Эпоха

— Светлана, вы… — Диана обрывает себя на полуслове. Оправдываться бессмысленно. Замирает, зажмуривается и как-то сжимается. По спине течет противная струйка пота, ноги немеют и сознание само дорисовывает гримасу на миловидном лице соседки. Сведенные брови, наморщенный лоб. В такое почти не верится, но Диана убеждает себя, что все. «Конец». От осознания в ушах что-то позвякивает, нарастает гул. «Только бы не упасть», — пелена. За окном орет петух. Вполне реальный, которого пустят на суп из-за очередных «перебоев снабжения». И в забытье Диане кажется, что это предзнаменование: следующая остановка — родной, но ни разу не любимый Воложин. С такими же петухами. Наглыми и громкими. «Ленинградские все же интеллигентнее. Симфонию Шостаковича не кукарекают случайно?» — сознание уходит, глаза не открыть. Все черное. Оклика Диана не слышит. Не видит, как Света протягивает Марте руку, подхватывает подмышки и усаживает в перине. Убеждает, что с мамой все хорошо. Пытается дозваться, тормошит, а поняв, что безрезультатно — спрыгивает. Усаживается рядом. Считает пульс, дотянувшись до шеи. Осторожно прижимает к себе, следя за дыханием, и буквально молится, чтобы это был обычный обморок. Бледная, холодная, с испариной. Как вообще можно так себя доводить? — Диана, вы меня слышите? — заглянуть в лицо, придержать, прижать — лишь бы не ударилась. Еще раз к шее — пульс слишком слабый. Все длится минуту, а Свете кажется, что полчаса, не меньше. И все сомнения в порядочности как-то улетучиваются. Что вообще сможет сделать такой дохлик? Сам бы не окочурился… — Немного, кажется, не вижу ничего, — голос почти неслышный, дыхание прерывистое, но Светлана выдыхает даже от такого. «Все…» Улыбается: — Все в порядке, не рвитесь только никуда, — смыкает руки за спиной, — и будем завтракать… А то повадитесь в нервно-голодные обмороки падать, у нас и так коек недостача. Тихий смех получается обоюдным. Будто так и надо. И, словно, это не первый форс-мажор, а какой-то там по счету. Все привычно. Диана сама не замечает, как расслабляется. Утыкается куда-то в шею и проваливается в забытьё, но не то болезненное — другое. Спокойное. Целительное. Из которого не хочется вынырнуть и судорожно хватать воздух. Тут же пытаться встать, лишь бы доказать, что все в порядке. Лучше закрыть глаза и переждать отголоски. Сил думать насколько неправильно все происходящее нет. — Засыпайте… Светлана устраивается удобнее, опирается на кровать и не пытается отстраниться. Даже наоборот: кладёт ладонь на спину, поглаживает. Все на автомате. Дохлик быстрее в себя придёт. Малышам ведь очень нравятся ручки. Вывернутся из кокона пеленок, доползут к решетке, позовут на своем и тянутся. Все — лишь бы привлечь внимание, попроситься. «Мое. Хочу». Диана от малышей сейчас мало чем отличается: так же сопит на плече, только успевай поймать, если совсем не захочет держаться. Улыбается. Не нервно и смущенно, как вчера вечером, а довольно. И не важно, что они сидят на полу, что Марта показывает пальчиком на маму и испуганно шепчет на ухо: «Зива?» Это «живая», наверное. Что ещё вчера Светлана смотрела на соседку, как на препятствие. Без злости, но и без настоящего радушия, а теперь не хочется следить за каждым ее шагом. И пусть мамуля ворчит про осторожность. Надо только найти чем накормить, а то слишком уж хорошо прощупываются косточки. Непорядок. Стратегический запас первой картошки на то и стратегический, а вот сахаром можно и разжиться. «А потом опять будешь занимать! — мамуля появляется вновь, как напоминание, что в порыве гостеприимства было бы неплохо включать мозг. — А то не сможешь карточки отоварить и что?» — как будто потенциальные травмы лучше. Опять же свалится, потому что паёк точно уходит дочке. Логичная, но провальная тактика. Остается только покачать головой и прижать — «Уменьшение теплопотерь», — и совсем не то, что показывают в фильмах про счастливые молодые семьи. «Лучше бы всего хватало… Еще бы объяснить это товарищам в обкоме». У этих же вечно: то всех лошадей зарежут ради плана по мясу, то дороги у хлебокомбината размоет, а мясокомбинат вообще встанет — технолог запил, а как управляться с новой «репарационной» техникой больше никто не знает. А ты стой голодный, читай о «перебоях снабжения ради процветания родины» и хлебай суп из воды с травой, если не сообразил запастись. У интеллигенции с этим беда. Извечная. Книжки есть, а кусок хлеба еще надо поискать. «И Диана ведь тоже… Кто она там? Учительница? Вряд ли в Минске все как-то по-другому. Еще и с ребенком. Это было бы занятно, не будь все слишком печально. Тяжелый, подозревающий взгляд, который она вечно пытается прятать. Если так смотреть — тридцать не меньше, а присмотришься — девчонка-девчонкой. Острые коленки, узловатые от худобы пальцы, вечная дрожь и попытки спастись в широкой проеденной шали. Но тут им всем выбирать не приходится», — глаза закрываются, и Светлана не сопротивляется. Идти в ночь. Время еще есть, а в шею сопят так сладко, разве что не мурчат. «Тогда бы был живой Мишенька». *** Сон кажется слишком реальным. Колышущийся тюль, осторожный шепот: — Светлана спит еще, — мягкий, и совсем рядом. На секунду чудится, что так и должно быть. Что она пришла после выматывающего дежурства, когда родить решили все и в ночь. А Диана встречает, разворачивает укутанную в одеяло сковороду, пытается утихомирить соседей, что, конечно же, невозможно, но попробовать… И все ради одного: «Чтобы Светочка выспалась». Даже останавливает неугомонную дочку, требующую вечернее обещание поиграть. Перехватывает, отводит в уголок и садится на корточки, стараясь объясниться с насупленной девочкой: «Мартиш, Света очень-очень устала, ей надо отдохнуть, а потом все будет. Обещаю. И она обещает», — подмигивание. От него становится ещё теплее. А может дело во втором одеяле, которое Диана накинула поверх, заметив, что халат так и висит на веревке: не высох. Картина кажется верхом мечтаний. Именно такая: с улыбками, размякшей картошкой на сковороде и топающей Мартой. Живая, яркая в противовес картонным фильмам. Солдаты на скакунах смотрелись, конечно, неплохо. И где-то Света понимала девчонок, которые обсуждали: за кого бы из них пойти — но нет… Что-то смущало. И не бабулино ворчание, когда она увидела, где же пропадает внучка: «Вот уж, смотрите на них, девки, а они умеют только последнее обирать», — тут Света не верила. И продолжала бегать с подружками после школы в только что открывшийся кинотеатр. За компанию. Посмотреть на чудо техники и побунтовать: получить втык за опоздание — почти подвиг. Она ведь не какая-нибудь примерная девочка-отличница. Выговор слушался с гордостью: «Опять вы с Ленкой шляетесь черт-те где! Кто будет белье стирать?! У кого капуста не перебрана?! Только и умеете, что по городу бегать!» — а Света уже подумывала: где бы раздобыть денег ещё на сеанс. «Опять с тетрадок откладывать?» Солдатики — это так, мишура. И совсем не мечта. «А Динка…» — Светлана спохватывается, дергается и просыпается, больно стукнувшись виском о стойку. Шипит, замолкает даже в мыслях. «Дожили». Потирает ушибленную кость и дергается еще раз: ее тут кажется решил заплести юный парикмахер… — А у вас волосы красивые, — Марта, как ни в чем не бывало копается в кудряшках, плетет незамысловатую косу и лепечет под нос, а Светлана замирает… Нет, она, конечно, всякое видела, когда малыши тянут ручки ко всем, называют мамами, но чтобы так… И Диана ворочается. Поднимает взгляд и, кажется, готовится оправдываться. Только стушевывается под еле слышным: «Лежите», — опять скукоживается. — А вы опять на вы? — Видимо, неискоренимо, — смешок. «Нет? Она правда? Это не мозг того после отключки? Серьезно? Сидит и меня осаждает?» — поток недовольств, требование извинений — это закономерно, а вот улыбка. Та самая, солнечная. Что-то из ряда вон… Хочется смутиться, извиниться только за то, что они тут беспокойство доставляют, а Светлана еще и терпит шаловливые ручки в своей шевелюре. Не очень аккуратные ручки. Морщится, но не думает кричать. Поразительно непривычно. До дрожащих рук. Улыбнуться в ответ тоже хочется, но… Это ведь будет не то: так лучезарно все равно не получится — не стоит даже пытаться. Ведь дарить Светлане меньшее — совестно. Это не сварливые тетеньки, считающие каждую соломинку из тюка. — Я все! — девочка довольно осматривает плод своих трудов, заваливается на подушки, улыбается и хохочет, а Диана… Она устала проваливаться под землю. Пока ведь не убили… Вроде бы. И не собираются. Только как-то хмурятся. Это еще отчего? — Нет, это не дело. Поднимайтесь, — Светлана решительно встает, протягивает руку и хмурится еще сильнее, когда Диана даже не пробует исполнить просьбу: «Вот что она там себе придумала?» — Диана! — соседский стук в стену, на который Света шипит что-то матерно-нечленораздельное, сжимает кулачки, а Диана не может не улыбнуться картине. Это как-то так мило, что стоит, наверное, подчиниться — хотя бы из уважения. — Диана! — звучит уже тише, но от того только строже. — Если хотите спать — ложитесь, но не на пол. Будет вам по больницам валяться. Воспаление легких — не шутка, у нас и так антибиотиков на всех не хватает, — а вот это уже даже с обидой, которой хочется подчиниться. Без вариантов. — Диана, — почти с мольбой, — не мне же вас поднимать?  — Нет, не надо, я уже, — оценивающий взгляд, — надорвётесь, — фырканье. «Было бы отчего!» Диана неловко встает на ноги, отряхивает ночнушку в цветочек — детище отечественного легпрома — и грустно улыбается: — Опять вы меня на вы… — И буду на вы, если будешь так сидеть. Это же надо, взрослая женщина, а как ребенок, села и сидит! — Света жалуется уже девочке. Та важно кивает, все чаще зевает, а потом засыпает вовсе. Большая пуховая подушка с одеялом ей явно пришлись по нраву. — Завтракать. И слушать ничего не хочу про «не голодны». Обескураженную Диану Светлана выводит буквально под локоть, борется с сопротивлением и отрицательно машет головой на боязненное: — А как же? — она не хочет оставлять девочку одну, это понятно, боится, но сейчас нужно отвлечься: белое, как полотно, лицо, Светлане не нравится. И дрожащие руки с бегающим взглядом тоже. «Только бы не опять». — Идем, это на десять минут, поможешь мне все сюда перетащить. Надо же тебя знакомить с особенностями коммунального быта, или был опыт? — это вопрос так, чтобы переключить. Быт в разных коммуналках все равно отличается: везде свои графики, странности, а иногда и откровенное ущемление новеньких. «Вот почему в уборную можно всем, когда угодно, а вновь заселенным только утром и вечером? Это что за тюрьма? И ведь будут следить, лучше, чем за Мавзолеем. Обязательно найдется какая-нибудь старенькая бабуля с песком в тапочках, — Светлану передергивает от воспоминаний. — Хорошо, что здесь такого ужаса нет, повезло». — Да не было, — Диана пожимает плечами и с готовностью следует за полноправной хозяйкой. Здоровается с соседкой, ловит укоризненный взгляд, смущается. Нет, со Светой ей все же повезло, а то было бы рядом такое «чудо природы» прямиком из прошлого века. Уже потом ей скажут, что Анна Димитриевна так смотрит на всех. Профессиональное. С двадцатого года в управе, за столько лет и в таком месте кого угодно перепотрошат. И Диана даже улыбнется, а потом станет смеяться над своей неосведомленностью: это ж надо перепутать холодный шкаф и обычный. Жуткая неловкость. И дальше сплошь оплошности: вот как она могла оставить котлеты просто на плите? Неужели не додумалась, что дегустаторы объявятся тут как тут? Они и появились… Сожрали половину, сволочи. И хорошо, что котлеты без мяса. Было бы совсем обидно. — Светлана… — говорить о промашке не хочется, но ведь она обещала накормить. И как бы сказать? — Понимаете… — все становится понятно с первого взгляда. И Света даже не хочет корить: ну, с кем не бывает? Хихикает: — А вы прям решили собрать коллекцию, — улыбается и тут же спохватывается: ни к месту прибауточки. Пододвигает стул, заметив сбелевшее лицо. — Диан, — снова берет за руку, без отчета в своих действиях. Опять холодную. — Голова не кружится, нормально? — вопросы кажутся техническими, но тон… Можно только кивнуть. «Так осторожно… И руки у нее мягкие. Детские совсем. С маленькими ладошками», — в глазах предательски щипет. Ну, нет, только не рыдать. — Тогда давайте завтракать. «И ведь не отпускает». Разогретые наспех котлеты есть неловко: пусть они свои, но есть одной. А Светлана даже не думает приступать к трапезе, только хлеб подкладывает. И не кирпич, белый. «Это ж сколько она за ним стояла?» — Свет, не надо, я же не съем столько, оставьте, и не берите ничего сегодня. Я пойду карточки отоваривать… хлеб с меня. Вы итак столько, — благодарность кажется закономерностью. Только вот Светлана постоянно опускает глаза в тарелку и качает головой. «Не надо, ничего не надо…» И от этого только больше неловкости. Хуже только их синхронность: схватиться за ручку чайника, столкнуться пальцами и, вспыхнув, тихо извиниться. Промолчать пару минут, и снова вскочить. Уже одной Диане. — Нет, я все же поухаживаю, — она смущается от своих же слов, но решительно хватается за кипяток, в который бухнули слишком много сахара — для профилактики — разливает по чашкам и смотрит как на дне расправляются листики мяты. «Это же она? Вот где Светке ее удалось откопать? Загадка», — пододвигает чашку к самой ладони, касается. Мимолетно, случайно. Теплая, чуть суховатая кожа. В голове мутнеет… — Нет, за провизией иду я, — и Диана соглашается, что так будет лучше. Убеждает себя, что это помощь. Только карточки… Боязно. — Я свои, — понимающий кивок. — Нет-нет, я дам, я доверяю… Нам же жить.