Великолепный век. По другому.

Сюмбюль-ага был в ужасе. Дрожавшим от гнева голосом он кричал: «Это невозможно! Что это такое! Что ты себе позволяешь!» Хюррем словно бы ничего не слышала. Она смотрела из окна на море. Это было ее любимое окно. Оно было одним из немногих окон в гареме, на которых не было решетки, потому что выходило на море и в него никто не мог заглянуть. Сюмбюль с удовольствием добавил бы ей палок и наставил бы синяков там, куда не попала Гюльбахар, но сейчас он ничего не мог сделать. Ни у кого не было права бить женщину, которая входила в покои к падишаху. Поняв, что крики и ругань бесполезны, главный евнух попытался было ее уговорить: «Неужели Хюррем Ханым совершенно лишилась разума от радости, что великий падишах после первой ночи зовет ее к себе снова и снова? Ты не имеешь права ему отказать!» Увидев, что девушка продолжает упрямо молчать, он повернулся к служанкам: «Скажите хоть вы ей. Что вы стоите, языки проглотили? Если повелитель сказал прийти, разве женщина может ответить отказом? Разве такое возможно?» Все, кто был в комнате, беспомощно развели руками. Такое было невозможно. Главный евнух был прав, но Хюррем делала возможным самое невозможное. Мария и Сетарет-калфа только качали головой, но ни одна из них не осмеливалась открыть рот. Все были растеряны. Падишах уже несколько раз отправлял главного евнуха, чтобы пригласить свою женщину к себе в покои, а она только и твердила: «Не пойду!» Это было совершенно невиданно и неслыханно. Внезапно Хюррем повернула голову к умолявшему ее евнуху. Тогда стало видно, что все ее лицо в кровавых царапинах от ногтей Гюльбахар. Одна щека была лиловая от удара. – Почему же невозможно? Будет просто чудесно. Она подошла к Сюмбюлю-аге так близко, что почувствовался несвежий запах из его рта. «Видишь? – спросила она. – Ты только посмотри на меня. Я вся в побоях, в царапинах. Расцарапано все лицо». Внезапно она злобно топнула: «Разве можно в таком виде появляться перед ним? Что бы ты ни говорил, кому бы ни жаловался, у Хюррем Ханым есть уважительная причина. Скажи, что я не могу прийти, только и всего». Сюмбюлю было трудно решиться даже смотреть на царапины и кровоподтеки на лице девушки. Но он продолжал настаивать: – Перестань, Хюррем . Не делай этого. Из-за тебя повелитель разгневается на нас. Ты о себе не думаешь, так хотя бы о нас подумай. Разве не грех так поступать? Ответа на свой вопрос он не получил, но служанки закивали согласно с ним. – Если я пойду и скажу повелителю: «Хюррем Ханым не идет. Я долго просил, но она упрямится. Заклинал ее самим Пророком – не идет!», а он в ответ позовет Кара Али и велит накинуть мне на шею промасленную веревку, что тогда? Видит Аллах, он именно так и сделает. Как Сюмбюль ни упрашивал, как ни умолял, чего ни говорил – ничто не помогало. Не помогла даже угроза: «Я сейчас тебя за руку туда оттащу!» – Только попробуй, ага, – прошипела Хюррем, глядя в глаза евнуху. – Только попробуй! Увидишь, что произойдет. Сюмбюль уже хорошо знал, что могут означать такие угрозы. «И какой шайтан меня тогда дернул, – подумал он. – Откуда я мог знать, что тот случай под лестницей приведет к таким неприятностям». Положение главного евнуха и в самом деле было непростым. Он оказался между волей падишаха и упрямством этой сумасшедшей русской девчонки. Плюнешь вниз – попадешь себе на бороду, плюнешь вверх – попадешь себе на усы, как говорится. Ворча от бессилия, он вышел из покоев Хюррем и удалился. Хюррем, ответившая отказом на приглашение султана, тем вечером к нему в покои так и не пошла. Сюмбюлю-аге не хватило духа сказать об этом самому падишаху. Он нашел выход, сообщив об этом через Дайе Хатун. Ведь если падишах разгневается, не станет же он карать свою няньку. Сулейман, ожидая прекрасную Хюррем, а увидев вместо нее перед собой семидесятилетнюю няньку, растерялся. Пожилая женщина в весьма почтительных выражениях объяснила, что Хюррем Ханым очень огорчена, так как не может выполнить приказ падишаха и по некоей уважительной причине не может явиться к нему в покои, хотя очень желает. – Что это за уважительная причина, Дайе Хатун? – мягко осведомился падишах. Женщина растерянно смотрела на него. Что следовало сказать великому падишаху? Гюльбахар Хасеки избила девушку и исцарапала ее прекрасное лицо? Разве о таком можно было поведать? Падишах, увидев, что нянька его стоит, потупившись, нахмурился и принялся мерить комнату шагами. Дайе Хатун хорошо знала Сулеймана и понимала, что это плохой знак. Всякий раз перед тем, как принять какое-либо трудное решение, падишах принимался вышагивать по комнате, как лев по клетке, и возраставшая скорость его шагов была отражением усиливавшегося гнева. Внезапно падишах взревел: «Немедленно сообщите еще раз! Пусть Хюррем сейчас же явится в наши покои! Где это видано, чтобы падишаху перечили! Няня, скажи, где это видано?!» На второе приглашение также пришел отказ. Хотя Хюррем изнывала от желания броситься в объятия Сулеймана, она не пошла к нему. Потерявший голову повелитель заснул в одиночестве на огромной кровати, где они накануне лежали вместе с Хюррем. Новость о том, что Хюррем два раза ответила на приглашение падишаха отказом, произвела в гареме землетрясение. О произошедшем доложили вначале Хафзе Султан, а потом и Гюльбахар Хасеки. Валиде Султан, слышавшая о ссоре, совершенно не удивилась поступку Хюррем. Она знала, какая та гордая и упрямая. Ясно было, что Хюррем не собиралась показывать свои раны падишаху. В том, что Хюррем никак не сопротивлялась Гюльбахар, был тонкий расчет. Теперь она была жертвой. Падишах, известный своей справедливостью, всегда был на стороне жертвы. И особенно если жертва таких побоев – красавица, которая тронула его сердце. «Ах, моя Гюльбахар, – вздохнула Валиде Султан. – Ведь ты от ревности совершила эту ошибку? Сулеймана не хотела потерять? А потеряла свое будущее». В других покоях дворца царило совершенно другое настроение. Гюльбахар Хасеки, услышав, что русская не идет к падишаху, сначала не поверила. – Ты уверена? – спросила она свою служанку. – Если ты врешь или ошибаешься, получишь палки. – Все верно, госпожа. Повелитель два раза вызывал ее, два раза она воротила нос, отвечая отказом. «Посмотрите на нее», – думала Гюльбахар. Признаться, она не надеялась на нечто подобное. Она ожидала, что девушка, напротив, бросится жаловаться на нее падишаху. Теперь вроде бы Гюльбахар можно было радоваться. «Сулейман сейчас непременно разгневается и прикажет вышвырнуть эту нахалку из гарема, а может быть, и из Стамбула. Да, непременно именно так он и сделает», – размышляла Гюльбахар всю ночь. Но Сулейман так не поступил. На следующий день он отправил к Хюррем Дайе Хатун. Та, конечно же, слышала, как Гюльбахар напала на нее. Сулейман велел няньке все разузнать: «Почему она нас огорчает? Почему не приходит пожаловаться? Ладно, мы поступим так, как надлежит. Неужели она думает, будто мы согласимся, чтобы нашу хохотушку что-то печалило?» Пожилая женщина много лет жила во дворце, но впервые видела такое, чтобы падишах вызывал к себе наложницу из гарема, девушка отвечала отказом, а падишах, вместо того чтобы прогневаться, принимался ее просить и упрашивать. Ковыляя по узкому коридору, она молилась: «Чует мое сердце, скоро разразится судный день, помилуй нас, Аллах!» Прежде чем идти к Хюррем, она догадалась рассказать обо всем Валиде Султан. Две пожилые женщины долго разговаривали с глазу на глаз. Хафза Султан спрашивала: «Дайе, скажи мне, чем все это закончится?» А многоопытная нянька отвечала: «Госпожа Валиде, насколько мне будет позволено, мне кажется, что здесь дело полюбовное, и меры требуются соответственные». В глазах Валиде Султан вспыхнули искорки. Видно было, что нянька, как и мать падишаха, тоже одобряет любовь Сулеймана к этой русской девушке. Дайе вошла в покои Хюррем. Девушка, завидев пожилую женщину, немедленно встала и с почтительным поклоном поцеловала ей руку, а затем пригласила сесть, заботливо подложив ей под спину подушку. Увидев царапины и синяки на лице Хюррем, Дайе Хатун ахнула. Затем она рассказала Хюррем, как падишах печалится оттого, что вчера не увидел ее. Она даже приукрасила слова Сулеймана. Хюррем была готова летать от радости, но лишь обняла Дайе Хатун, чтобы не показывать своих чувств. – Как мне идти к повелителю? – тихо проговорила она. – В таком виде я стесняюсь. Я не смогу смотреть ему в лицо. Если ему станет противно видеть меня такой, что я тогда буду делать? Увидев, что из глаз девушки льются слезы, женщина лишь покачала головой и вернулась к Сулейману. Когда падишах, с надеждой ожидавший вестей, услышал ответ Хюррем, лицо его помрачнело. – Так, значит, все произошло из-за того, что Гюльбахар с Хюррем поссорились? – в голосе его звенел гнев. – Это не ссора, повелитель. – А что? – Как бы мне вам сказать… Я не решаюсь, повелитель. – Что значит – не решаешься, матушка Дайе? Ты ведь нам, как мать. Ты ведь нас вырастила. А разве мать боится своего ребенка? Скажи мне, что это, если не ссора между Хюррем и Гюльбахар? Дайе знала, что после ее рассказа стрелы султанского гнева полетят прямиком в Гюльбахар. Она старалась взвешивать каждое слово. – Я расспросила всех, кто видел произошедшее, повелитель. А остальное я видела собственными глазами. Не было никакой ссоры. Гюльбахар Хасеки избила девушку. У бедной все лицо в синяках и царапинах. – И Хюррем никак не ответила? – Даже руки не подняла. А тем, кто ее спрашивает почему, она говорит: «Как можно поднимать руку на мать шехзаде нашего повелителя?» Так вот что случилось! Значит, Хюррем никак не ответила Гюльбахар. Даже звука не издала, ни разу не вскрикнула, не позвала на помощь. Дайе Хатун заметила, что теперь султану Сулейману не терпится услышать от нее слова, которые требовалось произнести в такой ситуации. Но она все раздумывала и никак не решалась, потому что если бы она произнесла их, то стала бы палачом Гюльбахар. А ей вовсе не хотелось быть причиной несчастий. Султан Сулейман тут же заметил, что нянька хочет что-то сказать, но не решается. – Говори же, няня. Как Хюррем? Теперь ведь нам нужно наказать Гюльбахар за ее неуживчивость. – Я своими собственными глазами видела, повелитель, Хюррем хочет выполнить вашу волю и явиться к вам, – заговорила пожилая женщина. – Вот этими самыми глазами я видела, как она плачет от тоски по вам. Но Хюррем Ханым стыдно в таком виде являться к вам. Она говорит: «Наш повелитель не должен меня видеть такой». С другой стороны… Женщина помедлила, и падишах не вытерпел: – С другой стороны – что? – С другой стороны, и Гюльбахар Хасеки нельзя считать неправой. Ведь и ее на такой поступок толкнула любовь. А любовь, как известно, не знает правил. А у женщин ревность бывает… Дайе Хатун не договорила, что собиралась: «…такой, что всякое может случиться». Сулейман взял свою пожилую няню за руку и проводил ее до порога. Ему нужно было подумать. Нужно взвесить все за и против и вынести единственно верное решение. Ведь его звали Сулейман, а приговор Сулеймана должен быть справедлив и безупречен. Тут он внезапно отвлекся. «Солеман… – произнес он и улыбнулся. – Солеман». Султан Сулейман влетел, словно вихрь, в покои Гюльбахар. Хасеки, которая с надеждой ожидала, что падишаху опротивят капризы московитки и он позовет ее, едва заслышав крик падишаха: «Где наша госпожа?!», взволнованно побежала навстречу. Сердце ее заколотилось от волнения. Ведь ее мужчина сам пришел в покои матери своего сына, вместо того чтобы позвать ее к себе. Вот видела бы московитская ведьма! Но происходило что-то странное. Чувствовалось, что все напуганы. Она увидела, что служанки разбегаются, но не придала этому значения. Ведь падишах не впервые приходил в покои Гюльбахар Хасеки. Что же такого случилось? Она быстро шагала туда, где слышался голос падишаха. Сулейман тем временем взревел: «Ну-ка, говорите, где наша госпожа! Или она боится показываться нам, после того что совершила?» Эй-вах! Так вот какими словами он вспоминает Гюльбахар! Дверь открылась, и она вошла в большую комнату. И тут Гюльбахар впервые увидела падишаха в гневе. Он был с непокрытой головой, от ярости волосы стояли дыбом, лицо дергалось. Размахивая руками, он метался по комнате и кричал: «Где она?! Скажите матери нашего шехзаде, чтобы немедленно явилась сюда!» – даже не замечая, что Гюльбахар давно стоит на пороге. «Стрела выпущена из лука, – подумала Гюльбахар. Ее ревность довела до невозможного. Но так, видимо, угодно было судьбе. – Теперь будь, что будет. Или моя любовь поможет мне выстоять эту бурю, или она унесет меня в пропасть». Она была полна решимости: «Какой бы ни была цена, я мать шехзаде Мустафы, мать будущего падишаха». Пытаясь придать лицу спокойное выражение, Гюльбахар произнесла: «Повелитель пожелал видеть мать нашего шехзаде?» – и поклонилась. Услышав ее голос, султан рассерженно повернулся. В его глазах полыхал гнев. В тот миг Гюльбахар поняла, что проиграла. Голос Сулеймана, как гром, потряс все вокруг: – Мать нашего шехзаде! С каких это пор ты, вместо того чтобы заниматься нашим сыном, ходишь к наложницам и осмеливаешься избивать беззащитную девушку?! Гюльбахар подумала, что лучше молчать. Пусть лучше Сулейман выговорится. – Скажи нам, женщина, позволяют ли что-то подобное обычай, традиции, приличия, правила? Или же наша Хасеки вздумала устраивать собственный порядок в гареме падишаха? Сулейман тяжело дышал. Ярость его дыхания обожгла лицо Гюльбахар. Гюльбахар тихо сказала: «Мы не порядок устроили, а урок преподали». – Урок?! Какой еще урок?! – Нужно было проучить наложницу, которая, побывав в покоях у повелителя, забыла о своем месте и стала слишком разговорчива. Нужно было показать ей ее место. – Ты не только ходила в комнату наложницы, не только попыталась в назидание оттаскать ее за волосы, нет, тебе этого не хватило! Ты избила ее, изувечила, и это называешь уроком? – Да, повелитель, когда требуется, я это называю уроком. – Да что ты себе позволяешь, женщина! Кто ты такая, чтобы учить кого-то, чтобы давать кому-то урок?! Разве это дело матери Шехзаде? Гюльбахар замолчала, глядя на него полными любви глазами, пыталась умерить его гнев и даже попробовала слегка улыбнуться. – Да будет повелителю известно, что иногда гнев справедливее разума. Именно вы говорили мне об этом. Помните, однажды в Манисе… Она попыталась было напомнить падишаху о тех прекрасных, полных любви днях, которые они пережили в Манисе, но ее попытка оказалась напрасной, потому что падишах взревел: «Какой гнев, какой разум?! Ты не знаешь, что говоришь. В гареме падишаха женщинам не дано гневаться, только нам позволено гневаться либо думать, а не женщине, которая просто родила нам шехзаде!» Какими тяжелыми были эти слова. В них не было ни нотки любви. – Все, что сделала ваша покорная раба, она сделала только из любви к вам, повелитель. Но я вижу, что вам наговорили на меня. – Замолчи наконец, женщина! Не начинай клеветать. Что ты себе вообразила? Что ты себе позволяешь? Бедную девушку, которая даже руку на тебя не подняла… Султан Сулейман попытался успокоиться, но не смог. Он продолжил с еще большим напором: «Что ты, Хасеки, ожидала услышать после того, как до полусмерти посреди гарема избила девушку, которую накануне ночью мы принимали у себя в покоях?» – А разве влюбленной Гюльбахар такое не простительно? – Ты до сих пор еще не поняла, какой позорный поступок совершила? Ты опозорилась перед всем гаремом, ты, мать шехзаде, нашего наследника Мустафы Хана! Вот какие разговоры пойдут о матери сына султана Сулеймана, вот какие слухи о тебе разнесутся по миру! Гюльбахар, напрягая остатки воли, широко раскрыла глаза, чтобы не заплакать. «Раз так, – сказала она, смело глядя в горящие глаза Сулеймана, – отдайте меня палачу! Так вы избавитесь и от позора, который на повелителя навлекла наша любовь, и избавите нас от муки страдать вдали от возлюбленного. Тот, кто знает, назовет меня жертвой любви. А тот, кто не знает, пусть говорит, что хочется». Тон ее голоса, полный упреков, но по-прежнему смелый, ее горделивый вид удивили Сулеймана. Он впервые видел Гюльбахар такой. Мать его сына пыталась сказать ему: «Моя любовь затмила мне разум, что мне было делать, возьми за это мою жизнь», – и бросала ему вызов, вместо того чтобы упасть к его ногам и молить о прощении. Если бы он простил ее и сказал: ну что делать, ступай подобру-поздорову и больше такого не твори, то все бы удивились. Неужели таково правосудие султана Сулеймана? Может быть, произнести подобное вслух никто бы не осмелился, но перед ним немым укором появилась бы Хюррем. Но если он накажет Гюльбахар, то Мустафа когда-нибудь спросит: «Ты что, пожертвовал моей мамой ради наложницы?» Как он тогда будет смотреть в лицо сыну? А ведь у них с Гюльбахар за спиной были прекрасные дни. Те дни юности, полные беззаботной радости, были далеко позади. Сейчас они встали перед глазами Сулеймана. Ему вспомнилось, как они рука об руку гуляли босиком по прекрасному саду, среди виноградных лоз, как они были счастливы. Гюльбахар тогда спросила: «Если мы раздавим виноград, из него потом вино сделают?» А Сулейман поцеловал ногу девушки, измазанную виноградным соком. Не мог он не пощадить ее, но и без наказания оставить тоже не мог. «Ох, – сказал про себя падишах, – как просто на войне размахивать мечом, стрелять из орудий, натягивать тетиву лука и как сложно сейчас взвешивать поступки на весах справедливости». Но, как бы то ни было, закон есть закон. Он должен найти решение, достойное Сулеймана. Отец его деда, Фатих Мехмед Хан, устроил порядок в этой великой стране с помощью мудрых законов. Султан Селим Явуз поддержал этот порядок мечом. А Сулеймана все будут помнить благодаря его завоеваниям, но мир его назовет «Кануни» – «Законодатель». Ведь если завоевания обеспечивают процветание, то справедливость является его залогом. В эту минуту султан Сулейман принял мгновенное решение. Гюльбахар заметила, как погасло пламя гнева в его глазах. В ее душе затеплилась надежда. Неужели сдался? Неужели они сейчас обнимутся? Неужели сейчас проснутся вдвоем после кошмарного сна? Падишах, заложив руки за спину, подошел к окну. Посмотрел на море, видневшееся за прикрытыми снегом сухими ветвями деревьев, на выбеленные снегом зеленые холмы на другой стороне Босфора и, не поворачиваясь, медленно произнес: – Мое последнее слово, таково. Мать нашего наследника Мустафы Хана не позднее чем завтра отправится в санджак Сарухан. Взяв с собой нашего сына, она займется в Манисе образованием и воспитанием маленького шехзаде – с тем, чтобы наш наследник вырос достойным нас. Таково наше последнее слово. Он повернулся и, не глядя на пораженную известием Гюльбахар, быстро вышел из комнаты. На следующий день повозки увозили шехзаде Мустафу и его мать Гюльбахар Хатун из дворцового сада. Гюльбахар смотрела на дворец и думала, что однажды она непременно сюда вернется, но уже как мать султана. И, когда повозка тронулась, подумала: «Я больше не стану за тебя молиться, Сулейман. Те, кто спят с ведьмами, долго не живут». Падишах наблюдал за этой печальной сценой, пока повозки не скрылись из виду. Теперь все было сообразно правилам, обычаям и традициям. Шехзаде все равно в определенном возрасте отправляли в далекий санджак, чтобы он там учился управлять государством. И никто лучше матери не сможет там за ним смотреть. Он поступил правильно. Он даровал Гюльбахар жизнь, но убил свою любовь к ней. Меч справедливости мог наносить тяжелые раны. Сулейман чувствовал, что в нем что-то оборвалось, что сердце его болит. Но он знал и лекарства от раны – война и Хюррем. И лекарства эти были сейчас на расстоянии вытянутой руки. Не прошло и недели с момента отъезда из Стамбула Гюльбахар Хасеки, как она была совершенно забыта. Тем же вечером падишах наконец-то воссоединился со своей смешливой возлюбленной, которая много дней отказывалась от его приглашения. Когда Хюррем тихонько вошла в дверь, молодому падишаху, который с волнением и нетерпением ожидал ее, показалось, что комнату озарило солнце. На сей раз Хюррем не покрыла голову, ее волосы, сплетенные в две толстых косы, были уложены вокруг головы, напоминая золотой венец. Сулейман почувствовал, как закипает его кровь. Но странно – Хюррем была очень спокойна. Она стояла, наклонив голову, и не смотрела на него. Казалось, она вот-вот заплачет. Сулейман не придал никакого значения этой грусти. Разве не должна она была радоваться, улыбаться, смеяться, ставить все с ног на голову своим неуемным характером? Не должна ли она развеять его грусть? Разве она не заметила, что ради нее он отослал с глаз долой женщину, с которой провел десять лет, мать своего единственного шехзаде? Падишах вскочил с места и, надеясь, что Хюррем улыбнется, сразу же пошел к ней. – Благодарение Аллаху, что нам вновь выпала судьба увидеть ваше прекрасное личико. Лицо Хюррем даже не изменилось. Напротив, облако печали, словно вуаль, покрыло ее прекрасные глаза, которыми он не мог налюбоваться. – Я знаю, что я недостаточно почтительна, о великий султан. Но я стесняюсь назвать причину. – Тебе не нужно ни о чем говорить. Я обо всем знаю. Неблагодарная уже наказана за причиненное тебе зло. Хюррем в первый раз подняла голову и посмотрела в лицо Сулеймана, а затем вновь уставилась в пол: «Но она же мать вашего сына». – Конечно. Именно потому ее так легко и наказали, что она мать шехзаде Мустафы Хана. А ведь ее поступок заслуживал другого наказания. Девушка вновь еле слышным голосом пролепетала: «В чем она виновата, повелитель? В чем может провиниться перед вами женщина, которая подарила вам сына, подобного льву, плоть от плоти своей? Разве такой женщине невозможно все простить?» Сулейман изумился. На мгновение ему показалось, что он чего-то не понимает. Хюррем сейчас защищает Гюльбахар, которая избила ее? – Она подняла на тебя руку, она била тебя! – возразил он. – У нее были на то причины. – Какие причины? Никакие причины не позволяют поднимать руку на женщину, которую повелитель принимает у себя. Если она подняла руку на Хюррем, то, значит, она подняла ее и на нас. Хюррем чуть было не рассмеялась, услышав в таком серьезном разговоре это «мы», но сдержалась. Нужно было хорошо доиграть роль. – Если бы была опасность потерять вас, я бы поступила совсем по-другому. Хюррем напоминала Сулейману переменчивое море. Только что она защищала Гюльбахар, а сейчас говорит, что поступила бы иначе. – Ну скажи, а как бы ты поступила? Девушка вновь подняла взгляд, посмотрела прямо в требовательные глаза Сулеймана и прошептала: «Я… я бы не побила женщину, которая попыталась вас у меня увести… Я бы убила ее». И, словно бы не замечая гордости, загоревшейся в глазах падишаха, она подняла руку и, угрожая невидимому врагу, сказала: «Я бы вот этой рукой вырвала бы ей сердце!» Сулейману стало не по себе от голоса девушки и оттого, что она говорила, но его мужское самолюбие было польщено. Он взял руки Хюррем в свои и долго целовал ее лицо и глаза. Хюррем на какое-то время высвободилась и произнесла: «Я хочу вот что сказать, повелитель: гнев Гюльбахар Хасеки можно считать очень легким, к тому же у меня не было намерения уводить вас у нее». Как такое могло быть? Падишах изумился еще больше. Он уже собирался заговорить, как Хюррем добавила: «Я была согласна оставаться в тени, в стороне. Лишь бы только быть близко к моему повелителю. Мне достаточно только приходить, когда он пожелает, и бросаться в его объятия. Этого было мне достаточно…» Султан Сулейман вновь поймал Хюррем. На этот раз сжал сильнее, чтобы она не вырвалась. Девушка билась в железных объятиях, сковавших ее, уклоняясь от поцелуев султана, и продолжала твердить заученные слова: «Поэтому, повелитель, если бы я знала, что вы так накажете Гюльбахар Хасеки, то я бы пришла к вам умолять простить ее. Разве не вы сравнили меня с несгибаемыми горными вершинами? Я очень хорошо помню, как вы это сказали. Я бы не только склонила голову, я бы упала перед вами на колени, я бы целовала край вашего платья, лишь бы вы простили вашу Хасеки. Меня бы не испугало, если бы повелителю не понравился мой поступок и он переменился бы ко мне. Я бы сказала: “Какое горе в том, что мать вашего шехзаде отвесила московитской неверной несколько затрещин?” Я бы излечила свою израненную гордость любовью падишаха». Падишах слушал ее сбивчивую речь, пьянея от счастья. Он держал в объятиях девушку, возраст которой был так мал, но сердце таким огромным. И вновь начал целовать ее с любовью, страстью и нежностью. Хюррем сказала себе: «Пожалуй, хватит». Ей не хотелось, чтобы Сулейман понял, что она все это делает для того, чтобы он окончательно охладел к Гюльбахар, и что она не подняла на Гюльбахар руку, не приходила к падишаху только лишь для того, чтобы его гнев обрушился на мать шехзаде. «Нужно перестать делать вид, что я расстраиваюсь из-за того, что ее выгнали из гарема. Ведь если падишах скажет: “Ну раз так – давай вернем ее обратно”, что я буду делать?» – думала Хюррем. И внезапно она затихла в руках Сулеймана, как пойманная горлица. Эта тяжелая вынужденная роль, которую она играла многие дни, порядком ее измотала. Она уже поверила в эту игру и если бы не чувствовала, как внутри у нее от радости звенит целый оркестр, гремят барабаны и гудят трубы, то вот-вот сама бы пожалела Гюльбахар. Она подставила Сулейману свои жаркие губы. Он целовал их с тоской и любовью. Через несколько минут он выпустил ее и поднес руку к своему поясу. В его руке красовалось кольцо, украшенное огромным рубином, окруженным бриллиантами и изумрудами. Он взял маленькую ручку девушки в свои ладони и надел ей кольцо на тонкий пальчик. Хюррем на кольцо даже не взглянула и не видела, как в нем отражаются разными красками языки пламени в островерхом камине. В тот момент она была занята тем, что целовала своего возлюбленного. Хюррем целовала его щеки и шею, а султан продолжал говорить: «Раз уж Хюррем стала солнцем для султана Сулеймана, то пусть об этом теперь знают все. Сегодня я приказал, чтобы об этом объявили везде: в Диване, в гареме, во всем османском государстве. Ты будешь моей спутницей, ты будешь делить со мной горе и радость. Я понял, что я всегда мечтал встретить тебя и всегда тосковал по тебе, Хюррем». Хюррем вновь высвободилась из объятий падишаха и пошла по комнате той самой летящей походкой, которой ее научили в Крыму. Подойдя к покрытой шелками и атласом кровати, она вытянулась на ней. Тело ее в тонкой белой шелковой рубашке в свете пламени островерхого камина напоминало статую из слоновой кости. Влажные коралловые губы слегка приоткрылись, грудь вздымалась. Она с нежностью манила Сулеймана к себе. Сулейман забыл все, что произошло за день. Пока сосланная из дворца Гюльбахар с шехзаде Мустафой тряслись в повозке по пыльной дороге на пути в Манису, в жизни султана открывалась новая глава. Он чувствовал себя моложе и сильнее. Теперь он был готов поразить любого врага, теперь его не остановят не то что родосские рыцари, он не остановится ни в Тимишоаре, ни в Буде, ни в Сигетваре, ни в Вене. Теперь он был готов к любой буре, он мысленно видел тысячи и тысячи воинов, проходивших перед ним. Он видел, как шествуют ряды победителей: «Нашего великого прадеда называли Фатихом Завоевателем, нашего отца Селим Хана называли Селимом Грозным. А нас будут называть Предводителем Европы!» Лежавшая на ложе Хюррем видела огонь в глазах Сулеймана. То был доселе невиданный ею огонь – огонь побед. «Мы будем великолепной парой, – подумала Хюррем. – Нас ждет великолепный век, мы вместе завоюем мир!» На следующее утро Хюррем отправилась в покои Хафзы Султан. Валиде, услышав, что та собирается к ней, специально подготовилась – попросила служанок одеть ее в самое красивое платье. На голову она надела высокую корону, расшитую жемчугом. Собравшись, она торжественно опустилась на обитый шелком седир перед окном. У ног сидели две служанки: одна белая, другая чернокожая. Ночью пожилая женщина плохо спала. Ей не давали спать тревожные мысли. После вечернего азана она ходила в погруженные во тьму покои матери своего внука. Ей стало не по себе в тишине комнат, в которых еще утром звенел смех Мустафы. Все было, как прежде, но внезапно из этих стен, занавесей, седиров словно бы ушла душа. Она сидела некоторое время в одиночестве посреди этой безмолвной тишины. Ей стало грустно оттого, что от веселых криков и беготни Мустафы в гареме не осталось и следа. Повсюду теперь царило ощущение осиротелости. Гюльбахар будет забыта за несколько дней. Сейчас от нее в гареме остались только сплетни. Но через несколько дней девушки найдут себе новую тему. Все станет так, будто бы Гюльбахар и Мустафа никогда и не жили здесь, а Мустафа никогда не разбивал вот это стекло. От этой мысли она вздрогнула. Как быстро люди обо всем забывают. «Неужели я совершила ошибку? – прошептала она. – Да нет же, нет, этого не может быть». В покоях Гюльбахар стояла жуткая тишина, и собственный шепот показался ей криком. Эти мысли не оставляли ее и сейчас, пока она ждала Хюррем. Нет ее вины в том, что сын охладел к Гюльбахар. Она никогда не пыталась разлучить Сулеймана с черкесской красавицей. «А Александра? – спросила она саму себя. Она так и не смогла привыкнуть к новому имени наложницы. – Да, не было моей вины в том, что Сулейман охладел к Гюльбахар. Но ведь именно я нахваливала Сулейману будущую Хюррем. Ведь именно я говорила о том, как прекрасен ее голос, как чудесны ее песни. Я сама привела Хюррем. Откуда я знала, что Сулейман так страстно привяжется к этой девушке?» Неужели она не могла остановить сына, когда дело приняло такой оборот? Неужели она не могла сказать ему: «Сынок, повелитель, все-таки Гюльбахар мать твоего шехзаде, мать моего внука. Нехорошо забывать об этом. Аллах этого не простит. Ты ведь знаешь, что и твоя мать была такой…» Но она так не сказала. Возможно, если бы она сумела так сказать, то все было бы по-другому. Наверное, Гюльбахар сейчас сидела бы здесь и играла бы с внуком. А Хюррем Ханым, будучи просто новой фавориткой повелителя, развлекала бы султана своим пением. Может быть, ее слова ничего бы не изменили, не повернули время вспять, но, возможно, Сулейман не поступил бы так жестоко. Раздался голос: «Пришла Хюррем , Валиде Султан». На пороге появилась Хюррем, изящно поклонилась, как ее учили, и замерла. Она не решалась поднять голову, пока Валиде Султан не позволит. «Проходи», – махнула ей Валиде. Хюррем подошла, опустилась на колени, поцеловала ей подол платья и осталась сидеть у ее ног. Голос Хафзы Султан был холоден. Неужели мать султана Сулеймана, которая до сегодняшнего дня относилась к ней с любовью, остыла к ней за одну ночь? – Мы слышали, что наш сын официально объявил твое новое имя. Мы недавно слышали, что теперь тебя следует называть Хасеки. Ну что, ты сейчас довольна? Да, все было так, женщина разговаривала холодно, в ее голосе не осталось прежнего тепла. Хюррем вновь склонилась к ее ногам и отрицательно покачала головой. – Почему же ты несчастна? Объясни! По-моему, ты должна быть счастливой. Смотри, ты теперь единственная фаворитка нашего сына. А кому из рабынь удавалось стать единственной фавориткой повелителя? Мне кажется, что Аллах очень любит тебя… Валиде Султан помолчала, глядя на склонившуюся у ее ног девушку, и продолжала: «Так, видно, суждено. Кому-то ссылка, кому-то ровная дорожка». Хюррем заплакала. Валиде Султан растерянно осмотрелась. Она не приказывала служанкам удалиться, чтобы они тоже видели эту сцену. Новая фаворитка султана Сулеймана сейчас плакала на коленях перед Валиде Султан. Пусть все видят, кто по-прежнему хозяйка в гареме. – Ты плачешь? Хюррем, всхлипывая, ответила: «Да, Валиде». – Почему, разве тебе сегодня не стоит радоваться? – Я не ожидала, что все так сложится, Валиде. – Чего же ты не ожидала? Подними-ка голову. Хюррем медленно подняла голову. Валиде вздрогнула, увидев боль в ее мокрых от слез глазах. Все это было очень непонятно. – Чего ты не ожидала, Хюррем? Отчего ты плачешь? Тут Валиде решила, что достаточно показывать всему гарему свою власть, и сделала служанкам знак удалиться. После того как обе служанки, сидевшие вместе с Хюррем у ее ног, вышли, девушка зарыдала: «Если бы мы знали, что оттого, что мы стеснялись показать лицо повелителю и не приходили к нему, он так разгневается, если бы мы знали, что он примет такое решение…» Валиде прикусила губу, чтобы не показать, что ей смешно. Девица заговорила о себе во множественном числе, как члены султанской семьи. – Мы бы не позволили, Валиде, падишаху удалить отсюда Гюльбахар Хасеки и маленького шехзаде. Валиде Султан вздрогнула: – Как ты сказала, девушка? Ты бы не позволила? – Я бы умоляла повелителя, я бы просила его, я бы говорила, что во всем виновата не Хасеки, а презренная рабыня Хюррем. Если надо, я и жизни бы не пожалела, – всхлипывала Хюррем. – О какой вине ты говоришь? Ты ни в чем не виновата. Это Гюльбахар Хасеки совершила непростительный поступок. Теперь разговор свернул в нужное Хюррем русло. Казалось, лед в голосе Валиде начал таять. – Простите меня. Ведь все случившееся – это из-за любви. Ведь Гюльбахар Хасеки тоже любит повелителя. Она даже не побоялась его гнева. Валиде внимательно смотрела ей в глаза. За стеной слез Хюррем увидела, что надменное выражение постепенно тает во взгляде Хафзы Султан. – Вчера вечером великий султан позвал меня к себе в покои, но я сказала ему то же самое. Я сказала ему, что я его покорная раба и если я счастлива была, когда повелитель, невзлюбив мое прежнее имя, сменил его на новое, то я была бы счастлива, если бы повелитель не обратил внимания на несколько ничтожных пощечин, которые заслуженно отвесила русской неверной мать его шехзаде. Все это совершенно неважно, когда есть любовь моего великого султана к его покорной рабе. – Ты в самом деле так думаешь, Хюррем? – голос Хафзы Султан звучал совсем мягко. Хюррем прекрасно знала, что Валиде Султан сейчас пристально следит за выражением ее глаз. – Да, – зарыдала она вновь. – Я утром сразу побежала к вам, ведь с кем еще я могу разделить, кроме вас, такое горе. Я здесь совершенно чужая, я не знаю ни традиций, ни порядков, с кем мне еще поговорить, кроме вас? Скажите, госпожа, что же мне делать, чтобы Гюльбахар Хасеки, мать нашего шехзаде, вновь предстали перед вашим взором? И она опять зашлась в плаче. «Верно ты поступаешь, – думала Валиде Султан, – хорошо слезы льешь. Ну а если слезы твои и правда искренни, то, может быть, когда-нибудь Аллах простит тебя за твой грех». – Встань, девушка, – тихо сказала Валиде Султан. Вытирая глаза, Хюррем поднялась, решив, что роль успешно сыграна. – Не плачь, Хюррем , вытри слезы. Садись рядом. Скрывая радость и шмыгая носом, Хюррем присела рядом с Валиде. Валиде . Про себя Хюррем возносила благодарные молитвы за эту победу. Она поцеловала руку Валиде Султан и приложила ко лбу: «Мне очень нужны ваши наставления, госпожа». Хафза Султан пристально посмотрела ей в глаза, вздохнула и затем заговорила: – Лишь Аллаху ведомо, кому что суждено. По воле Аллаха мой сын – повелитель мира. Одного его слова достаточно, чтобы вознести до небес либо лишить жизни, но, не будь воли Аллаха, ничего бы не было. Она погладила Хюррем по волосам и стерла слезы с ее щек. Затем взяла ее за подбородок и сказала: «Все будет так, как велит Аллах. А все мы – лишь его покорные слуги. Что бы мы ни совершали, о чем бы ни думали, никому из нас не дано изменить свою судьбу. Значит, тебе суждено одно, а Гюльбахар – другое. Всегда помни об этом». Хюррем облегченно вздохнула. Валиде чувствовала, как дрожат руки девушки. «Нет же, – подумала она, – невозможно так играть». Теперь она почти верила ей. Ведь и Гюльдане Хатун ей верила, назвала своей приемной дочерью. Не может быть, чтобы эта девушка лгала. Кажется, печаль в ее глазах настоящая. – Не печалься так, Гюльбахар однажды вернется. Ведь она мать нашего шехзаде, и вернется она матерью падишаха. Хюррем больше не слушала Валиде. Сейчас она думала о своем: «Посмотрим, как она вернется и кто будет матерью падишаха. Сейчас ее нет здесь, и мне никто не может помешать. Гюльбахар подарила падишаху сына, а я подарю ему несколько сыновей». Она вновь поцеловала руку Валиде и приложила ко лбу, а затем, вежливо поклонившись, попросила разрешения удалиться. Никто не видел странного блеска в ее глазах, пока она шагала по коридорам дворца в сопровождении служанок: «Посмотрим, матушка, кому Аллахом что предопределено. Однажды сын Хюррем займет престол Османов». Хюррем Хасеки удавалось скрывать радость победы. Она ни разу даже не засмеялась. Встречи в покоях султана Сулеймана были все такими же страстными, но она старалась не показывать слишком явно своего счастья. Так что в гареме никто не говорил, что она празднует ссылку Гюльбахар, напротив, все твердили: «Гюльбахар поступила несправедливо с Хюррем. Видно, что у Хюррем благородное сердце. Султану Сулейману как раз именно такая Хасеки и подходит». Победу свою Хюррем приходилось праздновать в самых потаенных уголках своего сердца. Даже своим служанкам она запретила показывать радость. Смеяться и обсуждать уехавшую Гюльбахар было совершенно запрещено. «Если спросят обо мне, то говорите, что я очень расстроена, так переживаю из-за отъезда Хасеки, что не ем, не сплю», – наставляла она их. А они с радостью это выполняли. Особенно старалась Сетарет-калфа, она говорила другим служанкам: «Ах, девушки, я молю Аллаха, чтобы он благословил нашу госпожу Хюррем Хасеки! Я еще не видела такого человека! Она, как ангел! Не будь она ангелом, стерпела бы она безмолвно такие побои, печалилась бы так из-за отъезда своей обидчицы?» И эти разговоры, разлетевшись по всему дворцу, быстро преодолели его стены и разнеслись по всему Стамбулу. Вскоре все те, кто раньше молился на маленького шехзаде и винил Хюррем в том, что и его изгнали из Стамбула, даже янычары, которые грозились: «Мы не позволим московитке сожрать нашего шехзаде!», заговорили о ней по-другому. Когда ей предложили переехать в покои Гюльбахар, она отказалась: «Нам не нужны сейчас ни роскошь, ни почести. Лучше скажите нам, как сейчас поживают Гюльбахар Хасеки и наш шехзаде. Как их здоровье? Благополучно ли они добрались до Манисы?» Через несколько дней ей снова сказали, что ей нужно переехать в опустевшие покои Гюльбахар. В ответ разразилась гроза. Она кричала и топала. Главный евнух Сюмбюль-ага теперь боялся к ней приближаться, поскольку хорошо помнил, что стало с его ногой в прошлый раз. Так что почтенный евнух предпочел тихо удалиться. Долгое время в гареме не было слышно песен Хюррем. Однажды к ней зашла Хафза Султан: – Мы скучаем по твоему голосу, девушка. – Что-то во мне оборвалось, Валиде. Не могу больше петь. Однажды ночью и султан Сулейман сказал ей: «Милая моя Хюррем, ты давно грустишь. Проси, что пожелаешь, я сделаю все, лишь бы ты вновь улыбалась. Сколько дней в нашем доме не слышно твоего голоса! Перестань печалиться! Спой нам, пусть печаль покинет наш дом и наши сердца». Но и султан получил похожий ответ. «О мой султан! Как могу я петь, когда весь дворец погружен в печаль из-за отъезда маленького шехзаде? Если вы настаиваете, повелитель, то я, конечно, и сыграю вам, и спою. Если пожелаете, и станцую. Но знайте, что душа моя глубоко страдает». Наградой за эти слова были нежные поцелуи падишаха.