Эпоха

«Завтрак — главный приём пищи». Светлана ковыряется в тарелке, раскладывает капусту с картошкой по разным горочкам и надеется, что если не съесть, как-нибудь поотнекиваться, то к блюду притронется Диана. Просто не сможет выкинуть. И тщетно скрываемая за двумя кофтами худоба станет не так очевидна. По-другому ведь не уговорить. — Я ем! — каждый день одна и та же сказка. Ага, ест, как же... Только этого никто не видит и швея на Калашниковской уже ни денег не просит, ни кусочка маргарина. Так перешивает, под громкие вздохи: даже через дверь слышно. Светлана сама свидетель, правда Диане об этом лучше не знать — точно возмутится, забурчит: — А дверь фанерная, через неё и обычный вдох слышно! Дискуссии бесполезны. — Светлана Яковлевна, вы опять?! — за шипящим голосом скрип двери не слышен. Глаза горят щелками, раскрасневшиеся пальцы рвут полотенце, а Диана разве что руки на груди не сложила, хотя по имени-отчеству и на «вы» уже назвала. Можно прятаться под кровать от возмездия. — Я ем-ем. Самые мелкие кусочки для вида придётся все же выбрать, но какая экспрессия, азарт. Аннушка точно примчится распекать за нарушение общественного порядка. Хлопок входной двери. Уже. Даже с лестничной клетки учуяла. Услышать вряд ли бы смогла — слишком слаба на уши. — Вы! Вы! Добропорядочные гражданки будущего коммунистического общества! Вы! — задыхающийся вой мчится через весь коридор. — Как вам не стыдно! — дверь открывают бесцеремонно. Женщина протискивается, отодвигает Диану к стене, разве что не придавливает условно деревянным полотном. — Вы-то аккуратнее, а то лишитесь граждан, — отодвинуть нарушительницу спокойствия к стене, оставить дверь полуоткрытой. Действия размеренны и рутинны. Даже подол юбки колышется плавно. А Диану стоит усадить за стол, подвинуть тарелку поближе: может хоть так поест? — Кем управлять-то будете? — Светлана, — старческое лицо кривится, наливается кровью, — вот не ожидала! Вы же добропорядочная девушка, а все туда же: покрывать! Исключительно бесцеремонная молодежь! Дослушивать неинтересно. Поучительные сцены всегда заканчиваются одинаково: заброшенный на плечо угол шали, показательный хлопок двери. И каждый раз Светлана порывается спросить: «Все? Или нам второй акт ждать?» — и каждый раз стушевывается под смущенной Дианиной улыбкой. «Не стоит. Чем быстрее уйдёт, тем лучше». — Когда у неё это ворчание из крови выйдет? — дверь лучше запереть на щеколду и подпереть собой. — Когда кровь в землю впитается, — Диана мрачно выискивает кусочек поменьше, долго держит у самых губ, рассматривает, скосившись, и все же забирает губами, только не жуёт. — Главное, чтобы это случилось раньше, — пауза, все равно не думает жевать, — тебя, Дин. Светлана замирает от своего же обращения. Непривычного, почти преступного. И домашние туфли, как на зло, скользят по паркету. Нужно сесть. Там спицы вон лежат без дела — Мартише шапочка не помешает. — А разве? — Диана замирает с приоткрытым в изумлении ртом: «Это вообще как называется?!» Да, если Света взялась за вязание — значит все: конец трапезы. И как? Сейчас конец? Она ведь не съела ничего! — То есть, завтрак окончен?! — дыхание с присвистом. — У вас он и не начат. Спицы мерно постукивают, и Диана тут же замолкает, стушевывается, продолжает поразительно мягко: — Я пока готовила поела, правда, — накрывает ладони. Вязанию конец. Да и как Свете вообще удаются петли, если пальцы заледенели, Сентябрь торжествует. Чтоб его, это осеннее очарование! Стоит сжать покрепче, согреть. А ещё доказать этим — в сущности невинным — жестом, что она не врет, она ведь действительно. Похрустела ботвой, обгрызла оставшуюся капустную кочерыжку, из картофельных очистков получился неплохой суп. Промыла хорошо, дважды, и земля не хрустит. — Дин, я переживаю, — ладони напластываются друг на друга. Почти Ленинградский торт из «Норда». Точно вкусный, ещё тёплый, и пусть его мало кто пробовал. «Динку бы таким порадовать... Постоять что ли пару ночей? Или мамулю попросить подсобить?» — Света не замечает обращения — привычного, тёплого... Если бы его можно было приложить к промерзшим рукам. Горячая вода теперь только на помывку вечерами. «Бережём дрова на зиму, бережём на зиму», — Георгий Юзефович, кажется, опять включил паранойю: ежевечерне пересчитывает запасы на дровне. А Света фыркает и каждый раз порывается высказать все, что думает о такой «экономии», потому что смотреть на растрескавшуюся кожу молодых, в сущности, рук... И ладно она — Динка, вечно упрямо прячущая глаза. Понятно почему — больно. И все это замкнутым кругом после каждой готовки, стирки, уборки. И помощь Диана — кто бы сомневался?! — принимать не хочет: «Света! С вас продукты и вы с Мартой сидите», — даже на «вы» вечно сбивается, хотя вроде уже отучилась . А так хочется заглянуть в глаза, увидеть, что холод с болью отступили, а потом вложить в уже подвижные пальцы вилку: «А может...», — мысль мелькает настолько неприличная: — Будем как Марту, с вилочки. Аам, открывай рот. Капустный кусочек тыкается в кровящие губы, и Диана не может увернуться: послушно съедает вилку за вилкой, стараясь успокоить затрепетавшее сердце, не перестать дышать, не поперхнуться. Только смотрит широко распахнутыми глазами. «Наверное, так и надо... Может, действительно переживает? И хочет, как лучше...» *** Вечер теперь наступает быстро. Только небо было во всполохах. Красивое, разноцветное. А теперь антрацитовое. И дождик накрапывает. Светлане такие перемены не нравятся: «За ночь ещё похолодает». А куда больше? Пальцы вцепляются в подоконник, сжимают край: «Холодный». Сквозит. И даже законопатить нечем. Старые одеяла — пригодятся. Марту и так приходится закутывать в три, а под утро Диана накидывает своё сверху. Чтобы наверняка. Газеты сейчас — только за стеклом читать. На продукты бы деньги найти. А потом найти что бы выкупить. Диана неспешно расправляет кровать. Покрывало, старенькое детское одеяло с торчащей ватой. Это вместо пледа. Одеяло обычное. Чуть получше, но все равно вылинявшее, скатавшееся. Его стоит прижать к животу, можно под ночную рубаху спрятать — лишь бы быстрее согрелось, а потом сразу завернуть Марту, надеясь, что тепла все же хватит до утра. «Каждый вечер одно и то же», — сочувствие не скрыть. Светлана наблюдает и только сильнее цепляется за подоконник. Изо дня в день. Диана морщится — шерсть колется, точно царапает живот — но все равно прижимает только сильнее. — Мамоцька, а скоро? — Марта зевает, трёт глазки и таскает за уши видавшего жизнь медведя. Старается не дрожать. В садике за такое вообще могут подзатыльник отвесить: «Чего дрожишь? Холодно? Не дрожи — будет не холодно». — Потерпи, моя хорошая, сейчас, — Диана присаживается рядом, поправляет шаль на плечиках, прижимает к себе. Прикрывает глаза, не могучи смотреть: «А ведь ещё повезло. Света поделилась», — к таким подаркам нельзя привыкнуть: взяла и отдала с собственного плеча, закутала, просто увидев, что чужая девочка замёрзла, совсем сжалась в комочек. «Непостижимо». — Диан, давай-ка ее мне, — вот опять. Такое предложение звучит впервые. И Диана привычно теряется. Невозможно поверить, что можно зайти ещё дальше, показать новые грани заботы. А все ради чего? Альтруизм? Он ещё существует? — Но... — Мне не сложно, правда, — та самая улыбка, покорившая в первый день. Можно даже не смотреть. Марта с радостью принимает приглашение. Сосредоточенно топает, стараясь на потерять равновесие на подвижной сетке. Заливисто смеётся, оказавшись на заветных коленях. Ёрзает и констатирует со всей серьёзностью: — А у вас коленки стали мягкие, — даже в ладоши хлопает. И как тут поспорить? — Это все благодаря твоей маме, кормит меня хорошо, — улыбка. Марта хохочет, прижимается еще сильнее. Крутится в руках волчком, стараясь дотянуться до лица и заправить за уши выбившиеся пряди. Поцеловать в щеку, будто исподтишка. Улыбается, стоит Светлане только хихикнуть на такое губоуправство. Очаровательный ребёнок. И разве можно такой в чем-то отказать? Мысль, внезапно, приходит совершенно сумасшедшая. Хотя... Они же так делали, и мамуля была не против, и становилось теплее. — Диан, знаешь... — неловкость никуда не исчезает, но практическая польза: «Однозначно перевешивает. Надо брать себя в руки», — сейчас только сентябрь, а из окон уже дует. Дальше только хуже, и «экономить», — Света выразительно фыркает, — никто не перестанет. Давай, — выдох напоследок, — кровати сдвинем. Мы так делали когда-то.