Ночь посреди мира

Сначала он открыл глаза и предметы перед ним постепенно стали обретать чёткие границы — на них падал свет из окна с розовыми, в цветочек, шторами. В лучах света обнаружилась белая фаянсовая чашка с водой внутри, тумбочка, на которой эта чашка стояла, и что-то белое, оказавшееся одеялом в пододеяльнике. Пошевелил ногой — одеяло пошевелилось. Так вот, сначала всё это произошло, а потом вошла медсестра и Вениамин Борисович радостно осознал, что он не умер, и от этого сердце его стукнуло с перебоем, и он тут же испугался обратно. — Как наше здоровье? — приветливо заулыбалась медсестра, и он, как мог, заулыбался в ответ. Потом, поскольку делать ничего он толком не мог, он лежал и восстанавливал всю свою жизненную реальность, все звонки, отношения, аквариумных рыбок и членов семейства, однако странным образом, думая о них, он ничего не чувствовал. То есть он прекрасно знал, что ему положено сейчас, как отцу, как мужу, как, в конце концов, хорошему человеку, волноваться, например, из-за сына, однако, как ни силился, не мог найти у себя никакой эмоции внутри кроме ровного, спокойного безразличия, словно он уже на самом деле умер и смотрит на всё происходящее откуда-то снаружи. Возможно, это было из-за его одиночества: однако стали понемногу приходить посетители, сочувствовать, желать выздоровления и — нет, ничего не менялось. Пришла Сонечка. Он заподозрил, что про Рому она могла не говорить, чтобы не расстраивать его, и спросил первым, пугаясь собственной черствости. Но с Сонечкой ему было легко — она так же спокойно сказала, что вещи его были найдены в каком-то поселке сектантов, у них же нашли подпольную лабораторию; помимо всего поселения фигурировала ещё сбежавшая женщина и уже арестованный за что-то турист-кореец. Из жалости к Марье Петровне ли или потому что так и правда было, Романа посчитали увлекающимся беспечным юношей, каким он и был, попавшим под дурное влияние и ввязавшимся в погубившую его авантюру. «Мой сын мёртв, Рома — мёртв», — тупо думал Вениамин Борисович, крутил эту мысль туда-сюда, пытаясь что-то с ней сделать, как-то пристроить в свое существование, но она не встраивалась, а он сам всё так же оказывался сверху, извне, уже за гранью, только почему-то ещё в физическом теле. А напротив него сидело физическое тело Сонечка, поглядывало на него тем же ровным взглядом, каким смотрели пожилые сиделки, и он не удержался, спросил: — А что же ты, что думаешь? Соня что-то уклончиво ответила, и он словно впервые почувствовал эту уклончивость. Вот и дочери больше не хотели быть с ним откровенными, а Марье Петровне, видимо, было не до него. Впрочем, он и сам боялся этой их встречи; боялся увидеть Марью такой, какой она стала — или могла стать — если поверила, что сына больше нет в живых, боялся услышать её обвинения, на которые ему было нечего ответить, а ещё больше боялся того, что, болтаясь там, за пределами человеческого, никак не находил во всем этом смысла. И вот этот-то вопрос никак его не отпускал: что ж, думал он, раз на этот раз смерть меня миновала, так в любой день и час придет уже с концами. А я не готов. А я живу непонятно как, неясно, зачем, с кем и ради чего, да ещё и зачем-то хожу на работу, где всё и без меня неплохо. Он перебирал возможности — во что бы ещё поверить, что изменить, — и везде с неприятным холодком видел какой-то полный и голый провал. Стоило ему подумать, что он ещё может быть нормальным отцом, как он упирался взглядом в лицо Сони и с ужасом ощущал, что перед ним в обличии подростка сидит уже совсем взрослая, совсем сложившаяся особь, почти совсем женщина, почти совсем чья-то жена, и с каким-то совсем своим уже характером, взглядами и планами, в которые он, Вениамин, давно не входит. И если бы сейчас он и вздумал начать интересоваться или предлагать помощь, или ещё что, то Соня просто взглянула бы на него своим спокойно-безразличным взглядом — «мол, папенька, хотите дурака валять, пожалуйста», — и игнорировала его точно так же, как привычно игнорировала мать. Забегала Оля, высокая, энергичная, не скрывала лицом, что ей это всё не интересно, эти больницы, эти больные старики, мыслями она была уже далеко, где-то там за окончанием гимназии; хоть она и ничего ему не говорила, он угадывал какую-то бурную личную жизнь, друзей, общение и планы, а планы эти, конечно, не пересекались с планами Марьи Петровны, в этом он был уверен. Она уже (видимо, воспользовавшись домашним хаосом) начала носить прическу, зачёсывая волосы наверх на манер пышной длиннолистой пальмы, глаза у неё были чем-то намазаны и казались больше, на руках висели разноцветные верёвочки. Говорить ей с ним было не о чем, поэтому он в очередной раз слушал про то, как Михаил Борисович чуть не подрался с их соседом. Он даже несколько жалел, что умудрился пропустить такой момент; впрочем, тут же поправлялся он мысленно, Марья наверняка бы подключила его к их разниманию, а в этом Вениамин Борисович совершенно точно был полный профан и сочувствовал незадачливому Матвеичу. Заходил и сам Василевский, улыбчиво выражал сочувствие, поглядывал глазками из оправы. Вениамин Борисович, не кривя душой, говорил, что ощущает себя больше на небесах, нежели на земле, но спасибо за беспокойство — и дальше прикидывался ветошью. Заходила секретарь его, приносила букет от сотрудников с пожеланиями выздоровления, и Вениамин Борисович даже немного расчувствовался, хоть и знал, что купила она его сама. На время он даже спустился с горних высей и подумал, что, может быть, не так уж и стар, чтобы хоть немного времени прожить рядом с какой-нибудь подобной женщиной, приятной и негромкой. В этом состоянии его застала Софья, которую он сначала не узнал, потому что она остригла волосы и стала похожей на вихрастого мальчишку. Видимо, причёска придала ей смелости: она сказала, что ушла жить к Рокстокам, что у них с Ричардом любовь и они поженятся, когда она закончит гимназию. В таком возрасте! Надо об учебе думать! Живет с парнем, докатились! Вениамин Борисович похолодел, когда понял, что первые его мысли, первые реакции были не просто реакции Марьи Петровны — они ещё и озвучивались в его голове её уверенным, безапелляционным тоном. Он открыл рот и не нашел, что же сказать, потому что её реакций было хоть отбавляй, но вот из-за них-то Софья и ушла из дома, а вот его реакций, правильных, почему-то не было. Он закрыл рот. Попробовал подумать. Ничего не надумал, а между тем Софа упомянула Веселовского и покосилась на него. — Он у меня был, — сказал Вениамин. — И как? — с вызовом, кажется, ранее ей не свойственным, спросила Софья. Вениамин тут окончательно смирился с тем, что не знает, как правильно: эта обязанность всегда лежала на Марье. — Никак, — ответил он. — Всё такой же. Полный. В глаза заглядывал. Видимо, что-то натворил. Софья чуть замялась. — Оля мне сказала, что с соседями дрался, — добавил он. — Наверное, стыдно. Но по нему не поймешь. — Да? — хмыкнула дочь. — Да, — вздохнул Вениамин Борисович. — А может, хотел чего. Но я, Софа, не знаю, я ничего не знаю, — неожиданно для себя признался он. — И не понимаю. Вот, чуть не помер непонятно с чего. — Пап, — Софья растерянно посмотрела на него, — но ты же не будешь?.. Ты не умрешь совсем? А врачи что говорят? — Ну, я не хочу, — заверил её Вениамин Борисович. — Совсем не планировал. А врачи что, возраст, говорят. Худеть надо, а то нагрузка на сердце. — Ну вот худей! — сердито сказала Софья, нахмурила брови. Пообещал: — Я буду. Чего он не сказал, так того, что в этот момент она страшно напомнила ему Марью, молодую и красивую, которая даже хмурила брови так, что хотелось целовать каждый её пальчик. Какие же мы для них несусветно старые, подумал он, и как никому из них не верится, что мы тоже были вот такими юными и влюбленными. Но сейчас юной и, ему хотелось верить, влюблённой была его дочь, и он, не найдя никаких подходящих слов для объяснения, или для поддержки, или для хоть чего ещё, кроме осуждения, так и не затрагивал эту тему, лишь однажды спросив, не собирается ли она бросать учебу; Софья заверила, что нет, и он решил, что и ладно. Ему не хотелось только выходить из больницы, там, помимо, видимо, Роминой смерти, в которую все ещё плохо верилось (казалось больше, что он просто уехал куда-то с друзьями на каникулы), нужно было ещё как-то общаться со всеми знакомыми, и он заранее представлял, как будет презрительно рубить ладонью воздух Игорь, как отзываться о Роме, отправлять в кадеты Софью... Надо будет как-то на всё это реагировать, и поэтому Вениамин Борисович был рад, что можно было ещё восстанавливаться, а затем получить дополнительные процедуры, а после его отправили на санаторное лечение в Подмосковье, Федора привезла ему вещи и помогла перебраться, и он с удовольствием гулял по хвойным аллеям, вдыхал воздух, подбирал шишки симпатичной формы и наблюдал за белками, которые профессионально попрошайничали и носились по деревьям так, что он успевал заметить лишь исчезающий хвост. А меж тем весна разгоралась — закончился март, прошёл апрель, наступил ясный, солнечный, тёплый май, приблудные кошки грелись на асфальте, щуря глаза, и от этого выглядели немного снобами; он завел несколько санаторных, необязывающих знакомств, выучил меню на всю неделю и взял в небольшой библиотеке, занимающей комнатку сбоку от целебных ванн, сразу несколько книг — и рекомендованных новыми знакомыми, и теми, что маячили у него где-то в сознании, к ним философские сочинения Толстого (тут он не был уверен, поэтому захватил сразу пачку), Библию и «Апофеоз беспочвенности». Газет он не читал. Всё самое важное и так добиралось, долетало через других; так, он узнал, что в «Московском телеграфе» вышла статья, подробно рассказавшая про «дело о веществах и сектантах» — её он прочитал полностью, попутно убедившись, что имя сына или его самого нигде не всплывает. Были другие обсуждаемые вещи вроде политического саммита, шумного замужества звезды Пушкинского театра и пары десятков кинофильмов; объявленный в международный розыск американский преступник, по слухам, какое-то время укрывавшийся в Москве и вращавшийся в богемных кругах; открытие отремонтированного здания ипподрома. Вениамин Борисович слушал это всё на манер радио и погружался дальше в изучение трудов, надеясь там найти ответы, а когда ему это надоедало, возвращался к белкам и шишкам. С концом мая природа окончательно обленилась, распустилась, осоловела, и лечащиеся стали прятаться по тенистым уголкам; приятные каникулы Вениамина Борисовича подходили к концу, и, словно пытаясь успеть до приезда, зашебуршились его родственники: каждую неделю долетали новости, то одни, то другие. Сначала приехала Дашка и сказала, что Федора просит расчёт, потому как выходит замуж, затем уже Сонечка сказала, что Дашка нашла другое место, а она сама уезжает в Нижний Новгород знакомиться с родителями одного из Роминых друзей: Вениамин Борисович вновь с грустью осознал, что его заброшенные дочери проявляют куда больше энтузиазма в устройстве собственной судьбы, чем он сам. Затем, не прощаясь, уехала Ольга, едва получив диплом — строить какую-то новую жизнь в поселении не то хиппи, не то битников, не то ещё кого-то — он так и не понял. Это он уже узнал от Софьи, которая, проколов уши, стала носить огромные деревянные серьги и вообще расцветала на глазах. — Летом поедем работать с Ричи. В Финляндию, в детский лагерь. Заодно и язык попрактикуем. — Финский? — озадаченно спросил Вениамин Борисович. — Почему финский? Английский. Сейчас все друг с другом на английском говорят. Хотя, — задумалась Софья, — можно и финский. «У меня вырос инопланетянин», — подумал Вениамин Борисович с тоской. Он бы и в шестьдесят не поехал ни в какую Финляндию, не то, что в шестнадцать. Работать! Английский! — Да там здорово, — она улыбнулась. Раньше она точно редко улыбалась. Любовь? — Лагерь будет в Инари, на самом севере, почти в Норвегии. Там, говорят, такие озёра — дух захватывает! Было что-то логичное, думал Вениамин, в том, что как жизнь его расползалась после того пробуждения в палате, так и люди в этой жизни расползались кто куда. Словно не только он, а и они тоже поняли, что свободны, и нужно бежать, пока есть на это силы. Может быть, и ему надо? Ведь так очевидно, что вся жизнь его прохудилась, разошлась по шву, как старый плюшевый мишка, обнажив неприглядные внутренности и опилки. Глядя на взлетающие в яркое синее небо стволы сосен и елей, он думал, что ещё не всё поздно, совсем не всё; вспоминалось почему-то детство, когда он носился по летней даче — её позже продали за долги — а тогда ещё стояла дача, и он бегал по ней, играл с соседскими детьми в какие-то немыслимо глупые игры вроде той, в которой надо было как можно дольше продержать руку в ведре с колодезной, ледяной водой, чтобы доказать характер. Ещё сторожили духов на кладбище и занимались "магнетизмом": один очень сильно сжимал ладони, а второй, приговаривая стишок, обвязывал их вымышленной верёвкой и после этого между ними действительно чувствовалось притяжение. Вот и мы с Марьей как эти ладони, подумал он: нас связывает только вымышленная верёвка, да, небось, какой-нибудь закон физики, которую я так и не выучил, а ведь торчим вместе и до смерти торчать будем. Погода, словно в подтверждение его слов, испортилась. В последние дни полил дождь, и совсем не тёплый, летний, и не грозовой, короткий и буйный; нет, полил дождь осенний, словно вошедший в июнь без очереди, и оттеснил все признаки лета своим присутствием. Клонились к земле набухшие бутоны цветов, безвольно повисли ветви деревьев; в санатории внезапно стало неуютно, холодно и сыро, и Вениамин Борисович всё не мог уснуть, ворочаясь под теперь излишне тонким и холодным одеялом. И ему уже захотелось в Москву — в тепло, в мягкую постель, где можно было укрыться хоть тремя одеялами, а в комоде хранились шерстяные носки, колючие и теплые, да и можно было бесконечно пить чай в такую погоду, а не дожидаться обеда или ужина, чтобы получить один-единственный стакан. Читать тоже расхотелось, да ещё и появился насморк; он попробовал посмотреть с остальными телевизор, размещавшийся на этаже, но вокруг него разворачивались жаркие споры между любителями спорта и политических передач, а Вениамину Борисовичу нравились передачи красочные, но без лишней, на его взгляд, драмы: о природе Бразилии или о японских обычаях, или о том, как какой-нибудь путешественник нашел туземцев на богом забытом острове посреди океана и показывал им стеклянную бутылку, а они смотрели на неё как на величайшее сокровище. Но вместо этого смотреть приходилось на то, как маленькие машинки с огромными колесами, похожие скорее на игрушечные, чем на настоящие, бесконечно носились кругами. Затем — узнавать, как дожди угрожают урожаям, а разногласия — политическим отношениям. Марья Петровна, наконец, приехала, вошла в тёмном осеннем пальто, чёрной шляпке, отдала сушиться зонт, узнала его, подошла, на ходу стягивая перчатки. — Погода, — сказала она, поджимая губы, — бог знает что! Мы чуть не увязли в лужах. — А я тут мёрзну, — признался он. Она подняла брови: — Мерзнешь? Что же они, не топят? — Нет, а одеяла легкие, летние. Думаю вот домой, к носкам. — С ума сошли, в такую погоду и не топить! — возмутилась Марья, сняла шляпку, поправила одной рукой прическу привычным, родным жестом. — Ты всё собрал? Не забыл ничего? Вещи, документы, выписки? И дальше он таскался за ней, пока она проверяла, ничего ли он не забыл; затем она с ним пошла к главврачу и, положив руки на колени, выслушала его рекомендации; затем шофёр перетаскал вещи его в машину. Вениамин Борисович прощался со всеми, потом потянулся за плащом, который положил на кресло у входа, и не нашел. — Я, кажется, сюда клал плащ, — расстроенно посмотрел он на кресло, словно оно его подвело. Марья, стоявшая рядом, негромко фыркнула: — Плащ! Ты б ещё в халате пошел. Вот, пальто надень, — и она всунула ему в руки старое его пальто, теплое, пахнущее средством от моли. Он натянул его, в душе ругая себя, что опять всё по-старому; потом раскланявшись, вышел, раскрыл зонт и протянул ей руку. По дорожке от входа к стоянке машин стучали тяжёлые холодные капли, дул пронизывающий ветер, и ноги его в летних брюках тут же немилосердно замёрзли. — Как там дома-то? — спросил он её, наклоняясь, чтобы не перекрикивать ветер. Она пожала плечами, глядя перед собой. Потом не выдержала, оглянулась на него, хмуря брови. — Бардак! И по дороге ещё изливала на него накопившееся, которое по большей части он уже знал — уход слуг, беспутное поведение дочерей, надо приглашать в гости будущих свёкров, а на что? Дома, однако, уже была новая служанка, которую Марья Петровна нашла через каких-то знакомых, смуглая и расторопная азиатка; было натоплено, стоял наготове горячий самовар со свежими баранками и в боевую готовность были приведены грелки с пуховым одеялом; Вениамин Борисович переоделся, натянул заветные толстые носки и жилет с овечьей шерстью, когда-то подаренный ему тестем, и почувствовал себя разом наконец-то согревшимся и виноватым перед Марьей Петровной за все прошлые мысли. Он не решался заговаривать про Романа, но не выдержал; впрочем, реакцию это вызвало неожиданную — она принесла ему, бережно, словно драгоценность держа в руках, письмо: — А они — там — не верят! Вениамину Борисовичу тоже не хотелось ни во что верить, а особенно в смерть собственного сына, однако письмо было фактом. Оно существовало. И Марья подтверждала, что писал его Роман, да и кому сдалось подделывать беззаботные интонации его сына? Он вспомнил, как закралось тогда у него подозрение насчёт Рокстоков, и как быстро выбросил он его из головы просто потому, что посчитал глупым верить в то же, что и Марья. Однако вот теперь все говорили о том, что сына его больше нет в живых, а сам он в последнем своем письме писал о Рокстоках. Может ли что разузнать Софья?.. но она мала и к тому же влюблена, да и вряд ли будет помогать матери... Пожар. Какие-то сектанты. Черт знает что. — А ты уверена, — осторожно спросил он, — что Рома просто как бы... не использовал этот вот пожар, чтобы, так сказать, концы в воду? А сам живет сейчас где-то и не хочет, чтобы его нашли. Он у нас парень-то предприимчивый, сообразительный... Может, за ним кто гонялся... Он не знал, говорит ли это, чтобы успокоить себя или Марью, самообман ли это или правдивая версия, но она, видимо, тоже не знала. — Глупо в такое верить, — отрезала она, — говорят, вещи его все нашли и деньги. Но он понял по её лицу, что она надеется, и понял, что будет надеяться вместе с ней, несмотря ни на что, до конца.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ