Ночь посреди мира

— Не понимаю, — растерянно сказал Вениамин Борисович, глядя на аквариумных рыбок. В трубке снова забормотали, официально и буднично. Красная рыбка, похожая на вытянутый по ширине блин, махнула хвостом и поплыла прочь, за декоративную корягу. Вениамин Борисович сглотнул. — Нет, вы меня простите... — перебил он собеседника, отметил краем сознания, что это невежливо, но губы его уже произносили слова, повторяли их — слова, которые он только что услышал из массивной телефонной трубки с дырками по краям на манер душа или лейки. — Опознание?.. Собеседник его всё так же скучно, без паузы, заваливал Вениамина Борисовича словами; слова эти вплывали в одно ухо и там же и растворялись, а странным эффектом этого было то, что аквариумные рыбки стали виднеться словно через какую-то вязкую пошатывающуюся пелену. Что-то бухнуло в груди: он сначала схватился свободной левой рукой и только потом понял — сердце. — Что? Что? — переспрашивали в трубке, и Вениамину Борисовичу было страшно неловко стоять вот так посреди собственного кабинета и не отвечать, это же неприлично, в конце-то концов, и он попытался что-то сказать, уцепившись за стол — потому что пол тоже внезапно стал не очень надёжен — но не получилось, и он так и стоял с телефонной трубкой, глядя на рыбок, и вдруг испугался, что умирает, прямо здесь и сейчас, и даже ничего сделать не в состоянии, хотя бы бросить эту чёртову трубку. Даже сама мысль о смерти словно плыла к нему через такой же вязкий туман и обволакивала стучащее через всю грудную клетку сердце так, что Вениамину никак не удавалось её отогнать, а, напротив, начинало казаться, что раз уж всё равно сделать нечего нельзя, то можно и умереть: хоть всё закончится. «И это конец, конец всего», — на глаза навернулись слёзы от жалости к себе и к своей так глупо прожитой жизни, да ещё и такой внезапно короткой, господи, вытащи меня отсюда, спаси, стану настоящим христианином, буду ходить в церковь... Хотя зачем тебе мои походы... Трубка выпала из руки, и он смотрел словно со стороны, как она медленно падает на стол, а рядом же приземляется его рука, цепляясь за надёжную деревянную поверхность, дорогую, солидную. Позвать, думал Веничка, позвать секретаря, через дверь сидит — и, оседая на пол, не мог произнести ни звука, а аквариум вместе с окном и портретом царя закружились вокруг него, сливаясь в неразличимые пятна. Он, скрючившись, заплакал сразу от всего — собственной нежданной старости, одиночества, беспомощности, того, как же всё это бесконечно глупо, что приходится умирать, и зачем было все это — семья, чёртов стакан воды в старости... Перед взглядом мелькнула верёвка, и в сознании она вдруг оказалась звонком, за который нужно дернуть, чтобы вошли слуги; в голове что-то сжималось и тяжело ухало, но он, напрягшись, дотянулся и дернул рукой изо всех сил, и верёвка упала, что-то стукнуло, а он погрузился во тьму. Во тьму погружался и город. У Рокстоков горел свет: тёплые жёлто-оранжевые огни за занавесками. Видимо, сегодня были гости: хозяйка провожала дам, которые усаживались в собственные машины или в послушно подбежавшие такси. Слышались смешки и разговоры. Марья Петровна молча смотрела на это из тёмной комнаты. Сейчас надо было собраться, выйти в гостиную. Быть печальной, но сдержанной. Главное — не рыдать: мерзко и театрально. Хотелось закатить Веселовскому скандал из-за его глупых, бессмысленных обещаний. Хотя наверняка всё ложь. Вот же он, только недавно прислал ей письмо. Вот, вот что она сделает: принесет им письмо. Пусть делают, что хотят, но найдут её мальчика и притащат сюда. Или специально хотят, чтобы она запаниковала, выдала его? Она отодвинула словари, вытащила графин, налила себе полную рюмку, попутно отметив, что руки не дрожат. Выпила залпом. Подождав, выпила вторую. Надо было просто как-то переждать этот чёртов вечер. Голова за день не прошла, а теперь ещё сильнее разболелась. Снова зазвонил телефон в прихожей. Господи, да когда всё это уже закончится! — Марья Петровна, вас, — прошелестела Дашка за дверью. — Иду! Снова посмотрела на руки. Они не дрожали, но она чувствовала, что всё тело её сейчас — взведённая пружина, которая в любой момент может раскрутиться, разойтись, взорваться. Как она не отбрасывала мысли, они преследовали её: тяжёлые, тупые мысли, где её мальчик, её родной мальчишка с хохолком над лбом и в цветастых шортах, её... Она сжала ладони. Перед глазами помимо воли всплывало его веселое, жизнелюбивое лицо — ребенка, подростка, юноши. И вот оно — пустое, без жизни, с застывшим взглядом в никуда?.. Марья Петровна налила и выпила ещё рюмку, стоя и залпом; убрала наливку за потрепанных Брокгауза и Эфрона; включила свет, взглянула на отражение в помутневшем от времени зеркале — тяжёлый взгляд, набрякшие веки, обвисшие щеки, господи, какой же она выглядит старой и страшной, какого же чёрта даже красоты не оставили! — и вышла в коридор. В трубке захлёбывалась секретарша: — В больницу отвезли, в первую градскую... — В больницу? — тупо переспросила Марья Петровна. Казалось, что Венечка, недолюбливавший сына, и здесь решил его обыграть, обойти. Не прощаясь, Марья Петровна грохнула трубку. — Что-то случилось? — подала голос из гостиной госпожа Веселовская, полное и жизнерадостное подобие мужа в жемчугах. — Ничего, — ответила Марья Петровна, оглядываясь по сторонам, — ничего особенного. Голова взвыла, как сирена скорой помощи. Бросилась в комнату Ольги — никого. К Соне: — Где Ольга? — На танцкласс ушла, — пожала плечами Сонечка, — кажется. — Брось свою вышивку, отец в больнице, — приказала Марья Петровна, пытаясь отмахнуться от головной боли рукой, словно от надоедливой мухи. — Езжай к нему. — На чём? — на невыразительном Сонином лице внезапно вспыхнул испуг. Марья Петровна ощутила слабое удовлетворение. — Автобусы ещё ходят. Давай, шевелись. Заглянула в гостиную, пообещала скоро вернуться, шуганула нерасторопную Федору нести сладкое и опять наткнулась на Сонечку: — Ты ещё не идешь? Совсем отца не жалко! — Маменька, мне нужно на проезд, — сказала Соня, вытаскивая зонт. — Господи! Своих нет, что ли? Проела все? — Марья Петровна прикинула, брать ли деньги в кабинете, но решила занять у прислуги. Федора занята, остается Матвеич. Тот как раз, судя по звукам, отгонял уличную шпану; Марья Петровна решительно спустилась. У парадного входа, меж тем, творилось странное: прямо у ступенек, между берёзой и жёлтым пятном фонаря, освещавшего двери, толпились разом её младшая дочь в домашних тапках и потрёпанной вязаной кофте поверх платья, господин Веселовский без верхней одежды, наскакивающий на длинноволосого наследника Рокстоков, собственно наследник и дворник Матвеич, который с совершенно ошалевшим видом пытался предпринять попытки не то разнять, не то успокоить, но без особого успеха: — Ну сударь... Что ж вы посреди улицы... Пройдите в дом... — Ты что несешь, недоросль? — ласково шипел, не обращая на дворника внимания, багровый Михаил Васильевич, парадный галстук которого согнулся и сжался. — Ты что, мерзавец, несешь? Ты где такого набрался, дома? Дома с тобой так развлекаются, а? — Да как вам не стыдно!.. — беспомощно выкрикнула Софья гнусавым от слез голосом, вытирая щёки, но соседский отпрыск — длинный и тощий, руки в карманах — шагнул на Веселовского: — Это вы — мерзавец, вы, и ваше поведение! Руки надо при себе держать... и прочие органы, — и он кивнул куда-то в район Веселовского пупка. Тот с шумом набрал воздух. — Господа! — встрял между ними Матвеич с метлой наперевес. — Господа! — тут он увидел Марью Петровну, — что ж делается! — Вот именно! — рявкнула Марья Петровна, но чуть ли не впервые слова её не возымели никакого эффекта. — Вы к своей дочери тоже под юбку лезете? — Это вас теперь такому в гимназиях теперь учат? Я поговорю с вашим директором. — Говорите, сколько влезет, а член свой не вытаскивайте. На этом воцарилась неловкая пауза, которой, наконец, воспользовалась Марья Петровна. — Матвеич! Поди сюда. Тот, опасливо поглядывая на противников, подошел, и Марья Петровна, наконец, затащила его внутрь. — Марья Петровна, что же это делается... — забормотал он, всё сжимая грязными пальцами потемневшее древко метлы, — что ж делается... — Маменька, так ехать? — Сонечка. Голова гудела. Марья Петровна пожалела, что прямо сейчас не может ничего выпить: ближайшая выпивка на кухне. — Матвеич, есть пятерка? Отец в больнице. — Господи! Вениамин Борисович? — но под её взглядом полез в карман, выудил из потрепанного бумажника. — Соня, езжай живо! — Так темно же ж, барышня доедет? Там шпана... — Доедет, не маленькая! А, чёрт с тобой, проводи до остановки. Соня! За спускающейся Сонечкой показалась Дашка, увидела хозяйку и зашипела громким шепотом: — МарьПетровна! Там заждались! Десерты положены. — Господи, — Марья Петровна вдохнула всей грудью, отчего Дашка чуть отшатнулась, прикрыла глаза тяжёлыми веками, затем открыла. — Скажи, что сейчас буду. Подай чай. — Уже, — пискнула Дашка. — Ну спроси Федору, пусть варенья подаст, я не знаю! — и Марья Петровна отвернулась к двери, в которой нерешительно встал дворник. — Ты что застрял?! Иди, провожай! — Так, а это... — он показал куда-то за своей спиной. Марья Петровна, не найдя слов, вытолкала его вперед, к стоявшей на крыльце Соне и указала пальцем в сторону улицы. — И живей! — Такой же мерзавец, как папаша! Я и на него доложу... — Вам только запугивать и остается, извращенец. — Нет, ну вы послушайте... — Ричи, не ввязывайся... — Ах, — тут Веселовский, повернувшись, наконец заметил прибавившуюся публику и мгновенно расплылся в приятной улыбке. — Не знал, что у вас, Марья Петровна, такие свободные нравы! — и он кивнул в сторону Софьи, которая вцепилась в руку гимназиста. «Да чёрт бы тебя подрал», — зло пронеслось у Марьи Петровны; одновременно с его словами ветер донёс колокольный звон, и она поняла, что больница может закрыться для посетителей. Всё вверх дном из-за этого растяпы! — Соня, золотце, езжай к отцу, — процедила она, удерживаясь от того, чтобы не схватиться за больную голову обеими ладонями. Сомнамбулическая её дочь наконец очнулась от созерцания и пошла, за ней пошел Матвеич, оглядываясь на остальных. Господи, даже метлу не положил, идиот идиотом! — МарьПетровна! — это Дашка из недр дома. Десерт! — Михаил Васильевич, идемте к столу. Софья, переоденься. — А что с папой? — В больнице, — сказала Марья Петровна прежде чем сообразила, что не хотела говорить этого при Веселовских. Черт! Одна рюмка настойки, или две, и она ещё продержится до вечера, главное — подняться в кабинет. — Вот, — мягко сказал Веселовский, вытирая платочком пот со лба, — отец в больнице, а дочь по мужикам. Софья открыла рот, но лишь всхлипнула, по щекам опять побежали слезы; вид у неё был самый затрапезный. — Переоденься, — махнула рукой в сторону дома Марья Петровна, но та лишь стояла в тапках на газоне и хлюпала носом. Орать при Веселовском не хотелось, но тот всё не затыкался: — Да-а! Времена пошли! Гимназисты теперь как жить указывают... — Не клевещите на Софью, — вмешался соседский сын. — И да, указывают. И будут! Свою жену насилуйте. Марья Петровна заметила на носу подростка вскочивший прыщ, и он её по-человечески порадовал. Может, ещё весь в прыщах будет, как рябой на соседней улице. Вот Рому прыщи миновали, как и любые проблемы с кожей... Рома. Вспомнила, из-за чего. Господи. Снова перед глазами встало его лицо — теперь озорное, с каким он признавался в дурацких шалостях. А теперь, теперь что... Почему-то подумала о больнице. Надо, чтобы туда успела доехать Соня, пусть все будет, как надо. Проведает, а уж на неделе она сама, если его не выпишут. Лучше, конечно, чтобы выписали. Кто-то её зовет — а, Дашка, Дашка же. Гости. Надо собраться, надо сделать усилие. Загнать всех в дом, а потом выпить рюмку. Голова болит. Не звонили ли ещё раз? Может, этот олух уже и помер, пока она тут мается? Марья Петровна моргнула пару раз, крепко сжимая ресницы, чтобы больница и Ромино лицо исчезли перед глазами. Перед домом ругались... нашли место, какой позор, хорошо хоть район тихий, народу мало. Но все равно надо разогнать. И с чего Веселовский так взъелся? Она попыталась вспомнить суть спора, но мысли лишь возвращались к насущному, а всплывали какие-то бессмысленные ошметки: что-то про дочь, которая по мужикам... Про Ольгу что ли? Но тут стоит Софья. Её защищает? Ричард-то этот с прыщом что тут делает? Ольга, вроде, по нему сохла. И что он там кричал, чушь какую-то... Веселовский опять обращался к ней, хотел поддержки или показательной расправы, но вникать ещё и в это было выше её сил. — Михаил Васильевич, — в своих ушах она звучала механическим роботом, — пойдемте наверх. — Марья Петровна, я бы с радостью... — Марья Петровна, как вы можете впускать к себе домой этого мерзавца? — возмутился Ричи-с-прыщом. — Воспитание у вас оставляет желать лучшего! — взорвалась Марья Петровна. — А у вас — мозги, — просто ответил тот, немигающе глядя на неё. — Или у вас так принято? К вашей дочери яйца подкатывают, а вы молчите? — Не выражайтесь в этом обществе, — процедила Марья Петровна, — и, напоминаю, вас не звали. — Да, я сам пришел, — спокойно проигнорировал её интонацию подросток. — Между прочим, нарушение права частой собственности! — вставил Веселовский, убирая в карман платочек. — Между прочим, нарушение прав человека и более того, уголовного уложения, статьи 522 «Растление» — до трех лет казенного дома, того самого. — А если... — А если мы говорим о статье «Изнасилование», то до десяти. — А если я подам на вас в суд по защите чести и достоинства? — властно поинтересовался Михаил Васильевич. — У вас нет ни того, ни другого, — выпалила Софья, нахохлившись. — Софья! Господи, что за день! — не выдержала Марья Петровна. — Господин Роксток, потрудитесь уйти! — Но мама... — Не спорь с матерью! Что это за разговоры вообще! — Да, в таком доме, — вздохнул Веселовский, но, наконец, поднялся и вошел. — Живо! — скомандовала Марья Петровна, но Софья покачала головой: — Ты что, не слышала? Он же... — она осеклась. — Он домогался вашей дочери, — никак не уходил Роксток-младший, и Марья Петровна грозовой тучей слетала по ступеням, подлетела к вытянутому лицу: — Я не позволю всякой приезжей швали оскорблять приличных людей... не в этом доме! Держите свой язык при себе. А ты... — она схватила Софью за запястье, — чтобы я больше такого не слышала! Отец, может, помирает, а она со своими фантазиями... — Отпустите её, ей больно, — вмешался подросток. — Живо пошла в дом, переоделась и к столу, поняла? И чтобы не звука! — Отпустите её! — рявкнул он ей на ухо, и она ошарашенно повернулась; Софья вырвалась и бросилась прочь. — Куда понесло, в тапках! Дура! — в сердцах крикнула вслед Марья Петровна и повернулась к носителю прыща. — МарьПетровна! Звонют! — на пороге переминалась с ноги на ногу Дашка.