Семь звёзд Саоры

В конце всё обязательно должно быть хорошо. Если что-то плохо – значит, это ещё не конец.

      Всё утро следующего дня Костя отвратительно молчаливый. Выворачивается из Фединых рук, когда тот пытается поцеловать его в щёку и пожелать доброго утра. Разговор начинать не спешит, особо ни на что не реагирует, зарываясь в свои мысли по самые уши.       Это седьмой день. Для всех он самый тяжёлый. Боль практически не покидает тело, если нет контакта с родным человеком. Поэтому контакт есть. Они касаются голыми коленями и руками друг друга, но это настолько безжизненные и безэмоциональные прикосновения, что Феде становится по-настоящему страшно. Ещё когда они были просто одноклубниками, но Чалов уже успел утонуть в Косте, влюбиться в его непосредственность и угловатость, уже тогда ему сложно было подумать, как он будет обходиться без этого человека в своей жизни. Пусть Кучаев и держал его на расстоянии, но у него была возможность видеть его, слышать, даже говорить с ним, когда рядом были Никита с Сашей. Потом случились метки, звёзды, долгие и тяжёлые разговоры, тайны, любимые места, почти секс и, кажется, взаимная влюблённость. Именно поэтому откатить всё уже не получится. Если бы они остались на уровне «я этого не хотел», «мне это не нужно» при первом появлении Кучаева в его, Фединой квартире, если бы Костя не подпустил его к себе, не позволил узнать себя получше, целовать себя, любить себя, в конце концов, было бы немного проще.       Но сейчас слишком тяжело. Напряжение давит на плечи и, кажется, оседает на языке и в голове невысказанными словами. Чалова распирает от негодования, злобы и тихого отчаяния. Будто они вернулись к самому началу, когда Косте «нахер не нужно», а Федя «проиграл бой за своего человека».       Кучаев хочет ударить себя, причинить себе ещё большую боль, потому что на Чалова смотреть невыносимо страшно и горько. Костя понимает, что ведёт себя максимально по-тупому. Понимает, что противоречит всем своим словам и поступкам прошедших дней. Единственное, за что он может себя похвалить – он ничего Чалову не обещал. Не говорил о «долго и счастливо», о «вместе навсегда», о «я влюблён в тебя», хотя последнее кажется максимально очевидным. Кучаев знает себя, знает, что человеку, который ему не нравится, прикоснуться не дал бы, не то, что поцеловать. Но прошедшая ночь разбередила все старые раны. Он очень плохо спал, хотя, казалось бы, утомлённое оргазмом тело должно было отключиться по щелчку, но этого не произошло. Уснуть он не мог долго, поэтому невольно начал думать. Думать о том, что ему делать дальше. Как поступить? Впервые вопрос стоял таким образом, что, не сделает ли он хуже Феде – впервые не себе – если останется? Сможет ли дать то, чего от него ждут? Или сломает всё какими-то своими необдуманными словами или поступками.       С такими мыслями он погрузился в поверхностный тяжёлый сон. Ему снился шумный неспокойный океан, печальные мамины глаза и искаженное ненавистью Федино лицо. В Костиной голове звучал его шёпот: «Убирайся, уходи, ненавижу тебя». Это был зацикленный кошмар, который не хотел прекращаться, отпускать Кучаева из своих лап. Травмированная изувеченная психика генерировала картинки самых страшных из возможных исходов. В каждом из них его Феде было больно.       Несколько раз за ночь из сна его выдёргивали приступы физической боли, потому что он неосознанно откатывался от Чалова к самому краю. Федя, каким-то неведомым образом, нащупывал его, даже не просыпаясь, и прижимал к своей груди. Мерный стук чужого сердца должен был успокоить Костю, но он делал только хуже.       В итоге ночь слилась в сплошной поток из снов, боли и тяжёлой реальности, в которой Кучаев не знал, что ему, блять, делать.       Чалов проявляет чудеса терпения, мучается вопросами, ковыряется в собственных догадках, но молчит, до последнего надеясь, что Костя заговорит первым, озвучит всё, что рождается в его голове, что его волнует и не даёт покоя. Только полузащитник упорно пялиться в телефон, бездумно пролистывая спортивные новости, и выглядит, при этом, как приговорённый, идущий на плаху.       – Почему я каждый раз должен вытягивать из тебя слова силком? – Костя ожидаемо вскидывается, но вместо чувства вины, включает агрессию и начинает отвечать на повышенных тонах:       – Никто тебя не просит что-то из меня вытягивать!       – То есть тебе нормально сидеть пол дня, молчать и делать вид, что меня не существует? Если ты жалеешь, то так и скажи!       – Чалов, у тебя все завязано на сексе? Больше нет других проблем в жизни, – Кучаев подрывается с дивана и начинает мерить шагами комнату, скользя по стенам взглядом, ни на чём толком не фокусируясь.       – При чём здесь «всё завязано на сексе»? Я просто не понимаю, что такого я сделал, чтобы ты ходил с таким лицом, – Федя тоже подскакивает и останавливается посредине комнаты, заставляя Кучаева остановить свои метания.       – Каким лицом?       – Будто ты по-прежнему ненавидишь меня за то, что я тогда поймал тебя за руку, – чуть ли не шёпотом отвечает Чалов, прожигая Костю обиженным взглядом.       – Это не так, – голос тоже становится тише, и Кучаев отчаянно трёт глаза и нос, не зная, куда деть руки, – я не ненавижу тебя, но, возможно, тебе, и правда, не стоило тогда меня хватать.       – Что прости? То есть мы начинаем с самого начала, когда тебе это всё было не нужно?! – впервые Чалов повышает на кого-то голос вне поля, впервые ему безумно хочется кого-то ударить. Кого-то красивого, с родинками этими, скулами высокими. Кого-то кто настолько тупой, что не понимает элементарных вещей – если они разойдутся – это разрушит их обоих.       – Это не тоже самое, – Костя подходит ближе, не решаясь коснуться, хотя руки чешутся. Хочется обхватить чужое лицо, прижаться губами к губам и пообещать, что он никуда не уйдёт, что всё наладится. Но не может он этого пообещать.       – Что если тебе будет лучше с кем-то другим? – на выдохе, на грани слышимости, как самая страшная тайна.       Чалов в шоке распахивает глаза и даже разжимает кулаки, чтобы в следующую секунду снова сжать и обжечь чужую скулу несильным, но прицельным ударом. Осознание того, что он сделал, не отрезвляет, как и Костин слишком понимающий взгляд и прижатая к щеке рука.       – Ты же понимаешь, что моё недоверие и груз из страха никуда не денутся ни через неделю, ни через месяц, а, может, и ни через год.       – Костя, – его тихие, но правильные слова отрезвляют настолько, насколько и наводят ужас. Костя просто не верит в них.       – Что? Не ври, что ты об этом не думал.       – Думал, – сдаётся Чалов, – только не в таком ключе. Я понимаю, что будет тяжело, но я готов, потому что я лю...       – Нет! Не нужно, пожалуйста, – Костя выставляет перед собой руки. Скула болит, и нужно было бы приложить лёд. Ещё и всё тело начинает неметь от накатывающей боли. Чалов всего на секунду сжимает его руку и сразу отступает, устало шепча, признавая себя проигравшим:       – Как только это всё закончится, ты можешь валить куда хочешь. Больше держать тебя не буду.       Кучаев, вроде, и понимает, что именно этих слов и добивался, ждал их, знал, что они прозвучат, но когда их смысл доходит до его мозга он, наконец, осознаёт, что наделал. Это их конец. Не хэппи-энд, не ту би континьед, а просто конец.       Через несколько часов он выйдет из этой квартиры, чтобы никогда сюда больше не вернуться.       Оставшееся время они не говорят вообще ни о чём. Нападающий переживает свою внутреннюю драму, баюкает собственную горечь, обиду и злость на себя за удар и сказанные слова. Но ведь именно этого Костя и добивался, ведь так? Очередной сеанс «я буду рядом» снова не привёл бы ни к чему хорошему. Он сделал всё, что смог – дальше решать только Кучаеву. Потому что именно ему жить с этим решением.       Они сидят, привалившись спинами друг к другу и касаясь локтями. Чалов приносит лёд, молча сгружая его в руки Косте, но больше ничего не делает.       Кучаев благодарно кивает, прижимая холодные кубики к скуле. Он чувствует себя беспомощным, потерявшимся и запутавшимся. Попытки отфильтровать ненужные мысли заканчиваются провалом.       Когда руки обжигает огнём метки – они заканчиваются. Теперь есть только Костя и Федя, по отдельности, не вместе.       Кучаев собирает своё минимальное количество вещей, а Федя просто стоит на балконе, смотрит, как на Москву опускаются сумерки, и хочет выть. Как раненый зверь, брошенный в лесу. Он до безумия сильно хочет попросить остаться, пообещать, что вместе они обязательно смогут победить любой страх. И даже решается на это, вылетая в коридор. Только его встречает тишина. Кучаев сбежал, даже не попрощавшись, будто между ними не было ни-че-го.       Федя слоняется по собственному дому, впервые чувствуя себя здесь неуютно. Он не понимает, что чувствует, не понимает, как заполнить пустоту внутри. Только сброшенная вчера впопыхах Костина футболка напоминает о том, что им вместе было хорошо. Уютно, тепло и весело. Яркие воспоминания заполняют голову, когда Чалов прижимает вещь к лицу и вдыхает его запах. «Я тебя люблю» так и звучит в голове невысказанным набатом. Только футболка в руках намокает от слёз. Костя ушёл, оставив только это, но унёс с собой что-то гораздо большее.