Эпоха

Зима отвоевывает своё. Диана вслушивается в воющий ветер, хмыкает, когда перезвон капели вдруг прекращается: «Неужели сегодня без осадков?» — было бы неплохо. Пальто видно даже впотьмах: «Теперь единственное», — а может это Диана запомнила в комнате все до последней соринки. Слишком уж часто сон стал разрываться воспоминаниями. Глухой стук, боль, колющая затылок, прикушенные до крови губы. И когда удавалось вернутся обратно, в мерную тишину… как бы ни устала, какой бы тяжелой ни была голова — заснуть не выходило. Проще смотреть в потолок, на плафон, давно просящий побелки, на лампочку Ильича, качающуюся на проводе. «Розетка. Она же так называется? И не спросишь — Светке теперь не до этого», — вздох с соседней половины кровати. Словно в ответ. Уже не тяжелый, и без надсадного кашля следом. «Два одеяла помогли», — у Дианы никаких сомнений. — Динка? — ласковое прозвище срывается само. Совсем тихо, но Диана вздрагивает, отодвигается, стараясь сделать все правильно. «Незачем близко, теперь незачем», — подбирается, избегая шарящих рядом рук. Но Света упорно пыхтит, пытаясь вытащить вторую ладонь в плена одеял — запеленали, понимаете, на совесть! Но она упорна — найдёт, обязательно, и сожмёт в благодарность. Это ведь не показалось. Света отчетливо слышала дыхание: сначала сбивающееся, а потом совсем тихое. То, которое всегда хочется проверить — есть ли оно взаправду или пора проводить сердечно-лёгочную? Диана находится, и когда тёплые пальчики касаются ладони — вздрагивает, старается отползти ещё дальше, едва не падая с кровати. — Это ж… как можно? — Светлана подрывается, хлопает глазами, будто не веря в очертания — лежит тут в чулках и сорочке, непостижимо, — Динка! Хоть бы юбку оставила! — пыхтит, пытаясь стащить с груди слишком надёжный конверт. И ложится обратно, когда в голове начинает шуметь. «Рано», — остается только зажмуриться и повторять: «Дурочка… Дурочка… Дурочка!» — стараться не произнести вслух — Диана не поймёт, обидится и даже то, что есть, пойдёт прахом. И она, лежащая уже рядом — снова окажется через проход. Такого допускать не хочется. «Станет совсем холодно». — Свет, — шёпот почти в ухо, — не вставай, ладно? Ещё рано, кажется, — Светлана теряется окончательно: «Поползновения есть, а Дианка… лежит», — произносить боязно даже имя, и даже мысленно. Не испугать. «Руки лучше тоже держать при себе». — Дин, все хорошо, но закрутила, — смешок. Света дрыгается гусеницей, послушно прячет руки обратно. — Спасибо, тут тепло, очень, — тихая благодарность. Ответный смешок. Слишком отчетливый, и Света улыбается — чересчур широко для дружественной улыбки, кажется. Щеки горят сами собой. Это ведь почти как Ленка рассказывала о девичьем вечере, и сама прикрывала пылающее от смущения лицо — платья с разрезами до бедра, сигареты в мундштуках, алая помада на губах. Светлана тогда почти не поверила, но живо представила и сбежала. Отозвалось, нарисовалось перед глазами и, кажется… понравилось. Изящные девушки, блики свечей на тяжелых портьерах, заедающая пластинка с веселым мотивом, кажется французским. И застывшая посреди великолепия она сама. Теперь картинка стала ещё отчетливей. С тонкой фигуркой в струящемся шелке посреди зала, с листами в руках — декламирует. Слова не разобрать, остается только текучий голос. Сознание так живо представляет Диану там, что приходится зажмуриться: «Нет, нет, невозможно! Она же не… — и колотящееся сердце слышно в тишине, Света уверена. — Диана узнает», — приговор. … Только Диана прислушивается, поправляет одеяло, натягивает то до самой шеи, хоть за ткань приходится повоевать. — Светуль, пусти, промёрзнешь, заболеешь! — для полноты картины нужно только пальцем погрозить, но Диана поглаживает сжатые до судорог кулачки и укутывает, а Света послушно прячется почти с головой. Шепчет уже из глубины: — А как же ты? — замолкает, надеясь, что ее не услышали, и старается стать еще меньше, слыша ответное: — А что я, не замёрзну, или… — роковое. Сознание тут же придумывает тысячу последствий — уйдет, напишет донос, будет собрание, а дальше — как повезёт. Наверное, она это заслужила. Не стоило, — или к тебе предлагаешь? Одеял больше нет. Света уверена, что Диана театрально разведет руками и откажет. По-другому быть не может. — Предлагаю! — от возгласа на соседней кровати ворочается Марта, и Диана рефлекторно прикрывает рот рукой. Осторожно подносит ладонь к чужим губам, замирает. Поцелуй? Она ведь даже не касалась почти, а тут… потянулись. Обкусанные, с застывшей кровью, и совсем дрожащие. «Неправильно…» Но мозг только фыркает: «Все неправильно — и эвакуация, и Ленинград, и чужая постель, в которой ты разлеглась, голубушка. Может, к черту?» Диана соглашается: «Ничего не случится, наверное». … Объятия получаются слишком осторожными. Диана даже пытается сравнить… ничего. Ни мать, ни бабуля, ни Игнат. Может оно уже все забылось, а может и не было. Игнат все только за живот хватал, сигнал — сама ноги раздвигай, а то помогу. Мать шлепком посылала куда надо. А Света отодвигается к самой стене, ждёт пока размотают одеяло и сразу же прижимается, стоит Диане только накрыться. — Холод пустила, — шепчет куда-то в плечо, обнимает за талию: — Не против? — Диана обескураженно качает головой. Тепло. И Светка, кажется, уснула обратно. Засопела у самого уха, зарывшись в подушку, будто они так делают каждый вечер. *** — А как мы будем? — Света зарывается ещё глубже, прячется от выползшего солнца, и Диана тихонько смеётся. Ерошит кудряшки. Ей когда-то нравилось: учительница истории садилась поближе, выписывала все даты на один лист; ровным, на лютейшую зависть, почерком — Диана никогда не могла насмотреться — а потом опускала сухую ладонь на плечо и чеканила: «Будем повторять». А перед прощанием всегда гладила Диану по голове и, кажется, не хотела отпускать домой. Или это Диане не хотелось идти в опостылевшую хату. — Все придумаем, — Диана сама не понимает, почему говорит с такой уверенностью: тут на завтрак — только вчерашняя засохшая стряпня на подоконнике, хорошо, если не замерзшая, а надо найти пальто или… — в моем будешь ходить, — возражения не подразумеваются. Диана прижимается обратно. Пеленает, невесомо гладит. Хуже не станет. А если станет… «Пусть». — Мать-кукушка! В кого только уродилась?! Прооокляяяянууу! — голос матери звенит в ушах. Диана зажмуривается, трясёт головой: «Тебя не будет, не будет!» — замирает, чувствуя тёплые ладони на плечах. Те самые, которые притягивают и греют. Широко распахивает глаза, смотрит: это же, это же Светка, только уже не такая серая, хоть все равно маленькая, дрожащая ночным комочком. Это она теперь сама баюкает? — Мама! — Марта запрыгивает сверху с разбегу, хохочет, и Диана едва не давится: «Задумалась на свою голову». — А тетя Света уже отдохнула? — тянется ручками к одеялам и проворно заползает внутрь, — тепло! А почему не сказали? Я же мёрзну! — цепко смотрит поочередно, извивается ужом, распихивает ноги, устраиваясь поудобнее. А потом с видом генерала изрекает: — Всем спать! — Подчинимся? — озорное подмигивание. «Если бы только зналось…», — что Диана будет осторожно ерошить волосы, а засыпаться будет так… В глазах подозрительно щиплет: «Кто бы мог подумать?» — Света никогда не представляла бравого рабочего и пару-тройку резвых ребятишек, но и мечтать, что когда-то она вот так будет лежать. И любая катастрофа не будет казаться таковой. — В моем пальто пойдёшь, будем пока по очереди, а там… вдруг кто уезжать будет, — Диана повторяет специально: чтобы Света не сомневалась и не вздумала бегать в одном свитере. — А как же ты? — А мне бежать всего через дорогу, — то самое озорное подмигивание. «Все может быть так?» — Света не верит, но доверчиво приваливается к Дианиному плечу, прикрывает глаза, дышит. «Ничего не случится», — и пусть это не написали на первой полосе «Правды», но Диана крепко сжимает запястье, гладит прядки на макушке. — Не пойдёшь! — бормочет, тяжело вздыхая, только сильнее сдавливает пальцы. Свете хочется мелко закивать. Она и не собиралась. И о том что происходит — никак, даже не как Ленка на ухо. Это их тайна. Никто не узнает, что стало так хорошо.