Эпоха

Света просыпается затемно. Комната рябит силуэтами, пугает, и от них хочется спрятаться, зажмуриться, снова провалиться в небытие, где не будет накатывающей боли и холода, доводящего до зубовного перестука. А ещё тишины. Гнетущей, заставляющей ждать чего-то нехорошего. Там тоже сначала было тихо. Только ветер швырял в лицо колючие капли. От них можно было заслониться, но шея все равно как-то намокала, и мышцы сводило судорогой. Предупреждение. «Не послушалась», — зубы стучат ещё сильнее. Ноги колет от каждого движения. Онемели. Хочется, чтобы вдобавок онемели мысли. Пусть лучше будет монотонная боль — она быстро становится привычной — только не всполохи картинок. Пугало в рванине. Живое. Блестящее лезвие, горящее факелом. Ещё один сзади. Гул слов, которые Света так и не смогла разобрать. Грубые руки. Пальцы, крепко цепляющиеся за ткань: если взяли — не отдадут. Поглощающий холод и круги перед глазами. Аккурат, как брусчатка. Может, это была она? Шлёпок. От воспоминаний знобит. Спрятаться бы под одеялом с головой, чтобы никто не нашёл. Мамуля такое поведение ни за что не одобрит. Как это — только-только все наладилось, комнату дали, работа — а она собралась не пойми куда? Но тело становится совсем ватным, а ум будто выключается… «Устала», — дальше никак. Смарывающая темнота приходит очень кстати. И сквозь напряженный писк вдруг чувствуется что-то. Такое тёплое, осторожное. Которое укутывает одеялом до самого подбородка, осторожно подтыкает по бокам. Прикасается к оледеневшим пальцам, недовольно цокает и так шустро засовывает ладонь к бедру, будто делает это не впервые. «А говорят Бога нет». Потом становится ещё теплее. Что-то сверху. Но, наверное, это привиделось. Разум пытается сохранить сам себя. Света как-то читала про компенсацию. Ведь для шепота: «Сейчас нельзя мёрзнуть», — в реальности причин нет. А тем более такого ласкового и совсем близко. И если все же сон — как в мареве может чем-то пахнуть? А оно вот — не кажется: как на яву — картошка со жженым маргарином. Или кажется? — Тшш, спи, — и снова ладонь на лбу. «Так не хочется, чтобы все исчезало». *** — Маам, а тьотя Света точно крепко спит? Марта крутится рядом, заглядывает на кровать, внимательно смотрит на маму — старается не пропустить ни слова — дожидается кивка. А потом, как настоящая взрослая, деловито складывает руки за спину и с серьезным видом вышагивает по комнате, бормочет. Диане остаётся только вздохнуть — дочка вся в неё пошла: такая же серьезная, рассудительная не по годам, с поджатыми губками. А потом перехватить Светину кисть, переплести пальцы, надеясь, что они не одеревенеют снова. — Тшш, спи, — ладонь сама касается лба — проверить. Диане не нравится ни испарина, ни гримаса, то и дело безобразящая изящные черты. И слишком долгий сон, кажется, не настолько на пользу. Взгляд цепляется за нетронутый завтрак: «Даже не встала». — А почему Света не ест? — Марта хватает кружку, принюхивается, осторожно отпивает и почти с восхищением констатирует: — Слааадкий. — Сладкий, — Диана невольно улыбается, сжимает пальцы, чувствуя, что, кажется, кисть сжали в ответ. — А почему сладкий? Много сладкого есть вредно, нам Нина Акадьевна говорила. — Зато сладкое полезно, если очень сильно устал, — подозвать дочку поближе, пошептать на ушко и надеятся, что сотня «почему?» самоликвидируется: — А Света очень-очень устала. — Даже больше тебя? — Диана смотрит в большие глаза и уверенно кивает. Сейчас главное обложить Мартишу. — Гораздо больше. Она всю ночь на ногах была. — Совсем-совсем стояла? Даже не садилась? — девочка недоверчиво хмурится, привстает на цыпочки, чтобы рассмотреть соседку — обычно улыбающуюся, а сейчас лежащую в кровати и какую-то совсем серую. И верит. — Я буду себя тихо-тихо вести. *** За окном правит ночь. И Диане становится ещё страшнее. «Так и не проснулась. Это же… что-то не так? Это же не обычный сон? — хочется получить подсказку, помощь, которой ждать неоткуда. — Хоть к Анне иди!» — но в коридоре пустынно, от ветра звенит стекло в раме. Это на кухне. А дымоходный вой и того ближе, напоминает о печке. «Надо протопить. Может тогда будет не так холодно, и Света перестанет дрожать, — называть действительную причину страшно даже в мыслях. Лучше надеятся: — Война позади и тут все образуется», — а что каждая попытка Дианы встать заканчивалась болезненным стоном и сжатой до синевы ладонью… Это лучше выкинуть из головы. — Я сейчас вернусь, — Диана наклоняется совсем близко, шепчет в волосы и надеется, что сейчас получится, но стоит только попытаться высвободить ладонь… «Осенний листик», — такой же тонкий, качающийся на ветру и желто-зелёный. — Совсем же заледенеем, — в самую кожу, — Светуль, — Марту так можно было успокоить и в эшелоне, и на вокзале, и даже в лесу под полуночный вой. А Свету? Так делать нельзя, Диана знает, но исключительные обстоятельства… «Стоит пойти на сделку с совестью», — губы касаются виска, и на секунду кажется… улыбка? Несмелая, только самым уголком губ. Диане сперва кажется, что кажется, но когда Света совсем по-детски укладывается на бок, обнимает руку, будто это игрушка… Трется кончиком носа о кожу и тащит конечность поближе к груди, едва не опрокидывая. «Ребёнок, совершенный ребёнок», — даже больший, чем сопящая на соседней кровати Мартиша. — Дин, полежи, пожалуйста, — губы еле шевелятся. Диана замирает, доказывает себе, что вот это — точно кажется, но Света ползёт к стене, никуда не отпускает руку. И как быть? «Надо же подчиниться, наверное? Я лягу поверх одеяла. Поверх… Поверх… Поверх…»