменялись местами. В ту ночь вся прелесть силы Круциатуса и боль от подневольного проникновения в голову путём Легилименции была испытана на, в то время, семнадцатилетнем парнишке. И Мерлин того знает, какой мучительной смерти подвергся бы Драко, не обладай он почти совершенным навыком Окклюменции, спасшим его жизнь. Лестрейндж, спустя многие часы допроса, не смогла добиться желаемого, посчитав, что он говорит правду. — Если я спрошу, каково это, жить за стеной с серийными убийцами и величайшим злом, ты ответишь? — Чего? «Я сам чуть им не стал.» Вопрос застал врасплох их обоих, честно говоря. Никто не ожидал, что первоначально задуманная тема их разговора плавно перетечёт в душевные посиделки. Может, для неё это в порядке вещей, учитывая подходящую атмосферу, но его ящик Пандоры заперт надёжнее коллекции Люциуса в Мэноре. Да и… «Блять, это же Грейнджер. Поганая грязнокровка тогда и сейчас. Что нахрен происходит вообще?» Но грязнокровка пребывала в не меньшей растерянности от собственной выкинутой глупости. Прочувствовать на своей шкуре захотелось, видите ли. Сочувствие проклёвывалось? Жалость? «Злойзлойзлой. Подлыйподлыйподлый.» — С каких пор тебе интересно? — Драко сузил глаза, выискивая подвох в её позе, взгляде, вздохе. Изо всех сил искал — во всех трещинах и прорехах посмотрел в надежде, что что-то спрятано, просто надёжно, но не нашёл. Подвоха не было — ей действительно хотелось знать. — Ты сказал, что потерял вдвое больше меня: ну что, давай, померимся шрамами, — произнесла Гермиона с некоторым вызовом в голосе, скрывая неловкость. Рискованно. Уверенно. Впечатляет. Но не его. Может Грейнджер и осмелела после его срыва, да только потому, что была задета хвалёная гигантских размеров львиная гордость. Ноша Драко слишком велика для той, кто считает, что потерять пару друзей, поучаствовать в боях и побегать от плохих людей — самая жестокая участь. По крайней мере, приступ истерики подтверждал его догадки. Глаза всё ещё наблюдали за прерывистыми движениями. Бесило постоянное мелькающее шевеление, хотелось крикнуть «да усядься ты уже», но язык словно прирос к нёбу. Он следил, как она пытается удобно улечься всем телом на крохотном кресле, согнувшись в три погибели и укладывая голову на мягкую ручку. Жест заинтересовал: она забилась клубочком в углу, точно хочет чувствовать себя в безопасности. Рядом с ним. С годами осознаётся, что возможность ощущения безопасности хотя бы на минуту — роскошь. Будь у тебя Малфой-мэнор в собственности или полуразваленная Нора: перед смертью все равны. Огромные белые кружочки на красных штанах раздражающе забавляли. Смешной и несуразный предмет одежды, не подобающий её обновлённому статусу Героини войны. Ещё и в дуэте с дурацким свитером, явно связанный матерью семейства Уизел, потому что такую безвкусицу никто больше не в силах воссоздать. В кругу Драко ни одна дама даже под страхом Авады не нацепит на своё тело подобное нечто. В этом их основное отличие: справа — тепло, уют, дом, слева — лоск, изысканность, холод. Кромешные ледяные глыбы, и он и сам того воплощение. Но Грейнджер со своим грёбаным ужасным свитером обладают одной недостающей деталью для запуска личного механизма Малфоя. Семья, настоящая. Непонятое, непринятое богатство, отобранное слишком рано. Ладно, свитер. А штаны? Абсолютно бесформенные, ещё и красные…махровые. По крайней мере, выглядят довольно мягкими. Единственный крохотный повод носить этот ужас. «Интересно, а на ощупь они тоже мягкие?» — Малфой? — Гермиона по щелчку пальцев рассеяла все мысли, как одну. Под её тяжелым взглядом, он, безо всякого смущения, медленно перевёл взгляд с белого горошка штанов на неё. — Так ты расскажешь? — Нет. — Наверное, Драко ответил чисто по инерции, потому что далеко не сразу понял, ответа на какой вопрос от него ждали. Он поднялся, отряхивая брюки от воображаемой пыли. — В следующий раз будь готова к разговору. Я не собираюсь наблюдать твоё нытье повторно. — Твоего мнения никто не спрашивал, поганый хорёк, — съязвила Гермиона, пробуждая фразой не слишком-то приятные воспоминания из детства, но сказать по-другому просто не смогла. — Идиотка, — хмыкнул Малфой и покачал головой прежде, чем развернуться на пути к выходу из гостиной, по дороге отметив, что не закончил одно маленькое дельце перед сном. Присущий перфекционизм долбил бы клювом по вискам всю ночь, оставь он неубранный на столе беспорядок после долгих поисков хоть каких-нибудь перьев и нормального человеческого пергамента. Одна нога уже ступила в проход, когда от лёгкого взмаха руки книги и свитки плавно поднялись в воздух, выстраиваясь попутно в выведенном ранее порядке. Гермиона всё ещё лежала в кресле, удивлённо наблюдая за парящими учебниками и наслаждаясь чувством крохотной победы. Спустя каких-то полчаса представители своих факультетов уже лежали в собственных постелях, но делили одну бессонницу на двоих. Оба улеглись под одеяла даже не раздеваясь, думая о минувшем разговоре, об уровне абсурдности его существования, в принципе. Фальтус, Нотт, Забини — всё смешалось в один огромный ком в горле. Они обязательно обдумают это завтра. Завтра. Обязательно. Однако пока воздух в Башне старост пропитан словами «Злой. Подлый.», а в подземельях повсюду кишит «Грязнокровка». Тем временем, зелёное кресло так и не стало красным, как и не получилось подавить желание ощутить мягкость красных махровых штанов.