Ночь посреди мира

У прилавка была толпа: раскупали свежую рыбу. Федора решила, что рыба подождёт, и пошла выбирать зелень; там её и нагнал мальчишка-посыльный: — Велено лично в руки! Федора выудила несколько монет из кошелька, и мальчишка, отдав письмо, понесся дальше. Перед зеленью тоже толпились, и она раскрыла записку. Записка эта гласила, что серьёзность намерений вдовца росла не по дням, а по часам, и он снова предлагал разделить с ним кров, фамилию и небольшие, но верные доходы от лавки с индийским и китайским чаем и восточными пряностями. Надо признать, не один раз, разглядывая доверху наполненные банки с чаями и вдыхая запахи корицы и кардамона, Федора представляла, как будет следить за порядком, придумает, как затейливее и ярче украсить витрины, как можно было бы ещё продавать новомодные китайские чайники из глины и маленькие пиалы, поставив их на отрез шелка... В лавке были две работницы: постарше, возраста Федоры, могла с закрытыми глазами отличить ассам от улуна по запаху, и помладше, вчерашняя гимназистка: она с рождения была не совсем здоровой умственно, работу простую выполняла медленно, но тщательно и, что особенно ценили, ей в голову не приходило, что покупателей можно обвешивать, а деньги вести мимо кассы. То, что вдовец держал девушку, а не нанимал вместо неё кого-нибудь бойкого и более удачливого, в глазах Федоры делало его ещё привлекательнее, однако с замужеством она впервые за долгие годы чувствовала себя человеком нерешительным, и, поскольку нерешительность Федоре свойственна не была, это её раздражало. И даже мешало выбирать укроп. Раньше Федора бы просто отмахнулась от таких предложений и пошла бы делать курник, однако сейчас, когда семейство шло под откос, а Марья Петровна, кажется, теряла последние остатки разума, Федора всё чаще чувствовала и вину по отношению к заброшенным детям, и вот то самое, впитанное кровью чувство, что корабль идёт ко дну, и если сама она, Федора, не хочет быть обглоданной рыбами, то нужно срочно сбегать на берег. Как сильно бы она не любила этих глупых и безмерно одиноких детей, свою не самую легкую жизнь она любила тоже. По всему выходило, что стоило согласиться. Можно было бы, конечно, и пойти в другое место, остаться свободной дамой, не связывать себя с очередным «вечным спутником жизни», однако за все полгода вдовец ещё не продемонстрировал ничего столь ужасного, чтобы Федора чистосердечно не наслаждалась его поцелуями и заботой: можно и рискнуть. — Однако, Иосиф Яковлевич, — добавила Федора, — надо будет обождать, пока найдут замену. Седовласый носитель очков в роговой оправе Иосиф Яковлевич радостно заулыбался и пылко поцеловал ей ручку. — Да вы негодник, — довольно заключила Федора, — в ваши-то года. — Да-с! Не отрицаю, — согласился тот. — Могу ли я чем-то помочь? Федора хотела ответить, но тут в комнату при лавке заглянула старшая продавщица в фартуке: — Господин Роксток спрашивает. — А! Иду-иду, — кивнул хозяин лавки и поискал взглядом трость. — Да я могу и зайти, если не помешаю, — предложил голос из-за двери. — Федора Михайловна, вы не возражаете? Федора, приятно польщённая таким обхождением, не возражала. — О! Очень приятно! — удивился, но тут же нашелся Стефан Роксток. — Иосиф Яковлевич, нужен ваш совет: меня тут спрашивают, пойдут ли в столице краснодарский чай и крымские травяные сборы. — А может и пойдут, — Иосиф Яковлевич поправил очки, — а вы присаживайтесь. Кто спрашивает, торговать хотят? — Думают... Вот энергии у человека, думала Федора, заваривая собеседникам чай в китайском чайнике. Везде успел, всюду влез. А, впрочем, и верно: хочешь жить, так крутись. Марья Петровна, глупая истеричка, всё пытается его сына от Софьи отвадить — радовалась бы! Нет, завидует, кровь из носу завидует соседям, и из собственной злобы сама же себе на горло наступает. Кому та Софья нужна? А эта единственного ухажера отгоняет. Единственное, на что Федора тайно надеялась, было то, что Ричард пошел характером в папеньку и отступаться не будет; а уж с девицами — всеми — история одинаковая — чем сильнее запрещаешь, тем сильнее хочется. Перед уходом Роксток остановился в дверях: — Федора Михайловна, можно вас на пару слов? Она оглянулась — Иосиф Яковлевич был занят разговором с туристом-французом. Они вдвоём вернулись в комнату, сели друг напротив друга. Стефан взъерошил волосы, взглянул на неё своими внимательными глазами: — Вы давно работаете у Янтарских и лучше других должны знать эту семью. — Положим, — осторожно согласилась Федора. — Тогда я буду откровенен: вы можете объяснить, за что меня и мою семью ненавидит Марья Петровна? Федора хмыкнула. — Простите, господин Роксток, не могу. Не знаю. Считает, что вы причастны к… тому, что случилось с её сыном. — Каким образом? — приподнял бровь Стефан. Она пожала плечами. — Марья Петровна не делится с другими своими размышлениями. — Однако ей хватает ума оскорблять моего сына безо всяких на то оснований, — ехидно сказал Стефан, но поправился. — Простите, что я высказываю это вам. Видите ли, со мной она не разговаривает. — Да, — подтвердила Федора. — Но ей нелегко. Вениамин Борисович в больнице, Рома и вообще... непонятно, что с ним. — Да, — сдержанно ответил Стефан, — я это понимаю. Но что ей мешает оставить ребенка в покое? Я про Софью. — Она... — И если вы — или она, или кто-нибудь — предполагаете, что мой сын сколько-нибудь может оскорбить её или её честь, вы заблуждаетесь, — закончил он, — я ему первый шею намылю, если с девочкой что пойдет не так, и он об этом знает. — Это правильно, — одобрила Федора: ей понравилось, что он может говорить по существу и без политесов. — Но вы ж не думаете, что у них любовь до гроба? — Не думаю, — ухмыльнулся Стефан, — для такого я староват и слишком циничен. Однако люди не обходятся без первых влюбленностей, и я не вижу плохого, даже если она не перейдет в брак и десять детей. Когда-то же им надо влюбляться! — Надо, — согласилась Федора, улыбнувшись, — но вот этого-то Марья Петровна и не одобряет. — Она не любит дочек, — уточнил Стефан. — Меньше сына, — политкорректно ответила Федора. — А он пропал. — И помер, если верить газетам. Простите, вы, наверное, к нему привязаны. — Ко всем, — отрезала Федора. — Ваш сын всё-таки мальчик, поматросит глупенькую и бросит. — А ваш толстый друг семьи Веселовский, наверное, жениться хотел? Жена, видимо, удержала? Федора потерялась, открыла рот, закрыла. — Ну же? Он же лучше моего сына, раз к нему никаких вопросов. — Да она не знала, — невпопад сказала Федора, поймала его взгляд, поправилась, — наверное. — В её доме. — Да ну что вы! — Федора вскипела, но напомнила себе, что, в отличие от Янтарской, собой владеет. — Что я? Не помогло. — Как тут не знать, — она фыркнула и налила себе остывший чай в пиалу. — Ну или оба идиоты, что она, что муж, поди пойми, что хуже. Потом — отца дома нет, мать к бутылке прикладывается. — О, — сказал Стефан и налил себе чаю, по консистенции уже больше похожего на заварку. — Это многое объясняет. — Да она не запойно пьет. — Да, иначе было бы видно. — Ну вот. Дом на ней всегда был. Дети... Ну вот, Ромку любила, заботилась. Избаловала. — Что ж девочки ей кость в горле? — он откинулся на спинку кресла, потер кончиками пальцев лоб. — Ходят все в чем попало... нет, я не разбираюсь в моде, жена замечает. — Все замечают, — Федора мрачно посмотрела на улыбающегося китайского божка. — Не знаю я, что у неё в голове. — А что у Веселовского? Не смотрите на меня так, я всего лишь хочу понять, сколько это длится и куда зашло, прежде чем Ричард вмешался. — И зачем? Кому от этого стало легче? — О-о-о! — он склонил голову на бок, разглядывая её словно иностранную диковинку. — Ну да, когда видишь, что ребенка насилуют, отвернись и иди пить чай. Проблема в том, что он ещё молод и не впитал в себя правильных ценностей — увидел в окно, как его девушке заламывает руки здоровый мужик, и не сдержался. — Молодец, — сказала Федора зло, — теперь мать называет её проституткой. — Теперь Софа знает, что кто-то может за неё постоять, — он помолчал, — а это дорогого стоит. А Веселовский знает, что о его поползновениях известно — и уж я не постесняюсь назвать вещи своими именами, в частности его — насильником и мерзавцем. Что, вас это шокирует? — Чего вы от меня-то хотите? — Мы ходим кругами. — Переживаете, что сын связался с порченым товаром? — Вот вы вроде нормальная женщина, Федора Михайловна, чем-то очаровали Иосифа Яковлевича — право дело, он неплохой человек — а несёте такую чушь, что уши вянут, — ласково сказал Стефан. Федора мрачно посмотрела на него и неожиданно расхохоталась так, что у неё выступили слезы и пришлось промокать глаза платком. Заглянул Иосиф Яковлевич: — Я смотрю, не скучаете? — Не скучаем, — заверил его Стефан. Федора убрала платок в кармашек и попросила долить в чайник кипятка. — Ладно, Стефан батькович, смотрю, мужик ты неплохой... — Ещё бы! — С чего начать? Софа всегда ему нравилась — ласковая, улыбчивая девочка, веселая, ты не смотри, что сейчас… А сейчас Софья колебалась. — Давай! — и Элька перекатилась с пяток на носки. Затем подпрыгнула. За ней поднималась в забитое облаками небо черная с белыми кляксами голубиного помёта дуга моста Императора Николая Второго. Элька стояла в самом её начале, которое было лишь на метр выше земли, и очень, очень высоко от вод Москвы-реки под ним. Софью это смущало. — Хватит трусить! — подружка присела на корточки, затем плюхнулась на попу, не заботясь об испачканной форме, перекинула ноги к реке и поболтала. — Видишь! Затем спустила их ниже, держась за опору руками и теперь пятки её держались на выступе не шире мизинца с противоположной от дуги стороны. Ухватившись рукой за неё, Элька поболтала одной ногой. Из-под моста выползла груженая баржа и поползла дальше. Она была такой маленькой, что у Софьи скрутило желудок. — Давай уже! А то так и буду тут торчать. Софья уже забралась на опору — на самую низкую её часть — и теперь мучительно пыталась выпрямиться. Было страшно, и было стыдно за то, что страшно. Она уставилась на свои чёрные туфли, унылые как полезная еда и к тому же с расцарапанными носами. Главное, не смотреть вниз. Не смотреть вниз. — Давай! Софья медленно выпрямилась, глядя на туфли. Если что, спрыгнуть влево, на мост. Влево. Элька перемахнула обратно на дугу, поднялась и, повернувшись к Софье спиной, пошла по ней наверх. Ширина опоры была ладоней в пять. Софья судорожно сделала один шаг и снова замерла. Можно было бесконечно смотреть, как спокойно шагает наверх Элька, выбирая неровности, на которых не соскользнут туфли, не сбавляя темпа, не съезжая вниз. Она поднялась наверх и превратилась в небольшую фигурку на такой высоте, что и асфальт уже был далеко, не говоря уж о реке. — Ты идешь? — прокричала она. Софья молчала. Фигура помахала руками, затем села и свесила ноги. Желудок Софьи опять скрутило. Надо просто подняться. Софья сделала глубокий вдох. Выдох. Сделала один маленький шаг правой ногой. Подставила к нему левую ногу. Зачем я это делаю? Я ведь не Элька. Она такая, а я нет. Я трусиха. Я боюсь высоты, тараканов и фильмов ужасов. Зачем? — Я тебя жду-у! — долетело с моста. Софья сделала ещё один шаг. Тут опора начинала идти вверх. Дальше будет выше и выше. Софья бросила взгляд вниз, случайно, нечаянно, и у неё перехватило дыхание. Где-то далеко внизу была вода, темная и мутная, по которой ещё расходились остатки волн от баржи. С той стороны, откуда они поднимались, шел лес, за которым виднелось главное здание МГУ, а с противоположной виднелись купола Новодевичьего монастыря. Пожалела, что мост закрыт: и хорошо, что некому ругаться, звать родителей, спрашивать, что они делают, но сейчас бы кто появился и у неё была бы причина всё бросить. — Ты идё-ёшь! — Иду! — не слишком громко крикнула Софья и снова сделала шаг. Поставила ногу на какой-то выпирающий болт. Оля как-то фыркнула: зачем ты дружишь с неудачниками? Подтащила вторую ногу, чуть наклонившись, чтобы не свалиться назад. Не смотреть вниз. Не выйдет. Лев Толстой пытался не думать о белом медведе, и у него не вышло, а я не Толстой. Оля — дура. Софья посмотрела на маленькую фигурку, набираясь духа. Если с кем и стоит в жизни дружить, так это с неудачниками. Попыталась оторвать ногу. Не смогла. Не смотреть вниз. Например, бабушка водила её слушать музыку. При ней Софа даже немного играла, но она умерла, и мама отрезала: лишние траты. При бабушке она такого сказать не могла: бабушка превыше всего ценила культуру. А маму не ценила: не стесняясь, говорила папе, что женился черти на ком. Тоже зря, конечно. Им, детям, было обидно. Ромка как-то подошел и облил бабку из кофейника. Не обижай маму! Неужели он умер? Неужели его совсем больше нет? И есть ли бог, а если есть, то зачем он его забрал? Софья почувствовала, что стоит как-то нетвердо, и присела. В конце концов, нет ничего ужасного в том, чтобы подниматься, держась ещё и руками. Всё равно никто не видит. С руками дело пошло лучше. Правда, потом она взглянула вниз и решила, что хватит. Высоко. — Со-офа-а-а! — фигурка опять замахала. К чему была бабушка? А, музыка. Ну вот, там был мальчик со скрипкой. Он делал домашние задания там же, между репетициями, решая математику так, словно она была какой-то ерундой, помехой между ним и реальным миром. От него Софья переняла такое же отношение: быстро-быстро написать домашнее задание так, чтобы не получить самого низкого балла, и заняться интересным. После бабушкиной смерти её всё так же пускали бабушкины знакомые посидеть на репетициях и угощали пирожками из буфета. Софья писала сочинения по «Евгению Онегину» по воспоминаниям от оперы, решала уравнения между «Временами года» и «Готической сюитой», а возвращалась домой, проигрывая в голове «Пляску смерти» или «Монтекки и Капулетти». Проигрыватель дома после бабушкиной смерти не запускался — у мамы от этого болела голова — но Софья умела проигрывать музыку в голове, выбирать нужную пластинку, нужную запись. Для прекрасного солнечного дня можно было по дороге в гимназию поставить увертюру к «Руслану и Людмиле», а от тоски помогала ария Каварадосси или Моцарт — почти весь. Если совсем накрывало с головой, то «Реквием» — после каждого столкновения с жирдяем, например, спасала только Dies Irae — она ходила по комнате, или запиралась в туалете как в самом безопасном месте, или лежала в кровати без сна, глядя в потолок, а в голове ангелы, бесконечно прекрасные и гневные, выводили своими звучными голосами: Dies irae! Dies illa!!! Solvet saeclum in favilla! Teste David cum Sibylla!!! Количество восклицательных знаков, которыми обрастал текст, зависело только от степени смятения чувств Софьи. — Я тебя жду! Да. Софья решила, что может, пожалуй, подняться ещё немного. В конце концов, «жирдяй» — это изобретение Эльки. Она единственная знала о том, что тот хотел, хоть и в очень общих чертах; и знала потому, что одноклассники, обзывавшие Эльку «больной на голову», были правы: она была совершенно сумасшедшей. — Я не буду учить алгебру, геометрию, физику и химию. Не вижу смысла. — Если бы Шекспир услышал ваше произношение, он бы повесился. Вы в Англии были? — Сколько вам платит папаша Тарасова, что вы его не оставляете на второй год? Он же тупой, как дрова. Скандалы, скандалы, скандалы. — И ты не боишься? — спрашивала Софья. Элька смеялась, в глазах у неё плясали черти. — Моя маменька может купить всю эту богадельню. Им деваться некуда. А её фуфло со связями в Думе. Фуфлом назвался отчим, пятый по счету. Сначала Софья восхищалась и завидовала, потом — восхищалась и жалела. Семья у Эльки была одним названием, ещё больше, чем у самой Софьи: мать выходила замуж и разводилась, откупаясь от дочери деньгами и посылая кого-нибудь замять, разобраться, решить. Один из отчимов клеился к Эльке, и та боялась ходить в ванную, потому что он шел следом; она курила, пила и рассказывала истории, и, конечно, жила — всегда на грани, и Софье хотелось стащить её с этой грани на земную сторону, но сама Элька про себя говорила, что в ней что-то сломалось и уже не починится. Иногда она бралась за ум, делала уроки, не хамила учителям, начинала встречаться с парнем, а потом просто пропадала и появлялась потом весело-злая, в испачканной форме, рассказывала, звала с собой. Каждый раз хотелось сбежать в какой-то другой, понимающий мир: но был мир дома, оказавшийся протухшим яйцом с трясущимися подбородками Веселовского у неё над головой, и мир Эльки — насилие, боль и безумие — а третьего не было. Софья проползла ещё несколько шагов и уселась на колени. — Я выше не пойду! Села, свесила ноги вниз. Сверху застучали каблуки. Элька спустилась, уселась рядом. — Зря! Там классно! — Тут тоже, — Софья смотрела на очередное судно, нагруженное бревнами. Выглянуло солнце, окрасило их, заставило воду блестеть. — Скоро лето, — подумала Софья вслух. — Ага, — Элька поболтала ногами. — Я придумала. Она подтащила ногу наверх к попе, как ребенок, и расстегнула застежку на туфле. Сняла её и поставила рядом, оставшись в носке, затем проделала то же с другой ногой. Поднялась во весь рост с туфлями в руках, развела руки. — Лето! Я призываю тебя! Приди! Она поболтала туфлями в воздухе. Софа засмеялась. — Боги, во имя жаркого и убийственного лета приношу вам жертву! Туфля взлетела в воздух, описала там дугу, помчалась вниз и с негромким «плюх» исчезла в воде. — Ты сумасшедшая! — но Элька не унималась. — Во имя самого прекрасного парня на свете Артура приношу вторую жертву! Даруй нам любовь во веки веков, аминь! Плюх! — А теперь ты! — скомандовала Элька. — Да не трусь! Нечего пожелать? Софа засмеялась снова: — Да в чем мы пойдем? — Ну я в носках, тут уж без вариантов, — она снова уселась и стала болтать ногами. — Или босиком. Решу, как спустимся. Ненормальная, подумала Софа. Мне же не купят новые туфли, подумала Софа. И вообще это глупо и так не работает, подумала Софа, расстёгивая застёжку туфли. — Ура! Парам-пам-пам! Ту-ду-ду! — Я буду сидя. — Сидя не считается! — Ладно, — Софья с туфлями в руках осторожно выпрямилась, одной рукой держась за Эльку. Со стороны монастыря надвигалась большая иссиня-серая туча, но прямо перед ними над рекой небо было ясное. Деревья на склонах Воробьёвых гор поблескивали и шуршали своей только появившейся листвой, словно хвастаясь. Поднимался ветер. — Боги! Софья остановилась. Казалось, нужно принести правильную жертву. Если бы она была хорошим человеком, то пожелала бы, чтобы Ромка был жив и папа тоже. Но ведь это её туфли! Она заслужила желание для себя, только для себя. Никто из них и не подумает о ней позаботиться. Жаль, что туфель всего две штуки! — Ну? — подняла на неё взгляд Элька. — Что ты замерла? Давай, желай своего Ричиса. — Ричарда, — выдохнула Софья, вспомнив... всё, всё вспомнив, как они шли вместе после фильма, как он смотрел на неё, как впервые она обнаглела, взяла его за руку, как он смущался, как они сбежали от всех в музее и застыли перед каким-то натюрмортом, чувствуя дыхание друг друга. Она написала ему письмо, а он ответил. Шёл дождь, встретились под мостом, и он грел её пальцы в ладонях. Приходил с ней в консерваторию, и ему понравился Пьяццола. Прятались от всех, от всего, чтобы не узнали, и она так боялась, что он попадет к ней в дом, увидит, как орет мать, как всё это убого, и, главное, как она сама, в этих застиранных рубашках... И никогда, никогда не пришло бы в голову говорить о жирдяе. О его волосатых руках, красных пятнах на шее, кислом дыхании над ухом. И Ричи — вихрь, ураган, смерч. Как стыдно, страшно, убежать, спрятаться, сделать вид, что это не со мной. Она так боялась, что была готова согласиться со всем, во всём, только не надо об этом говорить, не надо. Тот шевелит пузом, гремит голосом, смеется, да что за глупости, экий бред. А она — закрылась, спряталась, это конец, конец, сейчас пусть уйдет, а потом я утоплюсь, зачем это всё без него... И тогда он подошел к ней, обнял всю целиком, прижал к себе и сказал на ухо (получилось — в волосы) все те слова, которые. Я люблю тебя. Ты моя девушка. Никому не отдам. Ну и там было что-то ещё, что-то, что она не запомнила, потому что рыдала, и обнимала его, и была страшно несчастна, и была страшно счастлива, и потом нельзя было прятаться и закрывать глаза, потому что он был ради неё, может, и он и правда её любит, вдруг — правда. И потом она убежала, а его отец провожал её домой. Мать запретила ей выходить, а Ричи нарисовал сердце на своем окне. Соня озадаченно смотрела на это сердце и на Софу, словно та нарушила какой-то негласный договор; Оля, вновь в кого-то влюбленная, желала всем счастья — и Соне, и Софе, и всему миру в придачу. И больше всего хотелось быть вместе, ежеминутно, ежесекундно, делать что-то вместе или не делать, но знать, чувствовать, что он рядом, здесь, что из всех остальных он полюбил именно её и именно его любит она, с его большими тёмными глазами, его редкими улыбками... — Боги! Вы всё можете! Сделайте так, чтобы мы с Ричи были вместе, чтобы мы любили друг друга и были счастливы несмотря ни на что! Приношу вам жертву! Туфля на взгляд Софьи упала не так красиво, как Элькины, но та все равно захлопала. — Ну и сделайте так, чтобы папа вылечился, — вздохнула Софья. — Пожалуйста! Приношу вам ещё одну туфлю... то есть жертву! Почему-то, когда и вторая туфля, блеснув на солнце в полёте, ушла в воду, Софье показалось, что и правда, главное уже сделано. Они с Элькой переглянулись и засмеялись. Вечером пришел жирдяй. Обычный, ровно и совершенно такой же, как и всегда. Шутил. Улыбался тремя подбородками. Подошел к Софье, когда мать отвлеклась. — Не надо, — сказала Софья, подумала, что это звучит не очень, сказала, — не подходите. — На тебя плохо влияют соседи, — улыбался он, голос мягкий, успокаивающий. — Бывает. Дальнейшее Софья не могла объяснить себе сама. Словно что-то сорвалось с цепи, прорвалось, по пути соединилось с той злой и весёлой силой, которая бушевала в Эльке и вырвалось наружу. — Да, — сказала она и улыбнулась, — плохо влияют. Сифилисом заразили. И гонореей. Он всё ещё улыбался. Она улыбнулась шире: — Язвы мне не мешают. Не бойтесь. — Чушь какая-то, — сказал он снисходительно. — Вы что, с ним спали? — Конечно, — фыркнула Софья. — Занимались сексом оральным, анальным и вагинальным, если вам так понятнее. Вот и Олина книжка пригодилась. — Кстати, член у него, — подняла Софья палец, изобразив учителя анатомии, — куда больше вашего. Шипение: — Маленькая дрянь. Мать подождала ухода Веселовского, обещая разобраться. Потом ворвалась. Пощечина — Софья отлетела к стене — подскочила, стала бить по голове первым попавшимся, кажется, журналом. Вошла Федора, бросилась разнимать: — Что ж вы ребенка лупите! — Пошла вон! Это не ребенок, а шлюха! — Так а кто воспитал? — бросила Федора презрительно. Марья Петровна выпрямилась с горящими глазами, тяжело дыша, отчеканила: — Пошли вон. Ну, Софья пошла. На улице, правда, смелость выветрилась. Дул холодный промозглый ветер, накрапывал дождь. Прошла по улице — в один конец, в другой. Ладони мерзли. Поблескивали фонари сверху. Что, что я могу сделать? Вернуться домой, просить прощения? Пойти... куда? Не к отчиму Эльки, это точно. Оля где-то торчит, но так же скрывает это, как я — Ричи и Эльку. Понимаю. А делать что? Напротив светили тёплые окна семейства Рокстоков. Она представила: как звонит в дверь, как дальше — неловкость на неловкости — ей пытаются помочь и дать понять, что ей стоит вернуться обратно. Как неудобно Ричи. Ну да, она ему нравится, но заявляться домой, вовлекать родителей... Потом, будут говорить: вот, а дочка Янтарских совсем уже. Господи, что за чушь! Софья вздрогнула от упавшей капли дождя за шиворот. Ну будут! И что? Вечное — кто и что будет говорить. Как будто главное не то, что происходит внутри, а то, как об этом скажут. Софья шмыгнула носом. Ладно, но что обо мне подумают Ричины родители? С другой стороны, рано или поздно они что-нибудь да подумают. Она подошла к их входной двери. Посмотрела на блестящую кнопку дверного звонка. Дождь заморосил сильнее. Развернулась. Через дорогу был дом, родной, где она знала каждую ступеньку, каждую трещину в оконной раме. Там были её вещи. Сестры. Дворник Матвеич. Федора. Тетрадки, учебники, заколки. Можно подождать, пока мама остынет, и пробраться внутрь. Но если я всегда буду бояться, то ничего не изменится. Софья подумала, что Ричи тоже было страшно звонить в их дверь, да ещё и ругаться со взрослыми. Если что она о нем поняла, так то, что он не любил ругаться. Будет ли он сейчас за неё? Или ему это уже надоело? Она вдохнула, выдохнула, снова вдохнула. Кто сейчас, интересно, смотрит на неё из окон? Софья подняла руку и нажала на холодную кнопку звонка. Он мелко отозвался внутри. Она подумала, что надо позвонить ещё раз, сильнее, но только сжала ладони — одну в другой. За дверью послышались шаги.