Великолепный век. По другому.

Зима, казавшаяся долгой, прошла за один миг. Хюррем Хасеки не успела оглянуться, как наступила весна, хотя почему-то ей казалось, что, когда она достигнет своей цели и станет единственной фавориткой султана Сулеймана, время остановится. Хюррем «грустила» по Гюльбахар не больше двух месяцев. А однажды взяла и тихонько перебралась в ее покои, не преминув при этом сделать так, чтобы все думали, что на этом особенно настаивал повелитель. «Здесь нам всегда будет казаться, что мы слышим и видим нашу Хасеки Султан, нашего дорогого Мустафу Хана, и сердце наше успокоится», – говорила она при каждом удобном случае. Но через некоторое время говорить об этом она перестала. Произошедшее забылось. По крайней мере, ей так казалось. Дни сменялись днями. По утрам у нее всегда была банная процедура. Несмотря на все старания дворцовой обслуги, Хюррем так и не привыкла, чтобы ее кто-то мыл, и гвардию служанок в бане к себе не подпускала. Только Марии и Сетарет-калфе позволялось находиться в хамаме рядом с ней. Она неспешно мылась у мраморной раковины, поливая себя то теплой, то холодной водой, закусывая принесенными Сетарет яствами и запивая их прохладным шербетом. Иногда во время мытья проводилась процедура удаления волос на теле. Хюррем ее терпеть не могла. Но у турок было принято удалять на теле абсолютно все волосы, и этот обычай был один из самых тяжелых. Служанки удаляли ей волосы сахарной смолой, а она лежала на теплом камне, с трудом сдерживая слезы. Ведь тело женщины должно быть без изъяна! Иначе что скажет султан Сулейман? После всех этих процедур наступала череда занятий. К ней один за другим приходили разные учителя. Она делала большие успехи. По крайней мере, султан Сулейман теперь не смеялся, как раньше, над ее турецким языком. А может быть, он просто привык. Они начали больше говорить по-турецки. Но письмо ей никак не давалось. Все эти крючочки и загогулины превратились для Хюррем в сущий кошмар. Иногда сам повелитель, взяв перо и чернила, пытался научить Хюррем писать, но даже он разводил руками. Она делала вид, что полностью погружена в урок, но вместо этого делала все, чтобы своей неспособностью довести его до смеха и заставить перейти к любовным играм. Зато в занятиях музыкой ей не было равных. Теперь она великолепно играла на кануне. Она научилась играть несколько турецких мелодий. Песни были медленными и очень печальными. Канун звучал красивее саза. Пальцы Хюррем, словно птицы, летали по струнам. Она даже пыталась сама придумывать новые мелодии, которые повелителю нравились больше, чем те, которым ее старался научить преподаватель музыки. Ее мелодии были живыми, яркими и, что самое важное, полными жизни. Помимо занятий, Хюррем никогда не забывала о двух вещах. Каждый день она приходила в покои для наложниц и беседовала с гаремными девушками. Сначала это никому не нравилось. Где это видано, чтобы Хасеки султана спускалась в общее помещение и проводила время с простыми наложницами? Все ломали голову – зачем ей это нужно? Послушать сплетни, повеселиться или просто поболтать? Но, когда Хюррем помогла нескольким девушкам, разговоры стихли. И даже те из девушек, которые раньше от зависти говорили про нее, что ей далеко до Гюльбахар Хасеки, после этого начали считать ее доброй и прекрасной госпожой. Хюррем скрывала от всех, что главной ее целью была не столько симпатия наложниц, сколько стремление следить за тем, какие в гарем поступают девушки, и, если среди них попадется какая-нибудь красавица, которая может понравиться Сулейману, успеть принять меры. Так что если появлялась красотка, которая могла стать ее соперницей, то Хюррем успевала найти способ избавиться от нее. Второе, что каждый день не забывала проделывать Хюррем, – зайти к Хафзе Султан. Каждый день она приходила поцеловать ей руку и справиться о ее здоровье: «Скажите, не желаете ли вы чего-нибудь, Валиде? Как ваше самочувствие? Как прошла ночь?» В ответ она всегда слышала одно и то же: «Единственное наше желание – покой и благополучие нашего повелителя и его государства, да продлится его правление долго и счастливо, да сопутствуют ему здоровье и удача». А султан Сулейман занимался делами государства, и любовь Хюррем играла здесь не последнюю роль. С воодушевлением он по несколько часов каждый день заседал в Диване, следил за строительством флота, принимал послов, обсуждал торговые дела. Однажды ночью, поцеловав Хюррем, он сказал ей: «Знаешь что? Сегодня в Диване Пири Мехмед-паша мне сказал кое-что такое, что я не знал – сердиться или смеяться». – Даже если он сам Садразам, кто ему дал право злить моего повелителя? – откликнулась Хюррем. – Наверное, он пошутил. Ей было очень любопытно, что же такое сказал великий визирь, но она не хотела показывать падишаху своего любопытства. Хюррем уже давно научилась вытягивать из Сулеймана абсолютно все, что ей хотелось узнать. – Я тоже подумал было, что это шутка. Пири-паша уже стар, и, хотя он иногда позволяет себе говорить слишком многого, он человек опытный. От его глаза ничто не утаится. Хюррем протянула падишаху еще вина. Тот сделал глоток и поцеловал ее в нежно-розовое плечо. – Мы говорили в Диване с визирями и пашами о подготовке к походу, и о том, что мы одобряем то, как она идет. Как вдруг Пири-паша поклонился, шагнул вперед и сказал… Пытаясь вспомнить слова паши, Сулейман помолчал, а затем продолжил: «…О великий падишах! Мы стараемся безупречно служить вам и османскому государству. Но, на наше счастье, по воле Аллаха у вас и нашего государства появилась еще и Хюррем Хасеки». Вот именно так и сказал старый волк. – Мой султан, как я понимаю, эти дерзкие слова действительно шутка, и она свидетельствует о том, что я делаю вас счастливым. Сулейман взял Хюррем за руки и покрыл их поцелуями. – Конечно, так. Все видят, как мы счастливы. Повсюду во дворце говорят только о тебе, и все тебя хвалят. Слава о твоей красоте не сходит с языков. Хюррем благодарно подставила губы для поцелуя. – Единственный, кто тебя недолюбливает, – главный сокольничий, – вздохнул султан. Опять этот человек! Опять этот Ибрагим, с которым Сулейман проводит больше времени, чем с ней! Хотя внутри Хюррем закипели гнев и ревность, она сделала вид, что удивилась и слышит о нем впервые. – О ком вы говорите, повелитель? – Об Ибрагиме, главном сокольничем. Той ночью Хюррем долго не могла заснуть в объятиях Сулеймана. Она думала о главном сокольничем и о том, что их связывает с падишахом. Хюррем слышала, что Ибрагим был некогда греческим пленником. А затем попал от пиратов к Османам и стал служить Сулейману. С Сулейманом они были вместе с самой Манисы, Ибрагим был султану как брат и хорошо знал Гюльбахар Хасеки. Сулейман проводил слишком много времени с Ибрагимом. Ибрагим знал обо всех делах во дворце и в государстве. Ибрагим знал обо всем, что происходило в Диване. Этот человек был опасен. «Кажется, – сказала себе Хюррем, – этот человек очень похож на меня. Кажется, он старается настроить Сулеймана против меня. Мне нужно заставить падишаха отвернуться от него. Сулейман должен слушать только меня, и больше никого. « Весна, 1522 год Теперь любовь султана Сулеймана к русской наложнице Хюррем была у всех на устах. Об этом говорили повсюду: в гареме, в Диване, в Эндеруне, в казармах янычар, в особняках визирей и пашей, в женских банях и в пивных Стамбула. Об их любви говорили, как об истории Керема и Аслы, Юсуфа и Зулейхи, Ферхата и Ширин. Теперь молодой падишах, когда не был занят делами государства, разрывался между двумя страстями: Хюррем и охота. Хюррем сходила с ума, стоило Сулейману отправиться на охоту, захватив с собой главного сокольничего Ибрагима. На самом деле на охоту с падишахом отправлялись всегда еще несколько пашей, визирей и простых офицеров, но Хюррем начинала злиться уже только оттого, что Сулейман вместе с Ибрагимом. Призвав однажды главного евнуха, она повыспросила у него об Ибрагиме. Тот оказался греческим девширме. Рассказав все, чернокожий евнух уставился на Хюррем, пытаясь понять, о чем она думает, но не смог совершенно ничего прочесть на ее лице. Хюррем лишь сказала Сюмбюлю-аге: «Хорошо, что ты рассказал мне о нем. Хорошо, что этот человек так верно служит нашему повелителю». Хюррем улыбнулась про себя, заметив, что начала говорить о себе во множественном числе, совсем как султан Сулейман. Во дворце Османов так говорил о себе каждый, кто обладал хоть каким-нибудь положением при дворе. А раз уж она теперь обзавелась положением, то требовалось следовать этому правилу. Сюмбюль-ага решил, что она улыбается потому, что не считает Ибрагима важной птицей. Между тем он обманывался. Хюррем всерьез невзлюбила главного сокольничего и решила ждать удобного случая, чтобы избавиться от него. Она настороженно относилась ко всем, кто мог встать между ней и султаном Сулейманом. С того самого дня, когда она узнала, что Ибрагим часами разговаривает с падишахом, она начала пристально следить за ним. – А что ты еще о нем знаешь? Сюмбюль-ага склонился к ее уху: «Говорят, что он сын итальянского рыбака и гречанки из деревни. Раб из города Парга. В юном возрасте был обращен в ислам. Никто не знает его настоящего имени. По всей вероятности, парня привезли в Манису к нашему повелителю, когда тот еще был шехзаде и санджак-беем. В Манисе он некоторое время прислуживал богатой вдове. Говорят, что та прозвала его Ибрагимом Прекрасным за то, что он был хорош собой. Он следил за садом, за домом вдовы, и все в руках у этого Ибрагима спорилось. Он выполнял ее самые разные желания, – огромные губы евнуха растянулись в ухмылку. Затем Сюмбюль продолжил: – Вот и все, что я знаю. Парень молодой, красивый, а вдова – она и есть вдова. Наверняка что-то было, но мне нет дела до чужих грехов». Хюррем лишь кивнула. В это время она думала, что когда-нибудь все это ей пригодится. «Ибрагим быстро прославился. В Манисе вдову стали одолевать всякие богатеи, паши, чтобы она отдала парня. Но женщина ни за что не соглашалась отпустить его. Молва об Ибрагиме достигла ушей нашего повелителя. Однажды он самолично приехал, чтобы посмотреть, как тот работает в саду. Они с Ибрагимом познакомились. Шехзаде очень понравился этот сообразительный работящий парень, понравилось, как он работает. К тому же оба оказались сверстниками. Оба с первого взгляда понравились друг другу, так что когда шехзаде изъявил волю забрать Ибрагима себе, вдова лишь немного поворчала, но делать было нечего – не могла же она отказать самому наследнику престола. В конце концов, она даровала Ибрагима повелителю. И вот с того самого дня Ибрагим стал близким другом нашего Сулейман Хана. То есть, как бы это сказать, они близки, как два брата. И пьют, и едят вместе, – Сюмбюль перевел дыхание и продолжил: – Когда пришел день и султан Селим Хан покинул этот мир, наш повелитель примчался в Стамбул верхом из Манисы, чтобы огромное государство, повелевающее миром, не осталось без повелителя, и сопровождал его лишь один человек. Когда в Стамбуле султана Сулеймана вышли встретить визири и паши, они растерялись, увидев лишь двух всадников: один – султан Сулейман, а другой – сокольничий Ибрагим». Сюмбюль внимательно смотрел на Хюррем, пытаясь понять, какое впечатление производят его слова. Заметив, что лицо ее совершенно не меняется, он вновь склонился к ее уху. «Говорят, что повелитель не начинает ни одного дела, не посоветовавшись с Ибрагимом, – прошептал он и огляделся. Убедившись, что их никто не слышит, добавил: – Но об этом никто не должен знать. Лично меня это совершенно не интересует. Я лишь рассказываю, что слышал сам». Сказанное было очень важным. Ведь наверняка многие были недовольны тем, что падишах не делает ничего, не посоветовавшись с Ибрагимом. Значит, у Хюррем во дворце были неизвестные союзники. Интересно, кто это? Она непременно должна узнать. «Но сейчас, – подумала она, – не стоит говорить на эту тему с Сюмбюлем. Евнух вновь осмотрелся. «Ты знаешь, – сказал он, – что говорят визири про главного сокольничего?» Хюррем отрицательно покачала головой. Вытаращив черные глаза, Сюмбюль прошептал: «Любимчик Ибрагим. Так его называют. Любимчик Ибрагим». У султана Сулеймана теперь, помимо любимчика Ибрагима, был еще один закадычный друг – Хюррем. Все сложилось само собой и очень быстро. Хюррем тщательно готовилась к разговору с падишахом, с того дня, как решила не оставлять его одного на охоте вместе с Ибрагимом. Выбрав удобный случай, она добилась своего. Повелитель сам предложил ей поехать на охоту. Иногда долгими ночами Хюррем рассказывала повелителю о приключениях, которые пережила с того дня, как ее похитил ногайский воин. Эти рассказы были столь удивительными, что казались Сулейману сказками. Она рассказывала ему, как они с Нойоном вели дикую кочевую жизнь, иногда целыми днями не слезая с коня, ночуя под открытым небом, добывая пропитание охотой. Султан смеялся. «Ну-ка покажи, как ты натягивала лук? Расскажи подробно», – как-то попросил он. Хюррем вскочила и принялась рассказывать и показывать, как нужно натягивать лук. Падишах с улыбкой нежно смотрел на нее и внезапно произнес: «Ты должна поехать с нами на охоту». – Как, я? – изумилась она. – Конечно, ты. Покажешь нам, как умеешь ездить на коне и добывать пропитание. – Но там же столько мужчин! – Ничего, все получится прекрасно. Ты наденешь мужское платье, чтобы тебя никто не узнал. Так она и поступила, надела мужскую одежду, лицо закрыла. И уже на первой охоте поразила своим мастерством и султана Сулеймана, и главного сокольничего Ибрагима, и пашей, и беев. То, как она держалась в седле, то, как мастерски умела стрелять из лука, то, как могла мчаться за зверем быстрее ветра, прижавшись к коню, впечатлило даже бывалых охотников. Сулейман не поверил глазам, когда Хюррем на полном скаку подстрелила косулю. «Смотри, главный сокольничий, – прокричал он Ибрагиму, – такой молоденький парень, а уже тебе соперник». Ибрагим прекрасно знал, что этот всадник на самом деле Хюррем Хасеки, впрочем, об этом знали все, кто был на охоте, но каждый делал вид, что ни о чем не догадывается. Ибрагим отозвался: «Я всегда об этом говорю, повелитель. Наш господин не имеет себе равных в умении выбирать. Простите меня, но я даже не мог себе представить, что вы примете настолько мудрое решение, выбирая себе товарища для охоты». Эти слова понравились повелителю, а Ибрагим повернулся в сторону Хюррем, которая, сидя верхом, внимательно слушала их разговор. – К тому же все, кому благоволит наш повелитель, наверняка будут нам не соперниками, а по меньшей мере товарищами. И мы не будем соперничать ни нашими знаниями, ни нашими умениями. Хюррем, несмотря на все еще плохое знание языка, поняла, что крылось в этих словах: ненависть, угроза, даже стремление унизить. Но Сулейман кивал с довольным видом, как будто ничего не заметил. Ибрагим не увидел ненависти, мелькнувшей в глазах Хюррем. Если бы он заметил ее, то сразу бы понял, что обзавелся непримиримым врагом. «Ну что ж, посмотрим, грек несчастный, – сказала Хюррем себе, поднимая лошадь в галоп. – Посмотрим, какие знания и умения у нее, Хюррем. Посмотрим, чья возьмет». Той ночью султан Сулейман обрушился на нее любовной бурей. Ибрагим был прав, он, Сулейман, хорошо умел выбирать. Султан еще раз подумал о том, как правильно поступил, предпочтя Хюррем Гюльбахар. Но события развивались не так, как хотелось Хюррем. Падишах не перестал проводить целые ночи за беседой с Ибрагимом у него в доме, из окна которого виднелись зеленые острова Мраморного моря и бесподобные виды Босфора. Много ночей проводила Хюррем в одиночестве, изнывая от тоски и гнева, но всякий раз засыпала, не дождавшись любимого. Она старалась не показывать никому ни своего гнева, ни своего разочарования. Когда падишах приходил, то она радостно бросалась в его объятия, покрывая его жаркими поцелуями. Она ни разу не пожаловалась и не спросила, не наскучила ли она повелителю, ни разу не попеняла она ему, что он проводит много времени с любимчиком Ибрагимом. Только однажды одинокой ночью Хюррем спросила себя: «Чего ты хочешь? Любви или власти?» Собственный ответ поразил ее: «Власти и силы!» Однако власть, как и любовь, требовала терпения. «Мне придется набраться терпения, – говорила она себе. – Власть стоит этих страданий». Однажды ночью Хюррем подскочила на кровати от криков. «О повелитель! О повелитель!» – в коридорах гарема слышались взволнованные голоса. Когда к голосам добавился звон мечей, она поняла, что прибежала еще и стража. Значит, произошло что-то серьезное. Ведь стража в гареме была делом совершенно невиданным. Что же произошло? Сердце ее заколотилось от волнения. Среди всех голосов она разобрала голос начальника стражи: «Повелитель! Повелитель!» Мария и другие служанки тоже проснулись. Пока Сетарет-калфа пыталась зажечь лампу, другие девушки без толку носились с криками из комнаты в комнату Суматоха за дверями усиливалась. Среди множества мужских голосов послышался и высокий женский голос главного евнуха Сюмбюля. «Ну-ка ш-ш-ш, тихо, уходите, немедленно уходите! Не смейте нарушать тишину гарема! Гнев повелителя…» Его высокий голос, полный страха, растворился в гуле мужских голосов. «Ну-ка прекратите визг», – цыкнула на служанок Хюррем, выбираясь из кровати. Эмине тут же надела на нее утренний кафтан, который подарила ей Валиде. Низкий голос прогремел: «Повелитель! Пришла весть из Крыма!» – Из Крыма? Стук сердца на мгновение заглушил для Хюррем все остальные звуки. Неужели из Крыма, не верилось ей. Ведь Крым был так близко от ее родины, от ее родных полей. Начальник стражи опять прокричал: «Посланник крымского хана ждет приема, повелитель! Он требует, чтобы вы его приняли немедленно, говорит, что привез для повелителя мира такие важные новости, что их надо сообщить сейчас же, а если это не так, то пусть ему отрубят голову. Он твердит только это, и больше ничего». Хюррем прижалась ухом к двери, чтобы слышать, о чем говорят, и пыталась разобрать слова. Что это за важная весть такая, чтобы будить среди ночи самого султана Сулеймана? В этот момент она услышала голос главного сокольничего Ибрагима: «Ну-ка замолчите немедленно, безбожники!» Голоса тут же стихли. От звуков его голоса Хюррем как ошпарило. Значит, пока она здесь спит в одиночестве, он находится рядом с падишахом! «Ах ты, греческая свинья!» – пробормотала она. Значит, султан Сулейман вновь ломал голову над картами у себя в комнате вместе с проклятым греком. – Вы совсем стыд потеряли? – продолжал Ибрагим. Послышался высокий голос Сюмбюля-аги, который попытался было ответить: «Я же их предупреждал…» Но Ибрагим перебил главного евнуха: «Разве можно так врываться в покои падишаха? Что за бесстыдство! Разве вы не знаете, что наказание за вторжение в гарем, за нарушение его тишины и покоя – голова? Если известие, которое доставили из Крыма, не такое важное, берегитесь. Так и знайте. На ваши головы падет гнев падишаха». Начальник стражи произнес какие-то слова, которых Хюррем не расслышала. Ибрагим какое-то время молчал, а затем сказал: «Немедленно известите Пири-пашу». Теперь и в его голосе чувствовалось легкое волнение: «А еще разбудите Ферхата-пашу. И не забудьте Ахмеда-пашу и Пияле-пашу. Наш повелитель выйдет в зал для приемов, чтобы выслушать крымского посланника». Разговоры стихли. Закрылась какая-то дверь, должно быть, Ибрагим вернулся к падишаху. Звуки шагов и голосов удалились, и все объяла бездонная тишина гаремной ночи. До утра Хюррем не сомкнула глаз. Что за важное и срочное известие могли доставить из Крыма султану Сулейман Хану, раз оно не могло подождать до утра? «Неужели умер Мехмед Хан?» – этот вопрос не давал ей покоя. – Если это так, то что со мной будет? Если Сулейман прогонит меня из гарема, то к кому мне идти, кроме Ай Балы?» До той минуты она скрывала от себя все сомнения. С самого первого дня во дворце ей не давал покоя страх, что с ней будет, если ее прогонят. Сейчас она впервые признавалась себе в том, что по-настоящему боится вновь остаться бездомной. Ведь теперь рядом с ней не было никого, кто бы мог ее защитить. «Нет, – сказала она себе, – хан умереть не может. Ведь начальник стражи сказал, что сам крымский хан прислал гонца. Так что не бойся. Но ведь он не сказал, что гонец от Мехмед Гирей Хана. Может, Мехмед Гирей умер и его место занял другой хан?» Наутро она спозаранку отправилась в покои для наложниц, надеясь хотя бы там узнать, о чем сообщил крымский гонец. «Если бы там была Екатерина, та бы наверняка что-то вызнала», – думала Хюррем. Но никого не было. Екатерину она решила спровадить из дворца еще тогда, когда заметила ее полный зависти взгляд. Екатерина была для нее очень опасна. Если Екатерина заговорит, то Хюррем придет конец. Однажды, когда падишах спросил ее, что она хочет в подарок, она нашла возможность избавиться от нежелательной наложницы. – Здоровье и благополучие нашего падишаха – самый главный подарок для нас. – Но все-таки, что ты хочешь получить в подарок? Хюррем приняла невинный вид и попросила великого султана отпустить на свободу ее любимую подругу. «К тому же, если вам будет угодно, она, может быть, удостоится счастливого замужества. Это будет угодно Аллаху», – сказала Хюррем с поклоном. Не прошло и пятнадцати дней, как Екатерина была отправлена в Кютахью замуж за тамошнего пожилого пашу. На самом деле девушку не столько выдали, сколько отправили в ссылку. Но самое странное, Екатерина была довольна. Она радовалась, что стала женой паши, пусть он даже и был стар, а не осталась затворницей в четырех стенках гарема. Она сказала об этом, придя с благодарностью поцеловать руку Хюррем перед отъездом. Покои наложниц без Екатерины словно бы утратили слух. Ночной шум никто из девушек не слышал. Хюррем вернулась несолоно хлебавши. Она немедленно отправила Джафера за Сюмбюль-агой. Последнее, что ей оставалось, – это отправиться к Хафзе Султан с расспросами: «Что произошло ночью, матушка? Что за известие отправил Мехмед Гирей Хан нашему повелителю?» Но она не собиралась этого делать. Пока она ожидала Джафера, от волнения и нетерпения у нее разболелся живот. Она чувствовала, что во дворце что-то случилось. Выглядывая из зарешеченного окна, она видела, как стражники почему-то радостно приветствуют друг друга. Казалось, все что-то празднуют, но что именно? Когда прибежал Джафер, терпение ее было уже на грани. «Ну что, удалось что-нибудь узнать?» – набросилась она на него. – Узнать удалось не много, госпожа. Во дворце праздник. Во все стороны рассылают гонцов, чтобы сообщить благую весть. – Что за благая весть, говори. – Крымский хан Мехмед Гирей… – едва Джафер произнес эти слова, Хюррем вздрогнула: «Значит, он жив». – …выразив почтение и уважение нашему падишаху, сообщил, что крымские воины одержали победу. Казалось, чернокожий парень нарочно растягивает слова, чтобы побольше ее разозлить. Он, видимо, совершенно не понял, как ей не терпится узнать новость. – Есть такая страна, которая называется Московское княжество. Крымский хан его завоевал, над их землями развеваются белый флаг Золотой Орды и алые и зеленые флаги великого султана Сулеймана Хана. Она не поверила собственным ушам и отвернулась, чтобы скрыть слезы. «Какая я несчастная, – всхлипнула про себя она. – У меня не осталось ни родной деревни, ни родного дома, ни одной родной души. Как же я могу жить дальше, скажи, господи!» Пока печаль росла в ней, как грозовое облако, один вопрос мешал ей заплакать. «Кто я такая? – спрашивала она себя. – Кто я? Русская или уже турчанка?» В самом деле, кем она была? Если она не могла решить, кем она была, то почему она плачет, узнав о том, что завоевали русских? Она увидела, как в соседней комнате Мария радостно обнимает Эмине. Разве не прожила Хюррем шесть лет в землях Крыма, в крымском дворце? Верно, прожила. Разве не была Хюррем приемной дочерью Гюльдане Султан, супруги наследника Золотой Орды Менгли Гирей Хана? Она задумалась, затем резко подняла голову, распрямила плечи, вытерла рукой слезы. Она поняла, кто она. Нет, она не русская и не турчанка. Она член семьи Османов. Она Хюррем Хасеки, единственная возлюбленная повелителя мира султана Сулеймана. Пусть об этом знают все, и пусть это так и запишут. Она поднялась с того места, где только что проливала слезы под изумленным взглядом Джафера. Надо было немедленно собраться и бежать к Валиде Султан. Никто не должен знать о том, что московитская неверная расстроилась, узнав о победе над Москвой, и никто не должен говорить, стоит ли теперь повелителю звать московитку к себе в покои. Шагая по коридорам гарема, Хюррем приказала себе: – Привыкай радоваться победам Османов, ведь ты их правительница. Той зимой перемены следовали одна за другой. Дворец, который сначала не мог оправиться от тоски по ушедшему в мир иной на девятую зиму своей жизни шехзаде Махмуду, вскоре узнал о радостной новости – ее Хюррем Хасеки сообщила Валиде Султан. Однажды Хюррем пришла к ней в покои и смущенно сказала: «Матушка, у нас теперь тоже особенное положение». Пожилая женщина обо всем догадалась еще прежде, чем Хюррем заговорила, но все же предпочла спросить: «Ты что, заболела?» Хюррем стояла совершенно бледная, потупив взор. – Говори, девушка, что с тобой? Не поднимая головы, Хюррем пробормотала: «Кажется, будет шехзаде». Хафза Султан уже давно ждала этого известия, которое и радовало ее, и пугало. – Ты уверена? Сколько уже? Хюррем утвердительно кивнула и, низко поклонившись, ответила: «Уже почти два месяца, госпожа». Хафза Султан ударила в ладоши и позвала служанок: «Немедленно позовите лекаршу!» В гареме поднялась суматоха. Обычно, когда кто-то из наложниц оказывался на сносях, Валиде Султан узнавала об этом первой и сама звала лекаршу. После этого она один раз посещала наложницу и желала ей благополучного разрешения. Но на сей раз все было по-другому. Сейчас она сама отчего-то волновалась. Ведь Хюррем не была похожа на других наложниц, потому что теперь была второй женщиной во дворце, второй по старшинству после матери падишаха. С тех пор как султан Сулейман принял Хюррем у себя в покоях, он «не сорвал ни одной розы». Лекарши сбежались. Уложив Хюррем на седир прямо в покоях Хафзы Султан, они тщательно ее осмотрели. Пока Хюррем с Хафзой Султан с нетерпением ожидала их вердикта, лекарши отошли в сторонку и о чем-то пошептались, а затем продолжили осмотр. Хюррем, чуть приподнявшись на седире, взволнованно следила за женщинами, ощупывавшими ее то там, то здесь. Неужели что-то пошло не так? Даже Мария сегодня утром потрогала ее и сказала, что ребенок уже начал шевелиться. Тогда что же происходит, почему лекарши медлят? Хюррем уже давно поняла, что у нее будет ребенок. Она не говорила никому о своей тайне, только молилась Богу и Деве Марии. Однако через некоторое время приступы дурноты скрывать стало невозможно. Мария подозрительно следила за каждым ее движением. Однажды она внезапно сказала: «Что-то мою госпожу теперь слишком часто мутит». Хюррем и сама чувствовала легкие движения внизу живота. Они были неявными, чуть заметными, и иногда сменялись каким-то онемением, каким-то ожиданием. Теперь она ночами напролет думала только об одном – я ношу в себе другую жизнь. Сначала ей сделалось страшно. Ведь для нее это были совершенно новые чувства. Но разве мало она молилась, чтобы стать матерью? И вот Господь ответил на ее молитвы. Теперь по ночам она лежала в темноте, поглаживая себя по животу, лаская будущего ребенка. Она пыталась привыкнуть к нему, пыталась его согреть. Надо же, они вместе с Сулейманом породили новую жизнь. Вместе с повелителем мира султаном Сулейманом. Могло ли произойти большее чудо? Она родит шехзаде, и, когда наступит время, ее шехзаде займет престол. Затянувшийся осмотр лекарш стал действовать на нервы и Хафзе Султан: «Ну что вы там возитесь? Почему до сих пор не отвечаете?» Главная лекарша поклонилась, посмотрела на Хюррем (в это время другие лекарши продолжали осматривать ее). Невыразительное лицо главной лекарши внезапно оживилось, взгляд ее стал нежным и она улыбнулась. – Госпожа, ваш сын-повелитель вновь станет отцом, – произнесла она. – Хюррем Ханым уже почти три месяца беременна. Да благословит ее Аллах. Хюррем чуть не закричала от радости. «Что теперь, радоваться или бояться», – размышляла Хафза Султан. С одной стороны, нужно радоваться, потому что у ее сына будет еще один ребенок. К тому же он любил эту девушку. Хюррем Ханым, которая сама еще почти ребенок, скоро станет матерью. Матерью ее внуков. А если вдруг ребенок окажется мальчиком? Два шехзаде опасны для одного трона. В таких случаях дело всегда решала смерть. Скольким несчастным судьбам шехзаде был этот дворец свидетелем? Сколько повидал отцов, убивавших своих сыновей! Сколько было шехзаде, восстававших против родителей. Разве не она сама много лет скрывала Сулеймана от возможного гнева его отца? Когда однажды ее супруг Селим Хан позвал Сулеймана в Стамбул, она от страха лишилась чувств. Откуда ей тогда было знать, что падишах позвал сына только для того, чтобы оставить его своим наместником в Стамбуле, пока сам он будет в военном походе? Никто не мог себе представить, какие страхи пережила тогда Хафза. А сейчас история, кажется, повторялась. Если Хюррем тоже родит сына, то они окажутся соперниками с сыном Махидевран шехзаде Мустафой. Пусть удача и улыбнулась Мустафе, он был старшим, и трон принадлежал ему по праву, но примет ли это во внимание младший шехзаде? А если случится борьба за трон, то сохранит ли старший жизнь младшему брату? Такое происходило из поколения в поколение. Все это не могло не вселять ужас, но именно такие обычаи давали силу Османской династии со времен Мехмеда Фатих Хана. Государство было всесильным. Оно должно было быть всесильным, и ему по праву принадлежала кровь отца, сына, братьев. Мысли заставили пожилую женщину содрогнуться. Сейчас не время думать об этом! «Смотри, Хафза, – сказала она себе, – сирота Хюррем носит ребенка от твоего сына. Так что нужно радоваться. К тому же, кто знает, вдруг родится девочка?» Хафза Султан улыбнулась, заставив себя разогнать мрачные мысли, вытащила из кафтана увесистый кошель и бросила главной лекарше. Та поймала его на лету, поцеловав и приложив ко лбу, а затем еще раз вознесла молитву за отца ребенка и его мать. Тем временем Валиде Султан наклонилась к Хюррем, чтобы поцеловать ее в лоб. Но девушка ловко встала и поцеловала ей руку. В сине-зеленых глазах Хюррем дрожали слезы счастья. Хафза Султан обняла прильнувшую к ней девушку. Та вся дрожала. У нее у самой навернулись на глаза слезы, когда она целовала Хюррем в лоб. «Как давно я уже не плакала, – подумала Хафза, – даже от радости. Да благословит тебя Аллах, Хюррем Ханым, – тихо произнесла она. – Желаю тебе родить нашему повелителю здорового и благополучного ребенка. Я желаю, чтобы ребенок был прекрасен, как и его мать». Хюррем, охваченная искренней благодарностью, три раза поцеловала руку Валиде и три раза приложила ее ко лбу. Морщинистые руки женщины были мокрыми от слез Хюррем. Но волосы Хюррем тоже попали слезы со щеки Валиде: «Я обязана вам своим счастьем, матушка. Если бы не ваша милость, то Хюррем бы не довелось осчастливить повелителя». Хафза Султан вытерла слезы: «Девушка, счастье дает и забирает один лишь Аллах. Лишь одному ему ведомо, что нам предначертано судьбой. А мы – орудия Его воли. Если бы Он не решил, что тебе предначертано судьбой родить ребенка султана Сулеймана, то, чтобы мы ни делали, все было бы напрасно. Я только хочу сказать, Хюррем, девушка, что и ты тоже орудие Аллаха. Аллах повелел тебе родить ребенка моему сыну. Так что благословляю тебя, Хюррем Ханым». Она еще раз погладила Хюррем по голове и внезапно повернулась к служанкам: «Чего вы тут стоите, немедленно начинайте приготовления!» Любовь и нежность в ее голосе пропали, теперь в нем звучала железная воля. «Хюррем Ханым подарит ребенка нашему повелителю. Вы должны немедленно сделать все для ее удобства. Пусть рука ее отныне не касается ни холодной, ни горячей воды. Теперь каждую ночь у нее в покоях будет дежурить лекарша, а если потребуется, то пусть зовут и главную. Ей нужно добавить новых служанок. Нужно внимательнее следить за тем, что она ест и пьет, а нам каждый день сообщать, как здоровье Хюррем Ханым и наших будущих внуков». Во время всей этой нежной и приятной сцены от внимания Хюррем не ускользнули две очень важных вещи. Теперь Валиде Султан не называла ее больше Хасеки, а называла Хюррем Ханым. Последнее имя звучало совершенно по-другому. Как именно – Хюррем объяснить не могла. Но это казалось ей более теплым обращением, нежели прежнее – Хасеки. Вторая деталь была еще более важной. Хафза Султан все время называла будущего младенца словом «ребенок». Она запросто могла сказать, например: «Хюррем Ханым родит нашему повелителю сына», но она так не говорила. Почему? От догадки Хюррем стало не по себе. – Она боится, что мое дитя окажется мальчиком. Ведь Валиде знала, что, если родится мальчик, он станет соперником Мустафе. «Откуда ей ведомо, как сложится судьба? – подумала Хюррем. – Нет, я обязательно рожу Сулейману сына! И трон османской династии обязательно займет шехзаде московитской Хюррем, а не сын Гюльбахар. Клянусь, все будет именно так». «Хюррем ожидает ребенка!» Эта новость мгновенно разлетелась по дворцу. Сам султан Сулейман узнал об этом не от Хюррем и не от Хафзы Султан. Молодой падишах получил это известие от своего главного сокольничего Ибрагима, осматривая на верфи в Золотом Роге только что построенную галеру. В какой-то момент к Ибрагиму подошел слуга и что-то прошептал сокольничему на ухо. Главный сокольничий совершенно не удивился. Подойдя к падишаху, который разговаривал с капитаном, он произнес: «Да благословит вас Аллах, повелитель!» Падишах удивился, услышав такие слова во время разговора о том, что галера теряет маневренность из-за слишком больших парусов. Он удивленно посмотрел на своего друга. Ибрагим тотчас почтительно поклонился и поцеловал подол султанского кафтана. – Да продлит Аллах ваши годы, повелитель, да благословит он ваше государство! Пусть потомство ваше будет благополучно, пусть будет благословен ваш род! – Что ты такое говоришь, главный сокольничий? – Повелитель вновь скоро станет отцом, да хранит вас Аллах! «Моя Хюррем! – нежно подумал падишах. – Интересно, родится мальчик или девочка?» Внезапно он заметил, что его беспокоит одна мысль: Аллах уже два раза позволил ему стать отцом сына. А может быть, на этот раз родится настоящая принцесса? Она должна получиться такой же красивой, как Хюррем, с такими же красивыми глазами, с таким же глубоким взглядом, с такой же чарующей и пьянящей улыбкой, которой завидует само солнце. Внезапно толпа янычар, окружавших галеру, заволновалась. Раздался вопль матросов, сновавших, словно пчелы, по бортам, палубе и мачтам галеры: «Пусть потомство ваше будет благополучно, да будет благословен ваш род! Долгих лет жизни падишаху!» На глаза Сулеймана навернулись слезы. Он обнялся с визирями и пашами, поприветствовал матросов. Затем все вернулись к своей работе. На борт галеры с трудом втащили огромные бронзовые пушки. Следом затащили сундуки с ядрами. Один из матросов затянул песню, другие тотчас подхватили ее. Звучные мужские голоса понеслись над водами Золотого Рога, видавшими разные дни. Чайки с испуганными стонами взметнулись ввысь. Падишах немедленно отправился в мечеть совершить благодарственный намаз, а когда вернулся во дворец, уже давно стемнело. Он долго молился о том, чтобы ребенок, который, если на то будет милость Аллаха, скоро окажется в его объятиях, прожил долгие годы счастливо и чтобы военный поход, в который он собирался отправиться, завершился победой. Когда султан вошел к себе в покои, слуги засуетились. Они намеревались известить Хюррем о его приходе, но Сулейман остановил их. Он сам отправился к ней в комнату и тихонько открыл дверь. Хюррем спала на роскошном седире перед окном. Стояла полная тишина, и лишь потрескивали дрова в островерхом камине. На лице Хюррем, освещенном дрожащим светом почти погасшей лампы в изголовье, была спокойная счастливая улыбка. «Даже во сне она улыбается», – подумал Сулейман. Теперь он начинал верить в то, что Хюррем является милостью, ниспосланной ему с небес. Рядом с ней он забывал обо всем, что его терзало и тревожило, обо всех мыслях, не дававших ему покоя, обо всех военных планах. Сердце его наполнялось покоем и радостью. «Что нужно еще мужчине от женщины», – говорил он себе. Потомство? Хюррем и это даровала ему. К тому же с Хюррем он мог говорить обо всем. Он смотрел на сладко спавшую Хюррем и вспомнил их первую встречу. Какой чарующе прекрасной она тогда выглядела в свете пламени островерхого очага! Сам того не замечая, он смотрел на ее живот. Где-то внутри зрело его семя. Из его жизни зарождалась новая жизнь. Сулейман наклонился, его губы легонько прикоснулись к ее лбу. Когда Хюррем открыла веки, он не сдержался и поцеловал ее в сонные глаза. – Мы получили от вас благую весть, Хюррем Ханым. Хюррем изо всех сил обняла его за шею: «Я сама хотела обо всем сказать моему великому султану. Но в его дворце новости разносятся быстрее ветра». – Какой там дворец, – улыбнулся падишах. – Даже наши воины узнали обо всем раньше нас. Сейчас войско празднует. – Наш повелитель гневается? Падишах ответил поцелуем: «Разве, когда душа дает другой душе жизнь, можно гневаться, моя Хюррем? Наш дворец станет свидетелем чуда, от солнца родится солнце. Мы радовались, что у нас есть одно солнце, а теперь у нас их будет два». Хюррем взяла Сулеймана за руку и приложила к своему животу: «Чувствуешь, как он шевелится?» Сулейман ничего не почувствовал. Но, чтобы не расстраивать Хюррем, он долго гладил ее живот. А Хюррем в это время погладила падишаха по голове и сказала: «Твой шехзаде уже сейчас такой непоседа!» – Шехзаде? А если это принцесса, такая же красивая, как и ты? – Нет, – уверенно сказала Хюррем, продолжая гладить падишаха по голове. – Хюррем родит великому падишаху сына. Он будет таким же красивым, как его отец, и таким же сильным, смелым, справедливым и добрым. Во дворце все были так заняты беременностью Хюррем, что внезапное исчезновение главного евнуха Сюмбюля почти никто не заметил. Однажды тот вышел из дворца и не вернулся. С того дня никто не видел и не слышал о Сюмбюль-аге. Его пытались искать, но все было тщетно. Сюмбюль словно бы сквозь землю провалился. Сначала все решили, что он что-то украл и сбежал. Но когда у него под кроватью нашли восемьдесят набитых золотом кошельков, стало ясно, что подозрение напрасно. Ведь он даже не забрал свои деньги. Дни сменялись днями, и все уже перестали верить в возвращение Сюмбюля, а затем и вовсе забыли о евнухе. Только Хюррем печалилась. Как могло такое произойти? Люди исчезали, словно тени, сегодня был человек, а завтра его уже нет. И сразу все об этом забывали, словно бы этих людей не бывало здесь никогда, словно бы они никогда не ходили по этим коридорам, никогда не открывали эти двери. Так исчезла Деспина – не прошло и дня, как о ней позабыли. А Гюльбахар? Сама Махидевран Гюльбахар Хасеки. Мать шехзаде самого падишаха. Она не успела еще доехать до места ссылки, как дворец о ней напрочь забыл. А сейчас вот Сюмбюль-ага. Так, значит, оказаться забытым было очень просто. А что нужно делать, чтобы о тебе не забыли? Что нужно делать, чтобы люди помнили о тебе, чтобы жизнь твоя не оборвалась и не исчезла, словно сухой лист с ветки? Ей казалось, что Джафер тоже опечален исчезновением Сюмбюля-аги. Правда, спина Джафера еще помнила его палку. Однажды Хюррем сказала чернокожему евнуху: «Не переживай, Джафер, мы оба с тобой отведали этой палки, но ведь он был твоим агой. Мы потеряли верного слугу». На это парень ничего не сказал. Блеск в угольно-черных глазах Джафера привел Хюррем в смятение. «Он совершенно не расстроен, – думала она. – А что же тогда я?» Конечно, она лишилась опятного Сюмбюля, но в его лице избавилась и от опасного свидетеля. Так был стерт из ее жизни грязный эпизод под лестницей. Кое о чем догадывалась Екатерина, но она давно получила бакшиш за свое молчание. К тому же заговори она, кто бы ей поверил? Лишь спустя много недель воды Босфора вынесли к устью реки на противоположном берегу пролива огромное черное тело. Безлунной ночью тень кралась по подъему, выходившему к Генуэзской башне в Галатском порту. Безмолвно подплыла она к основанию стен, а там остановилась и прислушалась, и даже осмотрелась, чтобы понять, следят за ней или нет. Тень завернулась в плащ, полы которого развевались на резком ветру, дувшем с моря. Голову тени скрывал огромный капюшон. Затем тень сделала несколько шагов и снова остановилась. И вновь прислушалась, прижавшись спиной к стене. В руке она крепко сжимала нож, спрятанный в складках плаща. Бледный луч света, падавший на улицу из окна одного из домов, на мгновение осветил лицо человека в плаще. В этот момент в глазах человека мелькнули злобные искры, от которых могла бы застыть кровь в жилах у любого, кто бы его увидел. Он вперил взгляд в дорогу так, словно бы хотел продырявить ее глазами. И все лишь для того, чтобы понять, следят за ним или нет. Не было слышно ни шороха. Где-то далеко внизу раздавались надоедливые крики какого-то пьяницы. Впрочем, в подобный час на улице были только припозднившиеся пьяницы или душегубы-грабители. Еще в такой час на улице мог оказаться человек, у которого есть неотложное дело. Человек в плаще был как раз таким. Впрочем, может, и душегубом тоже. Остановившись на какое-то время перевести дух, он вновь зашагал вверх по, казалось, бесконечной улице. Высокие здания по обеим сторонам улицы превратили темноту в настоящую стену. Несмотря на то что во время землетрясения, произошедшего двенадцать лет назад, большая часть Генуэзской крепости рухнула, тень остроконечной башни, твердо стоявшей на ногах, добавляла к этой картине вселявшую тревогу нотку страха. Дойдя до угла переулка, выходившего на подъем, человек вновь прислушался. Глаза его внимательно присмотрелись к темноте. Все было в порядке. Он быстро повернул в переулок и постучался в дверь первого каменного дома. Два быстрых удара, один долгий и снова два быстрых. Недолгое ожидание, и еще один удар. Человек в плаще явно нервничал. Он постоянно озирался, опасаясь каких-то неожиданностей. Прошло довольно много времени, из-за двери донесся звук шагов. В верхней части двери распахнулось крошечное окошко, из которого на улицу вырвался луч света, словно бы его кто-то прятал. В окошке показался глаз и внимательно рассмотрел лицо ночного посетителя, а затем раздался хриплый голос: – Вы принесли веер донны Софии? Загадочный посетитель склонился перед окошком. – Нет, – сказал он, – я принес только маску донны Альбы. Раздались скрип отпираемого замка и лязг, который могла издавать только огромная длинная цепь. Все эти звуки бесцеремонно разрушали безмолвие улицы. Громко мяукнула и убежала невидимая в темноте кошка, и наконец дверь тихонько приоткрылась. Тень в плаще быстро проскользнула внутрь. В сопровождении плешивого толстяка, открывшего дверь, который при ходьбе еще и заметно хромал на левую ногу, человек прошел по пропахшему плесенью узкому коридору с низким потолком. Потом они поднялись на второй этаж по скрипящей лестнице. В сопровождении плешивого толстяка гость вошел в довольно большую комнату. В ней почти ничего не было, кроме нескольких полуразвалившихся кресел, стула и стола. Еще там стоял шкаф, закрывавший почти всю противоположную стену. Глаза у плешивого толстяка были навыкате, и в комнате он, вновь внимательно посмотрев на посетителя, протянул руку. Посетитель немедленно вытащил длинный кинжал, который все еще крепко сжимал под плащом, и отдал его. В комнате горела лишь одна свеча, и стальное лезвие один раз блеснуло и погасло. Толстяк, хромая, подошел к шкафу, закрывавшему стену, дотронулся до какой-то невидимой кнопки и слегка толкнул края шкафа вперед. Затем сам отошел в сторону, пропуская вперед посетителя в плаще. Вскоре шкаф вернулся на прежнее место, вновь закрыв собой стену. Плешивый толстяк остался в комнате один. Посетитель сбросил на плечи капюшон, и теперь стало видно его лицо. Это был ни кто иной, как Марко Кетто, посол Венецианской республики в Стамбуле. Пока он оглядывался по сторонам, разглядывая тайную комнату, сбоку открылась маленькая дверь, и, придерживая подол сутаны, торопливыми шагами вошел какой-то священник. – Сеньор Кетто, мы решили, что вы уже не появитесь. – Мне пришлось сделать большой круг, чтобы убедиться, что за мной не следят, святой отец. – Его высокопреосвященство даже начал было волноваться за вашу жизнь. – Лично я беспокоился, чтобы не допустить никакой ошибки, которая бы выдала тайну приезда его высокопреосвященства. – Ах да, понимаю, конечно, конечно… Священник, потирая руки, стоял, разглядывая посетителя. У сеньора Кетто были темно-карие глаза, узкое лицо, обрамленное бородкой. И выглядел он так, что если бы кто-то увидел этого человека среди тысячи иноземцев, то непременно бы сказал, что вот это настоящий венецианец. «Ну ладно, в конце концов, вы пришли, – сказал священник. – Пойдемте. Не будем заставлять его высокопреосвященство нас ждать». Священник резко повернулся, отчего концы его пояса запутались, и мягкими, почти неслышными шагами направился к двери. Открыв дверь, он произнес: «Марко Кетто, ваше высокопреосвященство». Когда Марко вошел, его глаза на мгновение ослепли. Перед ним был огромный сияющий зал, почти все вокруг было позолочено. На стене напротив двери висел огромный гобелен с изображением Тайной вечери Иисуса. Горело бесчисленное множество свечей. Справа к потолку было прикреплено распятие. На консоли под ним стояла статуя склоненной Девы Марии. Неподалеку спиной к двери стоял высокий человек в длинном красном одеянии и в красной шапочке. Человек повернулся. «Так, значит, передо мной монсеньор Адриан Флоренсзоон Буйенс, римский кардинал родом из Утрехта», – подумал Марко Кетто. Главный помощник папы Льва X. Черные брови кардинала нависали над темными глазами. Резко очерченные скулы тонкого худого лица дополнялись носом с горбинкой и тонкими губами. Завершала образ острая бородка. Доклад Кетто в Европу, именуемый «Османы готовятся к войне», давно достиг адресатов. Лев X решил, что может обратить эту угрозу в благоприятную возможность. Пользуясь этим предлогом, он мог начать новый крестовый поход. Сначала он остановит турок, затем захватит Анатолию и освободит Палестину. Если Иисус – основатель христианства, то он, Лев X, будет его спасителем. Однако ни один из европейских монархов не захотел поддержать папу. Каждый боялся, что на него падет гнев Сулеймана. Поэтому папе пришлось тайно отправить в Стамбул под видом купца кардинала Буйенса, несмотря на опасность, что тот может быть захвачен турками. Теперь он с нетерпением ждал донесений кардинала, поскольку только они могли стать основанием для сбора Христова войска. Однако папа ничего не знал о том, что у его помощника, которому он так доверял, были собственные тайные намерения. Адриан Флоренсзоон Буйенс вовсе не собирался помогать папе Льву X. Как раз наоборот, Буйенс собирался доказать всем, что пожилой папа окончательно лишился рассудка и больше не может служить христианству, строит несбыточные планы и из-за своих подозрений может подвергнуть опасности всю церковь. К тому же, хотя кардинал вот уже неделю находился в Стамбуле, он не замечал никаких приготовлений к войне. В этом и заключалась главная причина того, что Марко Кетто пригласили в тайный дворец папы в Стамбуле. – Синьор Кетто, – медленно проговорил кардинал Буйенс, садясь. Голос его был устрашающе холодным. – Ваше высокопреосвященство, – проговорил посол, целуя огромный перстень с папским гербом на правой руке кардинала. – Надеюсь, что сведения, которые вы собираетесь сообщить, стоят моего ожидания. Вы, наверное, понимаете, почему его святейшество папа приказал мне отправиться в столь опасное путешествие, не так ли? – Знаю, выше высокопреосвященство. – В самом деле? – тона кардинальского голоса было достаточно, чтобы продемонстрировать послу – Буйенс не верит ни одному его слову. – Знаете ли, синьор Кетто, – продолжал кардинал, глядя на стоящего перед ним Кетто, – падение Белграда стало настоящим потрясением для всего христианского мира. Европа не выдержит второго удара Аттилы. Такая катастрофа может принести конец христианству. Марко Кетто кивал и уважительно слушал. Кардинал опустился в кресло, взял со стоявшего рядом столика яблоко и откусил его. И лишь тогда сделал вид, будто только что заметил, что посол до сих пор стоит на ногах. – Ну что же вы стоите, садитесь, – пригласил он, показывая на еще одно кресло. – Так о чем я говорил? Ах да. Этот турецкий поход нужно непременно остановить. Вчера Белград, а что завтра? Венгрия, Вена, Рим? Кетто попытался было открыть рот, но кардинал не дал ему ответить: «Если начнется война, то это будет война для всей Европы. Его святейшество папа Лев X так считает. Вы понимаете меня, синьор Кетто, для всей Европы. Война для всего христианства». Он откусил еще один большой кусок от яблока. – Сулеймана может остановить только мощная сила, – продолжал кардинал, – а мы должны быть готовы. Но для того, чтобы подготовиться, мы должны знать, на кого собирается напасть султан. Разве не так? Вы пишете, что война близко, но только и всего. Пишете, что все готовятся. Но других сведений мы от вас не получаем. Его святейшество папа отправил меня в Стамбул, чтобы я лично разобрался в ситуации. Может быть, вы сообщили о ложной тревоге, синьор Кетто? По выражению лица кардинала Кетто понял, что тому хочется именно этого. – Нет! – воскликнул он. – Сулейман на самом деле готовится к войне, и я верю, что война очень близко, ваше высокопреосвященство. – Откуда такая уверенность, синьор Кетто? – С того самого дня, как Сулейман взошел на престол, он строит свой флот. Даже когда его войско сражалось в Белграде, работа на верфях здесь не останавливалась ни на минуту. – Я видел то, что вы называете флотом, – перебил его кардинал. – Да, есть несколько корабликов, но большинство из них непригодные к войне мелкие суденышки. – Но они понастроили огромных галер и галеонов, – попытался возразить посол, однако кардинал движением руки заставил его замолчать. – И все равно эта сила ничто по сравнению с флотом Венеции. – Но суда очень маневренны, – возражал посол. – Как вы сказали? – Суда маневренные. По сравнению с нашими огромными галерами они обладают способностью к сложным маневрам. – Ах, ну ладно, – кардинал презрительно махнул рукой. – Я из тех, кто верит не столько в военные маневры, сколько в победу высших небесных сил. К тому же, признайтесь, синьор Кетто, какова причина того, что вы верите, будто война близко? – Флот перешел из Золотого Рога в Босфор. – Ах эти большие парусные лодочки? Их так много. Марко Кетто почувствовал, что кардинал начинает раздражаться. Этот человек в упор не видел очевидных вещей. – Корабли исчезают, ваше высокопреосвященство. – Что они делают? – Корабли, вышедшие из Золотого Рога, направляются в сторону Черного моря. Они отходят по ночам в кромешной тьме, не зажигая ни одного фонаря. – Я могу узнать, от кого вы получили эти сведения? – От себя самого, ваше высокопреосвященство. Внимательный человек эти маневры заметит. – И уж конечно, вы очень внимательны. Кетто сделал вид, что не услышал насмешки в голосе кардинала: – Да, ваше высокопреосвященство, это именно так. Кардинал предпочел сделать вид, что не слышит твердости в голосе посла. – И куда же направляются эти суда, синьор Кетто? – Они просто исчезают. Кардинал сделал вид, что удивился. Кетто продолжал: – Ни с одного венецианского торгового судна мне не сообщали о том, что османские суда видели в Эгейском море. – И какой же, как вам кажется, в этом смысл? – Они скрывают свои истинные цели. Турецкий флот непременно даст о себе знать, но тогда будет слишком поздно. У нас совершенно не будет времени подготовиться, потому что они окажутся у нас прямо под носом. Они нас раздавят. Адриан Флоренсзоон Буйенс беспокойно заерзал на своем месте. Кардинал размышлял. Он встал и начал мерить шагами комнату, поглаживая висевший у него на шее крест. – А есть ли у вас сведения, синьор Кетто, относительно цели Сулеймана? Посол тоже поднялся. – К сожалению, нет. Но у меня есть подозрения. – Ах, замечательно, – голос кардинала был резким. – Конечно же, если я смогу вернуться в Рим, не попав в руки Османов и пиратов, я так и доложу его святейшеству папе: «Ваше святейшество, у синьора Кетто нет сведений относительно цели султана Сулеймана, но у него есть подозрения. А, кроме того, турецкие корабли куда-то исчезают». А его святейшество папа, основываясь на подозрениях синьора Кетто, начнет призывать монархов Европы к новому крестовому походу. Послу не оставалось ничего, кроме как промолчать. – Хорошо, если мы обратимся к вашим подозрениям, синьор Кетто, то на кого все-таки собирается напасть султан Сулейман? Кетто не колебался ни минуты: – На Венецию. – Вы, должно быть, сошли с ума, – воскликнул кардинал. Взгляд его готов был испепелить посла. Венеция была воротами Ватикана. Тот, кто добрался бы до Венеции, мог бы с легкостью оказаться и там. – Сулейман никогда в жизни не осмелится ни на что подобное! – рявкнул Буйенс. – Совсем недавно мы то же самое говорили о Белграде, монсеньор. – Чем вызваны твои подозрения? – Двумя вещами. Во-первых, Сулейман днем и ночью только и занят тем, что укрепляет флот. Но еще более важным оказалось то, что, когда вчера меня пригласили во дворец, передо мной поставили поднос. – Поднос? Что за поднос, синьор Кетто? – Поднос, на котором была отрубленная голова. Рука кардинала машинально потянулась к шее, и он неуверенно переспросил: «Голова?» – Да, отрубленная голова. И знаете, кому она принадлежала? Посол продолжил, не дожидаясь ответа: «Это была голова Махмуда Газали, которому мы всячески помогали устроить восстание в Египте. Один из самых приближенных к султану людей, Ибрагим, вчера поставил передо мной поднос и самолично снял с него покрывало. А после этого произнес: “Вот каков конец того, кто замышляет козни против повелителя мира султана Сулеймана Хана”. Можно ли получить более открытое послание, ваше высокопреосвященство? Всем известно, что Венеция поддерживала Газали. Нам недвусмысленно говорят: “Газали мы наказали, сейчас наступила очередь Венеции”». Кардинал налил себе вина в бокал из стеклянного кувшина. Если посол прав в своих подозрениях, то европейские короли должны будут поддержать план Льва X. По крайней мере, большинство из них. – Вы уже сообщили в Венецию? – Ваше преосвященство первый, кто узнал об этом. Адриан Флоренсзоон Буйенс решил в тот миг, что скроет эти сведения. Он вовсе не собирался допускать усиления папы. Внезапно он сменил тему разговора. – Вы все твердите о войне, но весь Стамбул только и говорит о новой возлюбленной султана Сулеймана. – Так, значит, вы уже слышали, ваше высокопреосвященство? Девушка, кажется, русская, да? – Турки называют русскими всех, кто живет к северу от Крыма. – В конце концов, в ней течет славянская кровь. Ну-ка расскажи поподробнее. – Она еще очень молода. Ей только шестнадцать лет. Падишах в нее сильно влюблен. Он даже сослал из дворца наследника османского престола вместе с матерью Махидевран Гюльбахар Хасеки, лишь бы не оставлять ее под одной крышей с этой наложницей. – Не может быть! Что же это за девушка такая? Она красивая? – Должно быть. Ее зовут Александра. Но, когда она приехала во дворец, ее назвали Русланой. А падишаху наложница так понравилась, что он самолично сменил ей имя. Сейчас ее зовут Хюррем. – Что это значит – Хюррем? – Веселая, улыбчивая, красавица, или что-то подобное. Сулейман теперь не смотрит на других наложниц. – А что за нрав у этой улыбчивой синьоры? Тебе известно? Кетто предпочел не заметить насмешки в голосе кардинала. – Говорят, что она бедовая. Ездит с падишахом на охоту, скачет на лошади, стреляет из лука. Она дерется со всеми наложницами гарема. Некоторые утверждают, что Гюльбахар Хасеки ее побила, но я не верю. Я думаю, это Хюррем на нее напала. Кардинал хохотнул и сделал еще один глоток вина. – Если хотите знать, синьор Кетто, то султан Сулейман этой девушке Хюр… как там ее? – Хюррем. – Да, да… Я думаю, он дал ей неверное имя. Если она красивая, а к тому же жестокая, ее должны звать Роксоланой… Это роза… Да к тому же роза с шипами. Кардинал бросил на Кетто многозначительный взгляд, и смех его отозвался эхом от золоченых стен. Венецианский посол сообщил главному помощнику папы еще одну последнюю новость. – Когда я вчера был во дворце, наперсник падишаха Ибрагим прошептал мне на ухо, что девушка ждет ребенка. Роксолана ждет ребенка, ваше высокопреосвященство. Буйенс перестал смеяться и повернулся к послу, злобно посмотрев на него. – У вас на языке все секреты, синьор Кетто. – Подумайте о том, что будет, если Роксолана родит сына. – Ну и что будет? Кетто хотелось рассмеяться от глупости кардинала, но он сдержался. Он встал, подошел к нему и произнес: «Подумайте только, два шехзаде на один османский престол. Гюльбахар со своим сыном против Роксоланы и ее сына». На лице кардинала Буйенса злобное выражение сменилось насмешливым. – Синьор Кетто, ребенок еще не родился. Второму ребенку еще только шесть-семь лет. А вы твердите о каких-то распрях за трон, которые произойдут только через несколько десятков лет. – Дети быстро растут, ваше высокопреосвященство. А страсти растут еще быстрее. – Нет, мой дорогой, нет. Воздух Стамбула сделал вас мечтателем. Вы повсюду видите войну, покушения, заговоры. Тем вечером Марко Кетто вернулся к себе. Едва вернувшись, он тут же написал зашифрованное донесение в Венецию: «Контакт с его высокопреосвященством установлен. Он не хочет верить в то, что Османы готовятся к войне. Хотя война действительно очень близка, у монсеньора Адриана Буйенса больше интереса вызвала новая возлюбленная султана Сулеймана. Он даже придумал для нее новое имя – Роксолана. В то же время вчера Ибрагим, о котором я раньше вам сообщал, сделал мне два очень важных знака. Первым была голова Газали на подносе, послание было очень прозрачным – оно говорит, что очередь за вами. А вторым – русская девушка скоро подарит Сулейману ребенка». Хюррем ни о чем не подозревала, но с того самого дня весь христианский мир начал именовать ее Роксоланой. Османская Хюррем вновь сменила имя, и в христианском мире появилась Роксолана. Кетто еще раз перечел все, что написал. Когда послание попадет в руки адресатов в венецианском Дворце дожей – кто знает, когда это произойдет, – по особой печати, которую он прижал сейчас к расплавленному сургучу, будет ясно, кто его отправил. На печати красовались орел и лев. Шел пятый месяц беременности. Хюррем горделиво ходила по гарему, всем демонстрируя живот, в котором она носила ребенка самого султана Сулеймана. И Валиде Султан, и Сулейман зорко следили за здоровьем Хюррем. Лекарши, повитухи и служанки не отходили от нее, выполняя любую ее прихоть. Ей вздумалось даже попросить среди зимы арбуз. Тотчас во все стороны страны полетели гонцы, и арбуз был привезен из самого Египта, специально для Хюррем Хасеки. Той зимой Хюррем наслаждалась любовью окружающих и тем, как выполнялись ее капризы. Она заставляла наложниц завидовать себе. Она не давала покоя Местану-аге, который стал главным евнухом вместо Сюмбюля: «Ну что, посмотрим, Местан-ага, хорошо ли ты будешь служить, посмотрим, как ты справишься с обучением девушек, как ты будешь обращаться с послушными и непослушными». А главный евнух, с изрытым оспинами лицом, и рад был стараться: едва заступив на должность, он отправил в мрачный сырой зиндан трех красивых гречанок и двух небесной красоты армянок, недавно поступивших в гарем Служанки, которые сначала радовались, что избавились от розги Гюльбахар, были обескуражены. Хюррем розгой не пользовалась, но ее острый язычок, бесконечные капризы, требования и желания били иногда больнее палки и вскоре измучили всех. Служанки рыдали в коридорах: «Хоть бы уже она поскорее родила и избавила нас от своих капризов». Поговаривали о том, что если она родит мальчика, то он будет настоящим порохом, а если девушку, то она будет настоящей ведьмой, и эти сплетни дошли до ушей Хафзы Султан. Правда, пожилая женщина предпочла промолчать. Она с нетерпением ждала, когда же Хюррем разрешится от бремени. Султан Сулейман не знал, как Хюррем ублажить. Он засыпал девушку подарками, сделал все для ее удобства. В те ночи, когда они оставались вдвоем, он собственноручно подкладывал ей подушки под спину и лично наливал и подносил ей шербет. Он сделал еще кое-что, что до него никто никогда не делал в гареме. Он отправился со своей возлюбленной на прогулку в розовый сад. В Стамбуле распустилась весна. Розовый сад расцвел, в нем не умолкало щебетание птиц. Перед султаном и его любимой лежало море в теплых солнечных лучах, а деревья на противоположном берегу пролива, одетые бело-розовым цветом, словно невесты, вселяли надежду и волнение. И лишь Хюррем была несчастна, несмотря на ребенка в своей утробе. Хюррем казалось, что Сулейман к ней охладел. Это подозрение не давало ей спокойно спать. Она терзала себя подозрениями, что падишах в любой момент может пригласить к себе в покои любую из своих наложниц, потому что шариат запрещал прикасаться к женщине на сносях. Они сидели рядом под багряником, который Хюррем приказала посадить в прогревшемся на весеннем солнце саду. Сулейман не мог насмотреться на глаза Хюррем, но то, что он там увидел, заставило его забеспокоиться. Он решил было, что это связано с тем, что Хюррем боится родов. А Хюррем боялась потерять Сулеймана. – О мой повелитель, – проговорила она тихо. – Говори, Хюррем. – Вам больше не нравится ваша хохотушка? Сулейман погладил девушку по щекам и улыбнулся: – Что ты такое говоришь, Хюррем Ханым? – Если Хюррем потеряет вашу любовь и вашу благосклонность, она не сможет дальше жить. – Разве ты не видишь, что мы только о тебе и думаем? – Вы так мало проводите времени со мной, что из-за тоски по вам меня волей-неволей посещают разные мысли. Это было действительно так. Сулейман теперь гораздо реже приходил по ночам к Хюррем. По мере того как беременность девушки развивалась, страстных, несмотря на шариат, ночей становилось все меньше – Сулейман опасался навредить ей и ребенку. Кроме того, падишах был так занят делами государства, что у него ни сил, ни времени на любовь не оставалось. – Хюррем Ханым, – ответил он, глядя прямо ей в глаза. – Пожалуйста, ни в чем не сомневайся, Сулейман после тебя не сорвет ни одной розы. Ожидай спокойно появления ребенка, и больше ни о чем не думай. Хюррем внимательно посмотрела ему в глаза и задумалась. Действительно, в его глазах не было ничего, кроме любви. Она с благодарностью поцеловала руку падишаха. Когда она вновь подняла голову, их взгляды встретились. Судя по глазам, мысли Сулеймана были сейчас где-то очень далеко. Хюррем еще никогда не видела его таким задумчивым. – Но знай, – продолжил падишах. – Когда тебе придет время родить, мы будем очень далеко. Потому что будь то хоть падишах, хоть повелитель мира, у каждого воина есть обязанности поважнее любви. Последнее предложение Хюррем сначала даже не поняла. Ей показалось, она ослышалась. Сулейман сказал, что будет очень далеко? Где? Почему? Он хотел ее покинуть? – Я хочу сказать, Хюррем Ханым, что мы со дня на день отправляемся в военный поход. – Вы отправляетесь на войну? – Хюррем еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться, но предательские слезы все равно потекли из ее глаз. – Да, Хюррем. Мы готовимся к ней уже многие месяцы. Чем, ты думаешь, я занят в те ночи, что провожу не с тобой? Мы постоянно работаем, совещаемся с визирями, агами, беями, проверяем, как идет подготовка. Но теперь все готово, мы отправляемся. Завтра, четвертого июня. Флот распускает паруса. Если будет угодно Аллаху, то через неделю мы будем уже в пути. Хюррем пыталась привести мысли в порядок. – Всемогущий повелитель сам отправляется на войну? – Конечно, – ответил Сулейман, – мое место во главе войска. Хюррем понимала, что изменить здесь ничего не возможно, но зачем-то попыталась возразить: – Но у нашего повелителя столько визирей, пашей, командиров. Для чего тогда нужны все эти рабы? Если султан сам отправляется на войну, для чего все эти люди? Сулейман с улыбкой вытер ей слезы и поцеловал ее мокрые глаза. – Этого требует государство, Хюррем, – сказал он. – У того, кто правит, всегда болит голова. Не думай, что венец легок. Вес его невелик, но плата тяжела. Он способен раздавить надевшего его человека, он повелевает им. Тебе будет казаться, что правитель ты, но править будет он. Если ты хочешь получить венец, то должен заплатить эту цену, будь то хоть кровь, хоть жизнь. Сулейман мгновение помолчал, а затем заговорил, не отводя глаз от Хюррем: – К тому же рабы всегда будут искать человека, который поведет их вперед. Если ты не можешь никого повести за собой, то останешься позади. Сулейман снова замолчал. Он пытался понять, какое впечатление производят его слова. А Хюррем слушала его, затаив дыхание. – Знаешь что, Хюррем, – продолжал султан Сулейман. – Все великие правители, которых мы помним, стали великими, потому что сами возглавляли свое войско. Погладив ее по волосам, он добавил: – К тому же если мы одержим победу и вернемся целыми и невредимыми, то слава наша будет, как слава Сулеймана Шаха Гази. Хюррем шмыгнула носом: «Моего великого повелителя и так называют Гази. А еще Фатихом, ведь он завоевал Белград». Взяв Хюррем за подбородок, Сулейман медленно поднял ее голову. В глазах, в которых только что читалась боль из-за предстоящей разлуки, сейчас светилась та веселая наивная улыбка, которая сводила его с ума. «Вот и хорошо, – сказал он. – Скоро мы станем еще и Фатихом Родоса». Той ночью Сулейман показал ей Родос на карте и долго рассказывал о рыцарях-госпитальерах и о том, какие беды они доставляют Османской империи. Султану Сулейману очень нравилось показывать ей все то, о чем они часами говорили с визирями и военачальниками. Она слушала внимательно, с широко раскрытыми глазами, но изредка задавала такие тонкие и умные вопросы, что султан только диву давался – откуда в маленькой головке столько рассудка. «Госпитальеры построили на Родосе такую крепость, которую не смог захватить даже мой великий дед Фатих Мехмед Хан, хотя осаждал ее три раза. Почему, как ты думаешь?» – тут падишах наклонился и поцеловал ее в губы. – Потому что во главе войска не было его самого».